God be with ye

      Джисок ехал в электричке.              Она покачивалась — мерно-мерно, так, что по ней можно было отсчитывать удары пульса. Люди в вагоне спали. Девушка по соседству то и дело клевала носом над книгой, пока окончательно не отложила её, устраиваясь вздремнуть. От незнакомки пахло духами с ароматом приторного цветения, но Джисок им не верил — за окном поднималась метель.              Электричка пыталась усыпить и Джисока, но он ей не поддавался. На душе царило удивительное спокойствие и пустота: из наушника на низком звуке что-то напевал лирический исполнитель, чьего имени Джисок не помнил. За окном с каждой пройденной минутой темнелось, и снежные пейзажи мрачнели, теряя свою чёткость. В вагоне включили свет, и когда Джисок прислонился лбом к холодному стеклу, то увидел в нём своё отражение. Ему казалось, что он даже здесь, в тёплой электричке, слышал завывание тоскливого ветра на улице.              Они устремлялись всё дальше вглубь северной провинции.              Джисок искренне наслаждался поездкой: было так приятно не торопиться и позволить себе ничего не делать. Вообще не иметь дел и поджимающих дедлайнов, заданий на ближайшие пару недель, каждое из которых нужно было выполнить как можно скорее и отправить преподавателю на почту с уважительной подписью в конце.              Мать была им сильно разочарована. Джисок знал это, и именно потому решил повести месяц-другой своего академического вне дома. Догадывался, что там бы на него изо дня в день давило невыразимое осуждение родных, закравшееся в холод тонких стен комнаты, которая служила ему личным укрытием всё детство. Даже невысказанное вслух недовольство разило, душило его каждый раз при встрече с матерью: взять академический в начале последнего курса обучения в одном из лучших университетов Сеула? Он даже не был девушкой, по глупой неосторожности оказавшейся в положении в дипломный год. Джисок просто… устал.              Все вокруг находили это нестоящей причиной, ведь всего через десять месяцев он мог бы закончить университет с отличием и считаться молодым перспективным специалистом в сфере технологий.              И кем был Джисок теперь? Неработающим студентом в академическом, взятом из дурацкой прихоти. Конечно, никто ничего не говорил, но он чувствовал, что все вокруг поставили на нём крест после этого решения. Мать считала, что он не сможет вернуться к жёсткому учебному ритму и бросит университет, в который и так уже было вложено достаточно. По её мнению, Джисок всего лишь должен был собраться, отвесить себе мысленную пощёчину и, стиснув зубы, закончить последний курс.              Но, по итогу, провалился даже на этом простом пути.              Весь последний год Джисок мучался от нехватки свободного времени и постоянной, хронической усталости. Несмотря на все эти факты, он плохо спал в своей маленькой съёмной квартирке без отопления. Кожа под глазами истончилась, залегли тёмные круги. Он побледнел и выглядел хуже, чем во время выпускных экзаменов в старшей школе, хотя спал тогда тоже не более пяти часов.              Джисок не помнил, когда последний раз находил время, чтобы заняться своими хобби. Он даже стал забывать, были ли у него хобби вообще: гитара с джойстиком покрывались пылью, плейлист уже давно не пополнялся новыми треками. Теперь он почти не следил за любимыми исполнителями и обновлениями. Вся жизнь его замкнулась в цикл учёба-подработка-дом.              И Джисока это очень пугало.              Когда он собирался в поездку, то пообещал себе, что весь месяц не будет задумываться об учёбе и притрагиваться к программам, однако всё равно взял с собой ноутбук. В тайне он тешился мыслью, что эти четыре недели вдали от столицы, университета и родных помогут ему быстро восстановиться, и он сможет вернуться к занятиям. Один пропущенный месяц был значительным, но всё-таки не слишком большим упущением.              Как бы то ни было, в глубине души Джисок, наоборот, боялся, что за весь месяц так и не прикоснётся к ноутбуку. Это подтвердило бы его давние опасения о том, что та профессия, то дело, которым он горел при поступлении четыре года назад, ему уже опротивело. Думать об этом не хотелось.              Электричка постепенно замедляла свой ход, и сквозь тьму сгустившегося вечера Джисоку удалось разглядеть бледные мелькающие постройки. Электронная панель сообщала, что температура на улице здесь достигалась минус пятнадцати градусов.              По вагону раздался привычный звуковой сигнал и женский голос из динамиков чётко объявил станцию, к которой они подъезжали. Джисок встал со своего места, случайно разбудив соседку и извинившись. Достал с верхней полки вещи и вышел в проход. Он не стал брать слишком много с собой в эту поездку и ограничился только спортивной сумкой со всем необходимым и гитарой в чехле. Надежда вновь заняться сочинением музыки, пока он не будет так обременён учёбой, всё ещё горела в нём.              Электричка замедлилась и наконец полностью остановилась. Двери издали мелодичный звук, прежде чем открыться и запустить в тёплый вагон сквозящий зимний ветер. Вместе с Джисоком на эту станцию вышли лишь ещё два человека, и двери закрылись за ними. Электричка двинулась, вновь набирая скорость и скрываясь в метели.              Джисок поднял взгляд: вокзал казался полутёмным и пустынным, неживым. Он был тут несколько раз будучи ребёнком, но запомнил окружающую местность только при свете дня. Теперь же она выглядела неприветливой и настороженной к чужим, хищной.              Он поправил лямку от чехла для гитары на плече и прошёл сквозь здание вокзала, оказавшись на окраине маленького городка. Перед вокзалом проходила дорога, ведущая к выезду из города, и периодически тут и там медленно сновали старые машины. Тех, кто вышел на станции вместе с Джисоком, видимо ждали, потому что они почти моментально сели в стоящие на парковке машины с работающими двигателями и уехали из этого неуютного места. Джисок остался один под тускло моргающим фонарём. Его здесь не ждал никто.              Он подошёл к пустующей автобусной остановке и стал ждать. Автобус должен был приехать через пять минут… Но остановка так и оставалась пустой и гнетущей, что через пять, что через десять, пятнадцать минут. Наконец Джисок смирился с мыслью, что, похоже, движение общественного транспорта приостановилось из-за поднявшейся метели. Он проверил телефон — было ровно восемь вечера.              Джисок встал на обочину проходящей трассы и решил попробовать поймать попутку. Это было немного рискованно, но и ночь на вокзале его прельщала мало.              Не прошло и десяти минут, как перед Джисоком остановилась подержанная тойота. Пожилой мужчина, годящийся Джисоку в дедушки, любезно согласился подвезти его со всеми вещами до нужной деревни. Молчание было неловким, когда они пробирались по заснеженным неровным дорогам, вздрагивая на каждой кочке, а метель била в лобовое стекло острыми снежинками.              — Я хотел добраться на автобусе, но он почему-то не пришёл, — начал Джисок, чтобы хоть как-то разбавить тишину между ними.              Старик усмехнулся:              — Такая погода, это и неудивительно. Автобусы частенько не делают поздние рейсы в нашей местности. — Джисок осторожно улыбнулся на эти слова. Его вдруг спросили: — Что ты, такой молодой, вообще забыл в этой глухой деревне? Там одни старухи, которые просто доживают свой век.              — Я приехал навестить бабушку, — не задумываясь, соврал Джисок, но был не так далёк от правды. Водитель хмыкнул, и на этом их разговор потух.              Через пять минут Джисока наконец-то высадили у тёмной остановки, на которой он бы и вышел, если бы автобусы сегодня ходили исправно. Тарахтя двигателем, старая тойота поехала дальше, оставляя его в одиночестве. Низкие покосившиеся домики смотрели на Джисока своими редко зажжёнными, голодными окнами, разглядывали с подозрением, не любя. Он вздохнул и побрёл дальше: ему нужно было добираться ещё полтора километра до противоположной окраины, чтобы оказаться у нужного дома. Мороз со снегом всё так же неприветливо колол щёки, а злой ветер трепал полы куртки.              Джисоку казалось, что деревня невзлюбила его почти сразу, но он никак не мог понять — за что именно?       

***

      Он почти начерпал полные ботинки снега, когда наконец-то добрался до дома. Руки замёрзли, покраснели, пальцы едва сгибались. Ханок бабушки холодно взирал на Джисока и разительно отличался от детских воспоминаний: опорные столбы из дерева ссохлись и покрылись глубокими трещинами, окна замылились, двор за низкой оградой из голых кустов выглядел неухоженным. Весь фундамент, на котором возвышалось строение, занесло снегом, и он едва проглядывался.              Ханок был нежилой, и Джисок прекрасно знал это, когда ехал сюда.              После смерти бабушки четыре года назад дом по завещанию перешёл ему, единственному и любимому внуку. Никто не удивился этому факту: Джисок всегда был близок с бабушкой Ханбёль, и она его нянчила. Мать не ладила с ней, любила вспоминать про свою безрадостную юность и ворчать на чужой старческий характер. Возможно, это действительно было так, но всё детство Джисока прошло в ласке бабушки, и он не мог думать о ней плохо.              Весть о смерти была большой потерей. Он даже не приехал на похороны: была середина ноября как сейчас, Джисок сдавал выпускные экзамены и просто не мог вырваться из замкнутого круга поступления в университет. Чтобы организовать похороны, в деревню мать поехала одна и пробыла там неделю, приводя в порядок все дела. На погребение бабушки Ханбёль собралось немного — лишь сдержанная дочь и несколько знакомых из местных.              По возвращении обратно в Сеул мать не выглядела убитой горем, а на вопрос о причине смерти лишь пожимала плечами и передавала слова деревенского врача: «старческое, у людей в её возрасте полно скрытых заболеваний, которые убивают внезапно».              Новость о том, что ханок по завещанию теперь перешёл Джисоку, была одновременно внезапной и ожидаемой. Все советовали продавать дом, избавляться от него как можно скорее, но Джисок цеплялся за ту память о бабушке, что ханок хранил в себе, и не хотел этого. Он обещал себе как-нибудь съездить сюда во время каникул или праздников, прибраться, поностальгировать о детстве, а потом и вправду выставить участок на продажу. Зачем ему старый разваливающийся дом где-то далеко в глухой деревушке северной провинции?              Так или иначе, времени приехать всё никак не выдавалось: сессии, контрольные точки, мероприятия и подработки, чтобы хоть как-то оплачивать съёмную квартиру. Только спустя долгих четыре года Джисок прервал этот порочный круг и оказался здесь — совсем один перед полузаброшенным ханоком.              Он ступил на крыльцо, и доски заскрипели под его весом, вторя тоскливому завыванию метели. Хотелось поскорее оказаться внутри, поэтому Джисок торопливо нащупал ключ в кармане и повернул в замочной скважине на два раза — так всегда запирала дом бабушка. Дверь поддалась нехотя, примёрзнув к раме. Джисок быстро заскользнул внутрь с вещами и выдохнул, опустил сумки на пол.              Внутри было пыльно, промёрзло, но хотя бы не ветрено.              Джисок нашёл по старой памяти на стене выключатель и щёлкнул им. Свет не загорелся. Ни на первую, ни на вторую попытку.              Прекрасно.              Он смутно подумал, что чего-то такого надо было ожидать, и завтра стоит разобраться с счётчиком, возможно, всё дело было в нём. Пока приходилось довольствоваться лишь фонариком на телефоне.              Джисок не стал разуваться, только стряхнул снег с обуви у входа — на полу всё равно было пыльно, грязно. Он обошёл в полутьме дом, почти не узнавая его таким: молчаливым, неприветливым, заброшенным. В детстве это место ассоциировалось с совершенно другими чувствами, воспоминания были тёплые и приятные. Окажись он маленький сейчас тут, точно решил бы, что за каждым углом таятся призраки: раньше он их до жути боялся.              А призраки и вправду таились здесь даже для взрослого Джисока, только уже иные — призраки прошлого.              Ему казалось, что в скрипе половиц под ногами, в звуках старого дома он слышит шаги бабушки, её тяжёлые вздохи в соседней комнате. Он почти ожидал услышать звон тарелок на кухне, и увидеть её саму на привычном месте за плитой, но там было пусто, как и во всём доме.              На Джисока вдруг в полной мере накатило осознание того, что бабушка Ханбёль действительно умерла и теперь никогда вновь не позовёт его ласковым именем. Сердце от этой мысли сжалось, заскулило.              Он не знал на каком именно месте была захоронена бабушка, но надеялся, что местное кладбище не настолько огромное, чтобы заплутать там среди могил. Отдать дань любви и посетить надгробие, которое он даже не видел вживую, было ещё одной скрытой целью этой поездки.              Джисок прошёл в две главные комнаты, которые были на уровень выше кухни и прихожей из-за устаревшей традиционной системы отопления — ондоли, которая встречалась только в таких глухих деревеньках. Печь никто уже давно не растапливал и пол был мёртвенно-холоден, когда Джисок по привычке уселся на своём любимом месте за низким столиком и огляделся.              Мать не заморачивалась с продажей или выносом в мусорные баки вещей бабушки, и многое осталось на своих местах почти таким, как это запомнил Джисок. Пыльные статуэтки, семейный алтарь в углу с обгоревшими свечами и выцветшими фотографиями родственников. Высушенные и подвязанные на стене за растянутую нить пучки трав. Он подошёл к одному и осторожно потрогал. Пучок осыпался крошками пересушенных листьев. В воздухе смутно-знакомо запахло пылью и пряной травой. Уголки губ Джисока чуть приподнялись.              Он зажёг свечи на семейном алтаре и помолился за усопших родственников. Не всех на фотографиях он застал при жизни, но по рассказам бабушки имел представление о каждом. Эти давно усопшие жизни передавались как невидимая семейная реликвия.              Джисок не стал тушить свечи и при таком тусклом подрагивающем свете достал из сумки сэндвич, купленный в круглосуточном у вокзала, съел его, пережёвывая холодный хлеб и начинку. На привычном месте нашёл свой старый футон и улёгся на него прямо в верхней одежде, сняв только обувь.              Было холодно, а футон пах детством Джисока, проведённым у бабушки — невыразимым, но таким родным запахом, который навевал счастливым беззаботным прошлым и заставлял сердце сжиматься от ностальгии.              Джисок и сам не заметил, как уснул.       

***

      Проснулся он ближе к полудню, когда солнце уже начало выплывать из-за горизонта к самой высокой точке. Было зябко. Джисок облизал сухие губы и поднялся с футона, растирая предплечья. Несмотря на то, что он решил спать прямо в верхней одежде, это не сильно уберегло его от пронизывающего холода. При выдохе изо рта вырывались полупрозрачные облачка пара, и каждая вещь здесь, казалось, дышала и веяла морозом — пол, стены, футон. Низкий столик, окна и все-все статуэтки.              Тело тоже поддалось местному окоченению, стало каким-то деревянным, полуонемелым. Джисок поспешил встать и надеть обувь, расходиться, наматывая круги по небольшим комнаткам, чтобы хоть немного согреться. Он решил, что первым делом надо было разобраться с электричеством и водоснабжением, которые, наверняка отключили ещё пару лет назад в пустующем ханоке из-за ненадобности.              Опасения Джисока быстро подтвердились, когда он вышел на улицу и убедился, что дело было не в счётчике. Пришлось рыться в пыльной папке с документами, искать договоры и звонить в местные компании. Всё это заняло почти час — не так Джисок рассчитывал провести своё первое утро в доме бабушки, но ему хотя бы удалось добиться обещания того, что воду и свет подключат уже к сегодняшнему вечеру.              Наконец он выдохнул и впервые обратил внимание на местность при свете дня. Погода была удивительно хорошей: утро после вчерашней метели выдалось звеняще ясным и морозным, без единого облачка на небе. Сухой снег под ногами бодро хрустел и поблёскивал тысячей снежинок. Стояла приятная тишина, который никогда не было и быть не могло в Сеуле. Джисок решил немного пройтись.              Наполовину заметённая снегом широкая улица слепила глаза. На девственном свежем покрове ещё не было следов, и Джисок чувствовал себя то ли первооткрывателем, то ли вандалом, нарушающим своим присутствием и шагами эту безмолвность.              Ханок бабушки располагался на самой окраине, и чем дальше Джисок шёл по улице, тем меньше становилось домиков — деревня плавно перетекала в лес. Туда он решил не соваться и пошёл обратно, оглядываясь по сторонам. Тёмные окна старых, покосившихся домов провожали его почти живым взглядом, от которого было неуютно. Людей не было и только вдали у центра деревни из пары десятков ханоков поднимался дым, поэтому Джисок справедливо посчитал, что на его улице, по крайней мере сейчас, зимой, никто больше не жил.              Голод вскоре вынудил вернуться домой. Джисок наполовину опустошил коробку с печеньем, запив всё это водой. Электричества до сих пор не было, а его скудные запасы еды кончались.              Он проверил телефон, но связь в доме была плохая. Тогда Джисок решил дойти до центра, где по детским воспоминаниям раньше располагался маленький местный магазин: закупиться хоть какими-то продуктами явно стоило.              На улице связь ловила лучше, и Джисоку наконец-то пришли два непрочитанных уведомления — сообщения от мамы и старосты их группы. Мама написала ещё вчера вечером, сухо поинтересовавшись, как он добрался, а староста — совсем недавно с вопросом, где он. Джисок смутно вспомнил, что сегодня в университете должно было проходить мероприятие с обязательным присутствием всех студентов последнего курса.              Матери он ответил, что добрался до дома бабушки и всё у него хорошо (что, конечно, всё-таки разнилось с реальным обстоятельством дел), а старосте просто переслал своё заявление об академическом отпуске, который он оформил буквально на днях. Джисок не хотел разводить из этого какую-то новость, чтобы не получать ещё больше осуждения теперь уже от одногруппников, поэтому проделал всё быстро и без лишних слов. Только мать знала о его предстоящем решении последний месяц и всячески пыталась отговаривать, но в конце концов у неё это не вышло — Джисок оказался здесь.              Он спрятал мобильник поглубже в карман, потому что заряда оставалось немного. Не хотелось так глупо сажать единственный источник связи на морозе.              Путь до центра Джисок преодолел всего за пятнадцать минут и затих: здесь всё казалось живее и уже больше походило на старые воспоминания. Из низких труб поднимался дым от печи, окна домов не выглядели бездушно-голодными и за покрывшимися инеем стёклами мелькали силуэты.              Джисок с шумом выдохнул и толкнул дверь магазина. На ней любезно на листке бумаги от руки кто-то написал часы работы.              Лицо обдало теплом. Джисок прокашлялся и огляделся: магазин как таковой находился в переделанном и чуть обновлённом доме и мало походил на сетевые круглосуточные в городах. Здесь так же, как и в детстве, до сих пор был небольшой, но достаточный ассортимент продуктов. Всё казалось маленьким, тесным, явно указывающим на то, что хозяину магазина с трудом удалось уместить все прилавки в одной небольшой комнатке.              Первое живое, на что Джисок натолкнулся в этой богом забытой деревне, были глаза — светло-карие с близким к европейскому разрезом. Потом — удивлённое лицо и длинные волосы: чуть не влетел в парня, выходящего из магазина. Они успели обменяться растерянными взглядами, прежде чем дверь за незнакомцем с мягким стуком закрылась. Джисок рассеянно коснулся кончиков своих волос, уже щекочущих выпирающий в основании затылка позвонок.              На самом деле, он даже и не подозревал, что здесь ещё может жить кто-то его возраста. Раньше, когда Джисок приезжал на летние каникулы к бабушке, детей на улицах было гораздо больше, и у него всегда получалось до отъезда завести себе пару-тройку друзей. Однако за столько лет население не только сократилось в два раза, но и практически изжило само себя: все местные с хоть какими-то целями в жизни уехали в города покрупнее, а дети выросли и отправились учиться в миллионники. Зимой в холода в деревне и подавно замирала жизнь — водитель нисколько не преувеличивал, когда сказал, что только старухи здесь доживали свой срок, покинутые и одинокие.              Увидеть искру молодости было сродни чуду.              Джисок проводил удаляющуюся фигуру незнакомца сквозь мутное, запотевшее окно магазинчика и наконец обратил внимание на прилавки: на него с любопытным прищуром смотрела пожилая женщина за импровизированной кассой.              Он узнал её почти сразу — Хан Чонджа, подруга бабушки, нянчившая его ещё в детстве во время пребывания в деревне. Она мало изменилась, только постарела за эти годы: морщины стали глубже, рельефнее, на лице появилось больше возрастных пятен, глаза выцвели, поблекли. Даже так эта женщина всё равно вызывала приятные воспоминания прошедшей беззаботности. Джисок подошёл ближе и улыбнулся:              — Здравствуйте, аджумма. Вы помните меня?              Чонджа, казалось, призадумалась в попытке вспомнить: складка между бровей стала ещё отчётливее, губы поджались. Джисок попытался подсчитать, сколько ей сейчас было лет, но не знал точного года рождения и мог лишь предполагать, что она размянула уже семдьмой десяток.              Он решил помочь:              — Я Джисок, Квак Джисок. Мою бабушку звали Ханбёль, она умерла несколько лет назад.              Чужое лицо прояснилось, морщины чуть разгладились, а в глазах промелькнуло узнавание.              Тонкие, сухие губы сложились в подобие улыбки, а хриплый голос — в слова:              — Джисок-и... Ты наконец-то приехал.              В сердце у него разлилось патокой тепло и любовь, он чувствовал себя счастливым и совсем немного — пьяным.       

***

      Чонджа взяла перерыв на обед на полчаса раньше, отмахнувшись от волнений Джисока, закрыла магазин и повела к себе домой. Её ханок располагался всего через улицу рядом с центром, и когда они зашли внутрь, их обдало теплом и запахом растопленной печи. Это навевало воспоминаниями.              Джисок наконец-то впервые за целые сутки снял куртку и разулся, чувствуя почти обжигающей тёплый пол под ногами. Они уселись за низкий столик, и Чонджа разлила травяной чай по кружкам. Было тихо, уютно, через окна проглядывали яркие лучи солнца, а чай оставлял ягодное послевкусие на кончике языка. На душе царило умиротворение.              Чонджа придвинулась ближе и заглянула ему в глаза с улыбкой:              — Ну что, Джисок-и, рассказывай, как у тебя жизнь? Как мама поживает? Всё у вас хорошо?              — Нормально, — он чуть поморщился и отпил из кружки. Про мать и жизнь в Сеуле сейчас хотелось думать в последнюю очередь, поэтому Джисок не стал вдаваться в подробности: — Я уже на последнем курсе, в будущем буду работать с компьютерами, но пока взял академический. Хочу немного перевести дух перед дипломом. Мама, как всегда, работает, на жизнь особо не жалуется, не беспокойтесь, — снова глоток, и обжигающий кончик языка кипяток.              — Академический? — пожилая женщина нахмурилась и коснулась старого потемневшего браслета из бус на запястье — он бодро звякнул.              Джисок вздохнул, поняв, что этого вопроса избежать не вышло:              — В университете очень большая нагрузка, мне тяжело справляться, особенно на последнем курсе, поэтому я взял небольшой перерыв. Хочу немного привести мысли в порядок и сделать паузу, а после нового года уже снова вернуться к учёбе. Пока вот решил навестить деревню и могилу бабушки. Я даже не смог вырваться тогда на её похороны: сдавал экзамены.              Джисок перемешал звонкой ложкой чай на дне кружки и вновь посмотрел на Чонджу: во взгляде её что-то переменилось, стало более мрачным, даже холодным. Она моргнула и этот тяжёлый клубок мыслей сменился толикой скорби, её морщинистая грубая рука коснулась тыльной стороны ладони Джисока, заботливо огладила:              — Наверное, это было для тебя ударом, Ханбёль так внезапно отошла на тот свет, никто этого не ожидал.              — Я просто хочу надеяться, что она не мучалась в одиночестве, когда это с ней случилось, — Джисок опустил взгляд в кружку, на дне которой плавало несколько чаинок. Голос немного дрогнул на последней фразе, глаза начало пощипывать от подступающего горя. Он проморгался. Рана, нанесённая так давно, вдруг вновь начала кровить, стоило её потревожить. Непонятный озноб внезапно охватил тело, откуда-то повеяло плесенью и ветхостью. Джисок мотнул головой, и это наваждение кануло в лету, запах исчез.              Чонджа ласково похлопала его по плечу:              — Если мне не изменяет память, врач сказал, что это была быстрая и безболезненная смерть. Такой можно только позавидовать, будучи в возрасте и с нашим-то букетом заболеваний, — в её хриплой речи проскользнула светлая грусть и утешение. Джисок закусил губу и на мгновение прикрыл глаза, втягивая воздух: пахло сладкими травами, стариной и совсем немного пылью. Растопленной печью с проблеском горечи дыма, ветхим деревом. Он с лёгкостью мог представить, что сейчас рядом с ним сидела не Чонджа, а его бабушка, но не стал тешить себя такой мыслью и открыл глаза. Где-то в соседней комнате ритмично тикали часы, отсчитывая секунды, минуты. Чонджа всё также продолжала смотреть на него с сожалением, как на сироту, потерявшего родителей. Джисоку этого не хотелось: он стряхнул остатки горечи, и попытался сменить тему на что-то более нейтральное.              — Аджумма, а вы знаете того парня, который выходил из магазина, когда я зашёл? Мне казалось, что тут не живёт никто моложе кризиса средних лет...              Чонджа улыбнулась на его шутку, слабо посмеявшись:              — Ты, наверное, хотел сказать, что в нашей деревне живут одни старики да старухи? В общем-то, так оно и есть, чего уж говорить, не молодеем ведь... Тот мальчик, его зовут Джуён. Он вроде бы твой ровесник, я его ещё вот таким помню, — старушка подняла руку не очень высоко над полом, показывая, насколько маленьким она знала Джуёна в своё время.              — Он до сих пор не уехал отсюда? — Джисок откусил от печенья, и оно посыпалось крошками на стол. Сладкое тесто было жёстким, безвкусным. — Даже не поступил в какой-нибудь университет в соседнем городе?              — Нет, — Чонджа покачала головой. — Джуён решил остаться здесь и заботиться о бабушке: старушка Мёнсук совсем плоха в последнее время, почти не выходит из дома. Суставы, — пауза со значением, — всю жизнь портят в нашем возрасте.              — А ему не одиноко здесь?              — Одиноко? — удивилась она. — Нет, конечно, мы все тут любим Джуёна.              Их разговор плавно перетёк в другое русло: о жизни в деревне, недавних изменениях здесь, учёбе Джисока и его ближайших планах. Они придались воспоминаниям о ностальгическом прошлом, но даже когда Джисок оказался на улице и солнце уже клонилось к закату, он всё никак не мог выкинуть из головы Джуёна.              «Не одиноко ли ему здесь?»              «Да ты что? Ни разу».              Но Джуён не выглядел ни на одно «ни разу» в словах Чонджи.       

***

      Закат касался лучами чистого покрова снега, уже нарушенного чьими-то следами, когда Джисок медленно брёл до бабушкиного ханока. Красное солнце ласкало лицо, и едва ощутимое призрачное тепло грело кожу.              Темнелось рано.              Электричество и водоснабжение к его приходу уже работали, и Джисок заглянул в старую поленницу. Она была почти полная, и количества заготовленных дров хватило бы на целую зиму.              Он попытался вспомнить то, чему его учила бабушка в детстве, и натаскал две охапки к печи у кухни, растапливая её. Дрова трещали и тлели, огонь трепетал и норовил лизнуть обжигающим языком пламени. Джисоку было хорошо.              Действительно, было.              Провозившись с дровами минут пятнадцать и добившись того, чтобы поленья занялись сильным огнём, Джисок принялся за готовку ужина. Он поставил свистеть на плиту старый чайник, давно покрывшийся накипью и не отмывающимися пятнами, и после разбил на сковородке два яйца и сделал себе омлет с овощами. Ондоль к этому времени разогрелась, дрова в печи превратились в тлеющие жаром угли и пол в крохотной гостиной постепенно начал нагреваться. Лента в соцсетях грузила медленно, уведомления о новых непрочитанных сообщениях больше не всплывали, поэтому Джисок нашёл в стопке книг потрёпанный научный журнал из тех, что родители покупали ему в детстве, чтобы занять, и начал пролистывать его, скрашивая свою скуку за ужином.              Факты десятилетней давности с выцветшими картинками, которые пестрели на тонких страницах, умиляли и заставляли Джисока улыбаться время от времени. Он снял свитер, когда дом нагрелся до такой степени, что в маленьких комнатах стало жарко. Тепло и сытная еда спустя полуголодные сутки в холодном ханоке разморили его. Джисок отставил пустую тарелку из-под омлета, погасил свет везде, кроме маленького ночника, и завалился на футон, стянув джинсы.              Тусклый свет ночника падал на глянцевые страницы журнала, создавая блики и отсветы; Джисок клевал носом, стараясь не заснуть, но в конце концов покорился усталости, стоило только на несколько секунд прикрыть глаза и устроиться чуть удобнее.              Джисок заснул. Заснул и весь старый ханок на окраине.              Следующее утро принесло ещё один ясный солнечный день и лучи света, лижущие голые рёбра. Угли в печи уже давно погасли, и пол остывал, постепенно хладея всё больше. Становилось зябко.              Джисок поморщился и вновь спрятал под одеяло ногу, которую вытащил, когда ночью стало жарко. Он пошарил рукой рядом с собой и поспешил натянуть обратно свитер и джинсы с носками, чтобы не прозябнуть. Надо было поскорее вновь натаскать охапку дров с поленницы, растопить ондоль и помыть грязные тарелки, которые ждали его на столе со вчерашнего вечера.              Решив, что сохранение тепла в доме важнее, Джисок отложил на время утреннюю рутину и, одевшись, вышел спросонья на улицу. Лицо его тут же обдал крепкий мороз. Была высокая влажность, и каждый вздох проходился по горлу лёгким неприятным ощущением. Джисок зевнул и, прежде чем уйти на задний двор за поленьями, бросил взгляд на улицу. На чистом покрове снега виднелась вереница свежих следов, проходящих мимо его дома и направляющихся в сторону леса. Это казалось любопытным, но он не стал утруждать себя загадками с утра пораньше и решил окунуться в быт. В конце концов, печь сама себя не растопила бы…              Уже перемывая посуду в раковине, Джисок радовался, что несколько лет назад, когда у бабушки Ханбёль появились проблемы с коленями, они наняли работников из местных прокопать скважину и сделать в доме водоснабжение. Не будь его, ежедневных походов в центр деревни с бутылками к колонке было бы не избежать. Даже не самый лучший напор из крана был лучше, чем ничего.              Какое-то мелькание за окнами привлекло внимание Джисока. Он закончил с посудой и стряхнул влагу с рук, подойдя к окну. Вгляделся в белоснежное марево. Там, за стеклом, на котором расцветали узоры инея благодаря крепкому морозу, виднелась полузнакомая фигура, пробирающаяся из леса и протаптывающая уже новую дорожку следов. Джисок прищурился, вглядываясь в тёмный пуховик, а потом чуть улыбнулся самыми уголками губ.              Джуён. Это был Джуён.              Он что-то нёс в старом белом пакете с логотипом популярного круглосуточного.              Любопытство, так давно не прожигавшее Джисока, вдруг снова наполнило его почти непреодолимым желанием поскорее одеться и выбежать наружу, заговорить с Джуёном.              Он одёрнул себя, потому что сама только мысль через пару секунд показалась абсурдной.              Джисок вздохнул и уже в который раз за утро взял в руки телефон. Был полдень, но ему со вчерашнего дня так никто и не писал, никто не интересовался им. Тоска от одиночества и нехватки общения жалобно потянула в грудине, и беспричинное знакомство в глухой деревне с ровесником вдруг показалось не таким уж и глупым порывом.              Он быстро накинул куртку, натянул на ноги ботинки и выбежал на улицу, хлопнув дверью. Джуён, проходящий мимо следующего дома, вздрогнул от резкого звука в таких тихих места и заоглядывался, ища источник. Увидев приближающегося Джисока, он сначала сделал несколько шагов вперёд по инерции, но потом всё же затормозил, дожидаясь.              — Привет, — сказал Джисок, останавливаясь и чуть переводя дыхание. Снег бодро скрипел под подошвами его ботинок, а щёки от холода уже начинало припекать.              — Привет, — неуверенно ответил Джуён и шмыгнул носом. Его карие глаза с настороженностью, но затаённым интересом изучали. Джисок же в свою очередь наконец смог разглядеть чужое лицо не смазанным впечатлением: острые щёки и волевой нос, необычный разрез глаз и отросшие тёмные волосы. Джуён казался диковинкой на фоне местных уныло-закостенелых пейзажей.              Джисок попытался напрячь память, но не смог вспомнить никого по имени Джуён в детстве. Это значило, что до этого раньше им никогда ещё не доводилось встречаться.              — Я видел тебя вчера, — начал Джисок, — в магазине. Хотел познакомиться. Здесь особо не водится людей моего возраста, насколько мне известно, — и слегка улыбнулся.              Уголки губ Джуёна слабо дрогнули. Он потёр предплечье:              — Оно и не удивительно, — в голосе его сквозил явный грубый диалект, который Джисок привык слышать только от местных старушек, но никак не от людей его поколения. Это казалось забавным и необычным — не в плохом смысле.              — Я Джисок.              — Я знаю, — Джуён повёл плечом и всё-таки улыбнулся на его удивлённый взгляд. — Уже все в деревне знают, что приехал внук Ханбёль-аджуммы. Тут не так уж и много тем для разговоров, а это — что-то новенькое. Я, кстати, Джуён.              Джисок пожал чужую руку в перчатке и прикусил язык, чтобы не ответить, что он тоже уже заочно знаком с Джуёном.              Было холодно, и они продолжили идти, чтобы хоть как-то согреться. Джисок про себя отметил, что Джуён был выше него, но не значительно.              — Мне всё интересно, — вновь нарушил звенящую тишину зимы он. — Что ты делал утром в лесу? И что у тебя в пакете? Если не секрет, конечно.              Джуён на мгновение замешкался, остановился, но после открыл пакет и показал содержимое:              — Я ходил в лес. За ягодами.              Джисок с любопытством сунул нос в пакет и в самом деле нашёл на его дне пригоршни красноватых морозных ягод вместе со снегом.              — Я, конечно, слышал о том, что зимой растут ягоды, но впервые вижу, чтобы их действительно собирали.              — В таких ягодах очень много витаминов, а бабушка снова простудилась, — Джуён в очередной раз шмыгнул носом и после непродолжительной паузы посмотрел вниз, прибавив: — Да и я похоже теперь не так далёк от этого состояния.              Джисок проследил за чужим взглядом и наконец-то обратил внимание на то, что все ботинки Джуёна были в снегу.              — У тебя обувь вымокла?              — Ага, вместе с носками. По моим расчётам сугробы должны были быть меньше.              — Пойдём, — Джисок несильно потянул за рукав чужого пуховика. — Я совсем недавно растопил ондоль, полы тёплые. Мы не так уж и далеко отошли.              Джуён начал отнекиваться, но в конце концов с неохотой сдался. Они развернулись и пошли обратно. Джисок быстро проверил телефон, но новых сообщений там не было: сейчас это казалось пустяком, когда он смог затянуть к себе в гости почти полного незнакомца.              Переступить порог для Джуёна оказалось нелёгкой задачей, и он долго мялся на входе в некоторой неловкости, пока Джисок не попросил его не запускать холод. Только с этими словами Джуён сумел втолкнуть себя в дверной проём и осторожно закрыть дверь, осматриваясь. Джисок пошутил, уже гремя кружками и ставя чайник на плиту:              — Ты что? Неужели боишься чего-то?              Он ожидал, что Джуён пошутит или смутится, но тот стянул шапку и честно признался:              — На самом деле, да. Этого дома. Он пугает меня.              — Почему? — Джисок на секунду замер и оглянулся.              — Он выглядит таким пустым и неуютным каждый раз, когда я прохожу мимо него в лес. И здесь пару лет назад умерла Ханбёль-аджумма… Мне всегда казалось, что тут водятся призраки, — Джуён наконец-то разделся, и Джисок выдал ему тёплые вязанные носки из своих запасов, а потом показал, куда лучше поставить обувь, чтобы она быстрее высохла.              — Это всё глупости: я провёл тут две ночи и не увидел ещё ни одного призрака, — Джисок разлил по кружкам кипяток и поставил их на низкий столик. Они оба опустились на пол. Джуён не стал с ним спорить и только пожал плечами:              — Может быть, — и сделал небольшой глоток чая.              Джисок огляделся, но не нашёл в ханоке бабушки ничего таинственного и мистического, даже наоборот — тот навевал ему сладкими детскими воспоминаниями с чуть горьким послевкусием при мысли о том, что далёкие счастливые времена уже ушли безвозвратно.              Они проговорили долго, гораздо дольше, чем кто-либо из них ожидал. Сначала Джуён зажимался и говорил мало, но в конце концов пообвыкся и стал живее. Иногда речи его становились эмоциональными настолько, что Джисок ничего не понимал за стеной диалекта и хихикал, когда Джуён расстраивался из-за необходимости повторять всё сначала.              Из всего рассказа Джисок вдруг понял, что совсем не завидует чужой жизни в таких живописных, но до жути глухих местах.              Джуён оказался на попечении бабушки Мёнсук довольно рано: сразу после того, как его мать умерла от рака. Отца он и подавно не знал. К жизни в маленьком селении Джуён довольно быстро привык, особенно когда это стало не выбором, а его новой реальностью. Лето было жарким, зимы — жгуче-холодными, но жизнь здесь всегда кипела и не заставляла скучать. В семь лет наступила пора идти в школу и с тех пор он каждое утро буднего дня садился на автобус до соседнего городка. Так и прошли следующие двенадцать лет его учёбы в небольшом классе, насчитывающем едва ли дюжину человек, пока родная деревня всё пустела и становилась безлюднее.              — На самом деле, раньше я этого почти не замечал, — признался Джуён, когда в руках у него остывала уже вторая кружка чая. — Большую часть дня у меня занимала учёба, а в свободное время я помогал бабушке. Общения как-то хватало и в школе...              — А потом?              — Потом? — Джуён немного притих и задумался. — Потом был выпускной. Все разъехались по городам покрупнее, а я — остался, — губы его сложились в усмешку, но она была вовсе не весёлой. Скорее — горькой.              Когда ты живёшь в периферии без огромных амбиций, а из близких у тебя только бабушка пенсионного возраста, шанс вырваться в более успешную жизнь кажется призрачнее с каждым прожитым днём. Джуён это понимал прекрасно, несмотря на все многочисленные пожелания ему от знакомых выбраться из этого захолустья. Он никогда сильно не преуспевал в учёбе, и больше интересовался вокалом и спортом, но это ценилось мало. Они жили на одну скромную пенсию бабушки и его заработка с временных подработок, но этого было мало на учёбу даже в небольшом университете. Да и будь у них деньги, Джуён не мог переехать один, бросив Мёнсук, особой любовью привязавшейся к дому, в котором родилась, выросла и прожила всю свою жизнь.              По какой-то прихоти судьбы Джуён почти с самого своего рождения был обречён на то, чтобы прозябать молодость здесь, среди загибающихся от старости и морозов жителей. И не то, чтобы у него было много возможностей выбраться из этого замкнутого круга.              Он даже не стал пытаться куда-то поступать, чтобы не разочаровывать надежды бабушки: выпускные экзамены были сданы на средний балл, которого не хватало на бесплатное поступление, а оплату учёбы они бы не потянули. На него ругались, много — за то, что он даже не предпринял попытку, не подал заявку ни в один захудалый университет. Джуён стойко вынес все упрёки бабушки, объяснив это исключительно своим решением, и выдохнул, когда период поступления прошёл. Всё вернулось на круги своя, только теперь не было учёбы: он полностью погрузился в заботу о стареющей Мёнсук, ведении хозяйства и поиске подработок.              — А ты сам, — Джисок облизал пересохшие губы и осторожно заглянул в чужие глаза, — хотел бы поступить и выбраться в большой город?              Джуён потупил взгляд в стол и помолчал с минуту, так что Джисоку уже начало казаться, что он не ответит.              — Хотел, — всё-таки признался Джуён и подпер щёку ладонью. — Но теперь это уже бессмысленно и осталось в прошлом. Я просто... Стараюсь не задумываться над такими вопросами.              У Джисока сердце разрывалось за него. Он бы никогда не сказал, что родился с золотой ложкой во рту и счастливой семьёй, но у него не было препятствий для занятий программированием, которым он в своё время горел, и основательной подготовке к экзаменам. Джисок просто не мог не поступить хоть куда-то. Он был ровесником с Джуёном с разницей лишь в девять месяцев, но чужая жизнь... Она была совершенно другой.              Через пару часов Джуён засобирался, когда убедился, что его носки и ботинки окончательно просохли на тёплом полу. Ему ещё надо было набрать воду на колонке, позаботиться о Мёнсук и уйти на другой конец деревни, чтобы помочь кому-то наколоть дров.              Джисок стоял в прихожей, наблюдая, как его гость собирался, поплотнее натягивая ворот свитера и застёгивая пуховик на все пуговицы. Когда Джуён уже хотел взяться за ручку двери, он вдруг вспомнил:              — Подожди! — сбавил тон голоса, сам испугавшись своего порыва. — Я хочу сходить на местное кладбище и навестить могилу моей бабушки, но не знаю где она захоронена. Ты можешь мне помочь?              Джуён замер, чуть приоткрыв рот, но так ничего и не сказал. Было видно, что он метался и никак не мог решится, но в конце концов с шумом выдохнул, соглашаясь:              — Хорошо. Я отведу тебя на её могилу. Но стоять там с тобой не буду. Не люблю кладбища, — Джуён передёрнул плечами, будто бы ему стало неуютно и промёрзло только при одной мысли о могилах.              — Почему? Хотя стой, дай угадаю, — Джисок лукаво прищурился, неожиданно развеселившись и пустившись в лёгкие поддразнивания. — Из-за призраков, да? Боишься их встретить там?              — Прошу, не смейся, — Джуён кивнул, смутившись, и щёки его скромно заалели. Джисок сжалился и не стал долго издеваться: с Джуёном ему было легко, возможно, даже слишком, раз он начал позволять себе такие дружеские подтрунивания.              Фыркнул, отсмеявшись:              — Когда мне завтра к тебе прийти, чтобы мы пошли на кладбище? В двенадцать будет удобно?              Джуён замахал руками:              — Нет-нет, я сам за тобой зайду в полдень. Моя бабушка, она... Не очень любит чужих в доме. Старый человек, сам понимаешь.              Джисок не стал спорить, он понимал. Ханбёль в последние годы жизни была в довольно преклонном возрасте, и по всей видимости её начал одолевать старческий маразм и деменция. Джисок хоть и не виделся с ней вживую в последний год перед смертью, но регулярно переписывался в мессенджере и созванивался. Всё было хорошо, но иногда... Она писала странные вещи, и могла прислать Джисоку несколько десятков неразборчивых сообщений за ночь. Он очень беспокоился в такие моменты и переживал, как она там справляется одна в глухой холодной деревне, но каждый раз мать заверяла его, что такое рано или поздно случается со всеми стариками и они вряд ли чем-то смогут облегчить её состояние, только расстроятся больше.              У Джисока до сих пор была история всех сообщений, и он иногда перечитывал их в болезненной ностальгии и тоске. Единственное, что пугало Джисока больше всего — последние сообщения от бабушки, видимо присланные ему в один из приступов помутнения рассудка. После них она больше не выходила на связь, и именно это стало причиной тревоги. Мёртвую Ханбёль нашли не сразу, только спустя предположительно неделю после её смерти, когда одна из подруг решила заявиться в гости. Джисоку долго не давала спокойно спать мысль, что те сообщения были написаны не в порыве прогрессирующей деменции, а в тот момент, когда ей стало плохо. Это мог быть зов о помощи, а Джисок проигнорировал его, списав всё на очередную сумасшедшую выходку бабушки.              Мать не винила его, никто не винил. Всем было всё равно. Казалось, что это пришлось ударом только по Джисоку. Он никогда больше не поднимал эту тему со странными сообщениями в кругу семьи, когда понял, что его не слышат или попросту слышать не хотят. Говорить в пустоту — было больно и обидно до жути, слишком уничижительно.              Джисок проводил Джуёна, ещё раз взяв с него обещание, что они точно завтра встретятся, и потянулся за телефоном.              Ноль непрочитанных. Ровно ноль новых сообщений. Единственное уведомление — предложение взять ипотеку по выгодной ставке от банка.              Джисок подошёл к окну, видя, как Джуён, преодолевая сугробы, брёл дальше по улице, превращаясь в тёмную точку на белом-белом снегу.              Он вдруг подумал, что совершенно никому не нужен здесь, один, в полной глуши. Для местных он был чужаком из столицы, для семьи и одногруппников — слабаком и разочарованием. Без постоянного нахождения в социуме ему как гром среди ясного неба пришло понимание того, что и близких связей у него особо не было. Друзья по учёбе, напарники по докладам, знакомства, приятельства с одного потока, но друзья, которые бы сейчас беспокоились о нём и писали сообщения?              Таких не нашлось.              Несмотря на то, что был только четвёртый час, солнце уже стояло низко, наливаясь насыщенно-оранжевым и сгущая небо. Зимой закаты наступали рано. Очертания леса вдалеке смазались, он стал напоминать один зловещий тёмный массив.              Джисок вздохнул, закусив губу, и решил занять себя готовкой, чтобы хоть как-то отвлечься, хотя в низеньком старом холодильнике ещё были остатки вчерашнего ужина. Ему было до жути одиноко и разбито здесь, он чувствовал себя забытым и брошенным, замерзающим в крохотном доме.              Внезапная мысль резанула сердце больнее.              Бабушка Ханбёль... Она чувствовала себя так же весь последний год перед смертью, проводя дни напролёт в этом ханоке совершенно одна?              Утешало лишь то, что они завтра с Джуёном договорились вместе пойти на кладбище.              Джисок горько усмехнулся.              Раньше он даже и предположить не мог, что будет когда-то так этому рад.       

***

      Утро следующего дня выдалось на удивление солнечным.              На улице было всё так же морозно, но теперь Джисок был предусмотрительнее и с вечера подкинул в ондоль побольше поленьев, чтобы потом не просыпаться продрогшим.              У него было необычайно хорошее настроение и лёгкость в теле, он чувствовал, что впервые за долгое время хорошо выспался. Возможно, жизнь на природе в старом ханоке и вправду шла ему на пользу.              Джисок принялся за приготовление незатейливого завтрака, включив на телефоне погромче плейлист с Green Day. Он вдруг осознал, насколько давно не слушал своих любимых исполнителей и не получал от этого полный кайф. Несмотря на всё, он помнил строчки многих песен наизусть и подпевал, глупо пританцовывая и сам с себя смеясь. Джисок знал переборы и зажимаемые аккорды, в нём вдруг поселилось непреодолимое, горящее желание взять в руки гитару и сыграть всё это самому, он ведь когда-то учил и помнил.              Завтрак остался остывать в тарелке: Джисок, забыв про голод, подобрался к чехлу с гитарой, который пылился уже пару дней в углу комнаты нетронутый. Он почти с трепетом потянул за молнию, обнажая деревянный корпус, достал инструмент из чехла. Гитара пахла свежеобтёсанным деревом и лаком, немного потрёпанная, но всё такая же прекрасная в глазах Джисока. Он устроился поудобнее, коснулся струн. С его пальцев почти сошли мозоли в том месте, где струны врезались в мягкую кожу, но грубость всё равно осталась.              Джисок начал на слух настраивать гитару, потому что струны ослабли, звучали разбито, дребезжаще. Он попробовал сыграть композицию, которую учил самой первой — что-то популярное и простое. Затем перешёл на более сложные песни и аккорды. Где-то пальцы соскальзывали, сбивались с ритма, не успевали, но в общем-то у него довольно сносно получалось возродить старый навык.              Он играл и играл, чувствуя себя в своей стихии, искренне наслаждаясь, и про завтрак вспомнил только через полтора часа, когда подушечки пальцев начали ныть, а желудок — скручиваться от голода. Только тогда Джисок сдался и отложил гитару обратно в чехол.              Завтрак был остывшим, но его это мало волновало. Джисок взялся за телефон: никаких сообщений и всего час до того, как Джуён зайдёт к нему. Всё внутри стало покалывать от какого-то лёгкого волнения и предвкушения. С Джуёном было хорошо. Если бы не он, Джисок загнулся бы тут от скуки и уехал обратно в Сеул всего через неделю. Одиночество сильно подтачивало и склоняло, особенно в таком месте.              В полдень Джисок уже был готов и одет по погоде. Он ожидал увидеть Джуёна с минуту на минуту в окне, и тут же накинуть куртку, обувь и выбежать на улицу. Мысль эта заставила просмеяться про себя: Джисок вспомнил, как в детстве летом также с нетерпением дожидался прихода друзей, чтобы пойти с ними гулять. Прошло десять лет, но, казалось, он ничуть не изменился.              Солнце уже стояло высоко и вот-вот должно было начать катиться в сторону заката. Был почти час дня. Джисок вздохнул и нетерпеливо поёрзал. Наверное, Джуён немного опаздывал из-за каких-то внезапных дел, мало ли что могло приключится с ним и с его бабушкой за это время. Если он появится на час позже, Джисок это переживёт. Проблема была в том, что в предвкушении встречи он совершенно не мог себя ничем занять и страдал от этого.              Ещё через час Джисок был готов выть и лезть на стену. Ясность дня постепенно тускнела, чистое небо затягивалось серым полотном туч. Лучи солнца перестали звонко заглядывать в окна и скрылись, а само светило превратилось лишь в светлый шар за маревом облаков. Джуёна всё ещё не было.              Джисок беспокоился.              Погода портилась и небо с каждым часом становилось всё темнее. Даже если Джуён придёт с опозданием, они всё равно никуда не пойдут при таких обстоятельствах.              К трём часам Джисок смирился, у себя в голове придумав несколько неплохих оправданий для Джуёна. Сейчас он очень жалел, что не спросил чужой номер телефона, будучи уверенным, что они сегодня встретятся в обговоренное время.              Ханок почти совсем остыл, и Джисок всё же накинул курту, заставив себя выйти на сквозящий ветер на улицу, чтобы натаскать дров в дом и растопить ондоль. Огонь опять кусался и шипел, отсыревшие на снегу поленья трещали. Джисок потёр продрогшие кончики пальцев друг о друга, бессмысленно глядя на занявшееся пламя. Оно успокаивало. Настроение было плохое, хмурое подобно мрачневшей погоде. Ветер усилился, и клён, растущий у дома, голыми ветками царапал ставни, повинуясь порывам.              Джисок в очередной раз ощутил себя всеми брошенным и забытым. Даже Джуён сегодня не пришёл к нему, хотя обещал. Забыл, не смог… или попросту не хотел? Это Джисок сам навязался ему и, возможно, сделал это совершенно зря.              От утреннего оптимизма и энергии не осталось и следа. На душе, как и в самом ханоке, было промёрзло, неуютно; огонь всё никак не мог нормально разгореться и только вяло тлел, задуваемый любым порывом воздуха. Это злило, расстраивало. Джисоку самым настоящим образом было плохо.              Ища утешения, он, не задумываясь, снова взялся за телефон по старой привычке — тот всегда помогал ему забить голову чем-то бесполезным. Однако соцсети всё также плохо грузили, а из-за надвигающейся снежной бури связь ухудшилась в разы. Он подумывал написать матери или даже позвонить её, просто чтобы услышать чей-то голос рядом, вывести хоть на какой-то скомканный разговор, хотя и не знал о чём говорить. Джисок уже начал жалеть, что вообще решил приехать сюда, но признаваться в этом даже самому себе было стыдно.              Телефон матери он так и не набрал.              Утро следующего дня, день следующего дня, вечер следующего дня — они едва ли отличались друг от друга. Была буря. Небо сгустилось, приобрело тёмный оттенок серого, сквозь который не пробивалось даже солнце. Джисок каким-то чудом нашёл в себе силы натаскать с улицы побольше дров, чтобы хватило не на одни сутки.              Он понимал: Джуён сегодня точно не придёт.              Очень хотелось позвонить матери, спросить банальное как у неё дела, но связи не было вообще из-за плохой погоды. Было скучно, уныло, тоскливо и…              Одиноко.              Джисок снова достал гитару из чехла и начал что-то бренчать на ней, наигрывать уже без вчерашнего азарта и жгущего увлечения. Через полчаса это надоело, он убрал инструмент и принялся готовить себе ужин из остатков продуктов. Запасы в холодильнике подходили к концу, и нужно было вновь наведаться в магазин, как только прояснится погода.              Вечером Джисок снова решил порыться в небольшой библиотеке бабушки и нашёл там томик народных сказок, который она читала ему на ночь, когда он был совсем маленьким и верил в чудеса. Будучи взрослым, он всё также с интересом разглядывал картинки, но все истории теперь казались нелогичными, даже глупыми.              Так или иначе, Джисок заснул в обнимку с этим томиком и подсыхающей солью под глазами. Одиночество съедало его, так же, как и скорбь по давно ушедшему, по лучшим временам.              А ночью впервые за долгое время ему приснился кошмар.              За ним кто-то гнался до боли в лёгких, кто-то нападал. Джисок отбивался всеми силами, в руке у него откуда-то был нож, который он лишь с секундным промедлением засадил под ключицы своему обидчику. Только когда тот упал, Джисок наконец-то разглядел его лицо — это была бабушка Ханбёль с окровавленной улыбкой.              Она почему-то смеялась.              Он проснулся рано, когда заря ещё только занималась тусклой светлой полосой на сумрачном небе и ночь переходила в раннее утро. Дыхание было сбито, будто он и вправду убегал от кого-то со всех ног, сердце до сих пор загнанно билось, всё тело сковывал страх и тревога, холодный пот.              Джисок огляделся по сторонам, но было слишком темно, чтобы разобрать что-то большее, чем очертания. В проёме, ведущем на кухню, вдруг показался силуэт. Джисок вздрогнул, проморгавшись. Это была вешалка с одеждой. Просто вешалка.              Призраков не существовало. Они обитали лишь в детских сказках, ужастиках и голове Джуёна. Однако… Бабушка ведь умерла где-то здесь, верно? В одной из этих комнат или, возможно, на том самом месте, где сейчас спал Джисок.              Знобящая мысль вдруг овладела им: если бы Джисок умер в этом доме, то…              Сколько недель бы потребовалось, чтобы кто-нибудь обнаружил его тело?       

***

      День выдался таким же, как и вчерашний: хмурый, пасмурный, снежный. Единственное отличие заключалось лишь в том, что буря постепенно сходила на нет. Ветер уже не хлестал так сильно по щекам, а снегопад иногда прекращался.              Но была и вероятность того, что Джисок ошибался: в конце концов, он уже два дня не выходил из дома.              Его мучила тревога и какая-то усталость. Связь всё ещё не работала, томик со сказками и старые журналы наскучили, холодильник опустел. Гитара продолжала уныло стоять в углу, своим видом вгоняя Джисока в большую тоску.              Он проспал почти весь день, прерывая это занятие лишь иногда, чтобы подкинуть дров в ондоль и проверить погоду на улице через окно. Джисок всё больше задумывался о том, чтобы купить в начале следующий недели билет обратно в Сеул. За выходные он может сам навестить кладбище и всё-таки найти могилу бабушки, раз уж Джуён не сдержал своё обещание, а после… После здесь совершенно нечего было делать. Казалось, эта глухая деревня всеми силами выталкивала Джисока из себя, показывая, что он чужак, и всегда будет лишним, инородным, потерянным для этой местности. На что он вообще надеялся, когда решил, что это лучшее место, чтобы отдохнуть и набраться сил?              Поздно вечером, когда снег наконец-то перестал падать, он смог позвонить матери. Она только недавно вернулась с работы с вечерней смены, и её голос звучал устало, но хотя бы без раздражённых ноток.              — Как ты там? — спросила она и хлопнула дверцей холодильника. Затем звуки работающей микроволновки — разогревала себе еду.              — Нормально, — ответил Джисок, просто потому что не хотел признавать своё поражение и глупость первоначальных планов. Да и, по правде говоря, за эти пять дней с ним почти ничего и не случалось. Он дважды разговаривал с людьми, единожды выбирался в магазин — на этом всё.              — Поди мёрзнешь в этом старом доме? — в голосе матери раздались поддразнивающие нотки. Джисок удивился, но не сильно.              — Нет, я уже приноровился растапливать ондоль. Если про это не забывать, то в ханоке даже бывает жарко. Как там у тебя дела в Сеуле?              — Да как обычно… — рассеянно ответила она. Снова писк микроволновки — ужин готов. — Сеул за время твоего отсутствия никуда не делся, всё также стоит.              Джисок хмыкнул. Судя по звукам на том конце провода, мать начала есть, даже не дожидаясь окончания разговора. Он немного помолчал, думая, что она ещё что-нибудь спросит, но с её стороны был слышен только звон палочек о тарелку. Наконец Джисок сказал:              — Я хочу купить билет обратно в начале недели. Скорее всего, во вторник вечером уже приеду.              — Наконец-то надоело торчать в деревне? — она фыркнула. — Правильно, возвращайся, там совершенно нечего делать среди стариков. Удивляюсь, как ты продержался так долго. Я, например, — она сделала паузу, чтобы прожеваться, — уехала сразу после похорон, ещё повезло, что документы на дом оформили быстро.              И Джисок не хотел признавать это вслух, но она была права — здесь в расцвете сил от тоски можно было пустить себе пулю в лоб. Он не понимал, как Джуён справлялся с этим гнетущим чувством и унылыми пейзажами.              — Я тебе потом позвоню, когда куплю билет, — решил добавить он просто, чтобы что-то сказать. — И приятного аппетита.              — Спасибо, — невнятно поблагодарила мать. — Ладно, пока.              — Ага…              Попрощаться нормально Джисок не успел — она отключилась.              Утро субботы для него началось только около полудня. Буря наконец-то отступила — небо было звеняще-ясным.              Джисок не хотел вставать с постели, но желудок сворачивался от голода. Ему нужно было собираться и идти в магазин, в холодильнике до сих пор ничего не было. Джисок не желал ни того, ни другого. Он задумывался над тем, чтобы так и провести целый день на футоне в медленно остывающем доме, а на следующее утро не проснуться.              Но всё это было неправильным, было глупым.              Он смог заставить себя подняться, натянуть валяющийся неподалёку свитер прямо на пижамную футболку. Потом штаны. Куртка, шапка. Ботинки.              Джисок вышел на улицу, предварительно немного повозившись с дверью, которая успела примёрзнуть к раме за эти два дня, что он её не трогал.              Зима мгновенна обдала его своим морозящим дыханием, попыталась пробраться к любым участкам голой, незащищённой кожи. Джисок поморщился на свету, глаза его слепили лучи, отражавшиеся от белого покрова. Непроизвольно потекли слёзы.              По невысоким сугробам, которые успела намести пурга, Джисок протоптал себе дорогу к более расчищенной улице. До магазина пришлось добираться больше обычного, но к счастью, тот хотя бы был открыт.              Джисок толкнул тяжёлую дверь и попал внутрь. За прилавком вновь была Чонджа. Внутри магазина стояла тишина, которую нарушало только глухое жужжание лампы. Чонджа подняла на него взгляд: сначала лицо её выражало удивление, быстро сменившееся каким-то недовольством, потом — натянутую улыбку.              — Здравствуй, Джисок-и. Ты всё ещё здесь? Я уже думала, что ты уехал в пятницу или ещё раньше, — тон голоса её, как и всегда, был ласковым, но что-то здесь было не так. Джисок чувствовал себя неуютно, как будто сам факт того, что он задержался в деревне, вызывал у местных раздражение и досаду.              Он быстро отмахнулся от этого: у Чонджи, возможно, просто сегодня болела голова или было плохое настроение, преувеличивать так было глупо.              — Здравствуйте, аджумма. Я ещё не уехал, — он попытался осторожно улыбнуться. — Но думаю, что на следующей неделе всё-таки поеду домой, хотя изначально планировал остаться на месяц.              — Месяц? — Чонджа закусила иссохшуюся нижнюю губу. Морщины её будто стали тяжелее, впадины под глазами углубились. Она казалась угрюмой, и вот уже перед Джисоком стояла не давняя подруга его бабушки, а ворчливая, закостенелая старуха, ведьма-злодейка из детских сказок. Он перевёл взгляд на прилавок с продуктами, стараясь отогнать этот образ.              — Да, месяц. Но сейчас планы поменялись, — Джисок замолк, ему стало неловко.              — Вот оно как... — старуха покивала головой, но похоже отпустила эту тему. Джисок выдохнул.              Разговор у них сегодня никак не вязался, и он просто продиктовал список нужных продуктов, быстро расплатившись. Много он не стал брать, рассчитывая, что уже в начале следующей недели сможет уехать отсюда.              Закончив с оплатой, Джисок на пару секунд замялся, не отходя далеко от Чонджи. Всё-таки спросил:              — Извините, а вы не знаете, где можно найти Джуёна? Мы договаривались с ним встретиться, но он почему-то не пришёл.              Глупый. Дурак, дурак, дурак... Ну и зачем ты сейчас это делаешь, зачем лезешь, когда все здесь, наоборот, бегут от тебя как от чумы?              — Джуён? — Чонджа озадачилась, но лишь на мгновение. — Откуда мне знать, что с ним? Мы не соседи.              — А где он живёт? — Джисок подавил внутреннее раздражение таким ответом и попытался продолжить звучать мягко, но не слишком настойчиво.              Старуха вдруг усмехнулась:              — Как и ты на окраине деревни. Только на противоположной. Их ханок единственный жилой там, просто найди трубу, из которой поднимается дым, это и будет нужный дом.              Инструкция была смутной и не внушающей доверия, но Джисок решил не расспрашивать дальше, боясь наткнуться на ещё пару колких замечаний и неприятных вопросов. Распрощавшись с Чонджой, он вышел на улицу, решив сразу направиться к Джуёну.              Погода была хорошая, солнце светило ярко, но почти не грело. Он знал, что если вернётся домой, чтобы оставить там пакет с продуктами, то вряд ли уже выйдет оттуда. Не рассудив ничего лучше, он достал из пакета шуршащую целлофаном булку и съел её, холодя на морозе зубы. Это напоминало его студенческие времена — перекус на ходу вместо нормального обеда.              В последние пару дней, когда шла буря и заняться особо было нечем, Джисок всё чаще и чаще приходил к мысли, что возможно, академический всё-таки был слишком спонтанным, необдуманным решением? Ему осталось проучится всего лишь курс, а там — будь что будет.              Изначально он планировал провести в деревне месяц, вернувшись в Сеул только к Новому году, но находиться здесь было слишком невыносимо. И что теперь? Если он всего через несколько суток сядет на поезд и приедет обратно, то что делать дома? Мириться с упрёками и осуждением матери? Ведь именно от этого он и бежал сюда...              Змей кусал себя за хвост, всё замыкалось: Джисок неосознанно сам пришёл к тому, отчего так отчаянно пытался уйти, взять перерыв.              За этими невесёлыми мыслями он быстро добрался до окраины. Здесь было мёртвенно тихо, как и на улице, где находился ханок его бабушки. За окнами домов не кипела жизнь, только пустота и какой-то затаённый голод. Джисок не мог отделаться от ощущения, что в спину ему упирались десятки острых взглядов, которые пронзали его, рвали куртку, вспарывали кожу до крови. От этого становилось зябко, неуютно. Солнце постепенно начало клониться к закату, небо — темнеть.              Найти предполагаемый дом Джуёна оказалось несложно — дым тут поднимался из одной единственной трубы, и ориентируясь по его серому столбу, Джисок вышел к крошечному старому ханоку. Ханок бабушки он всегда считал небольшим, но этот — был ещё меньше.              Дом казался не только крошечным, но и бедным: ставни начали гнить, доски ссохлись, образуя глубокие трещины в опорных столбах, половицы на крыльце скрипели на каждый шаг. Несмотря на это, в доме ощущалась жизнь. Она таилась в тусклом свете в окнах, в расчищенной от снега тропинке, ведущей в дом.              Джисоку вдруг стало волнительно. Он почувствовал себя глупо, неуместно.              Что он здесь забыл? Неужели так хотел, чтобы Джуён проводил его на могилу бабушки, как будто не мог просто потратить больше времени и найти её сам?              А если Джуён в тот раз и вправду не пришёл, потому что не хотел больше видеть Джисока? Вряд ли тогда ему здесь будет обеспечен радушный приём...              Ловушка одиночества и тоски толкнула его на необдуманный поступок — навязчивость. Почти отчаянную. Джисок не хотел выглядеть так в чужих глазах, однако вот он — на пороге этого дома.              Поворачивать назад было ещё глупее и бессмысленнее.              Он занёс руку над дверью и — постучался.              Сердце запрыгало в груди, возможно, ещё не поздно было отступить: его стук могли не услышать, а если даже услышали, всегда был шанс сбежать раньше, чем дверь откроется. Джисок собрал всё своё мужество в кулак и остался на месте, словно примёрзший к полу. Хотя если он простоит здесь без движений ещё несколько минут, это вполне могло стать правдой.              Никаких звуков за глухой толстой дверью не слышалось. Джисок постучался опять, нетерпеливо дожидаясь и не зная куда себя деть от этого ощущения натянутой тетивы.              Наконец раздался неясный звук, скрип половиц изнутри ханока — или это только послышалось?              Что-то лязгнуло, ещё раз скрипнуло. Джисок ощущал себя чайником, кипящим, визжащим на плите. Он был готов пролить, выплеснуть за пределы тесного тела все свои мысли, волнения.              Дверь распахнулась наружу, чуть не сшибая Джисока. Джисок отшатнулся, сделал шаг в сторону и осторожно заглянул внутрь, наполовину ожидая увидеть кого угодно, но не Джуёна.              Однако на пороге был именно он.              В растянутом красном свитере, с горловиной футболки, торчавшей из-под него. Его длинные волосы были на этот раз собраны в хвост, однако тот уже растрепался, почти распустившись.              Джуён без преувеличений выглядел плохо: горящее нездоровым румянцем лицо, залёгшие круги под глазами, красный, натёртый нос. Он казался болезненным.              — Джисок? — Джуён шмыгнул носом и в лёгком удивлении округлил глаза. Голос его звучал хрипло, шероховато. Звучал нехорошо.              — Ты болеешь? — выдал Джисок вместо приветствия и был готов врезать себе по лицу: без сомнений, это был самый глупый вопрос в его жизни. За эти пару дней он успел надумать себе много чего, а Джуён не приходил просто потому, что болел.              — Да, — чужой голос дрогнул. Только сейчас Джисок заметил, что тело Джуёна била мелкая дрожь, наверное, от озноба, который он пытался скрыть. Джисок открыл рот: хотел рассыпаться в извинениях, выдавить из себя хоть что-то, но его перебили: — Заходи, не стой в дверях, прошу.              И его затянули внутрь. Дверь за Джисоком захлопнулась.              Он был в доме.              В доме, где жил Джуён.