God be with ye

      Джисок неловко стоял на пороге, украдкой разглядывая тесную прихожую. Старая потрёпанная мебель, скрипучий пол, нагромождение совершенно разных вещей. Полумрак.              Ханок пышел необычайным жаром, или это тело Джисока так разогрелось от прогулки? Оказавшись внутри, он почти моментально ощутил прилив тепла и вспотел. Щёки его раскраснелись почти как у Джуёна.              — У вас довольно жарко, — пробормотал Джисок, переведя взгляд за спину Джуёна, но Мёнсук там не было. Он ослабил шарф на шее, чтобы хоть немного охладиться.              — Бабушка на старости лет часто стала мёрзнуть, — Джуён помотал головой, отмахиваясь от этих рассуждений, и вперил в него взгляд. Не враждебный, просто устало-любопытный: — Зачем ты пришёл?              — Я... — Джисок запнулся. — Хотел узнать, как у тебя дела. Не волнуйся, это Чонджа мне сказала, где находится твой дом. Просто ты в тот раз так и не пришёл, вот я и... — он шумно выдохнул и замолчал.              Джуён потёр свои предплечья:              — Я болею вместе с бабушкой. Обычно нас сваливает с простудой в разное время, от этого никуда не деться зимой, но в этот раз... Всё вышло немного неудачно, и я тоже заразился.              — Твоя бабушка до сих пор болеет?              — Ага. У нас нет денег на хорошие лекарства и жаропонижающие, так что бабушка обычно болеет долго, организм у неё уже не молодой.              — Вам помочь? Я привёз некоторые лекарства, когда приехал сюда, могу вам дать. Мне они всё равно не пригодились, — торопливо сказал Джисок, боясь, что его помощь отвергнут.              — Нет, не надо, — Джуён покачал головой, голос его сорвался, звуча ещё более сипло. Он тихо спросил: — Ты скоро уезжаешь?              — Что? — беспокойство заплескалось в нём с новой силой. Чужой взгляд с каждой секундой становился мутнее, движения — смазанными.              — Ты сказал, что лекарства тебе не пригодились. Ты уезжаешь? — и в глазах Джуёна затаилось какое-то скрытое отчаяние, от которого болезненнее заухало сердце в груди. Возможно, это были все бесчисленные «ему не одиноко, ни разу».              — Джуён? — Джисок заволновался, когда тот вдруг резко покачнулся и схватился за стену, начиная сползать вниз. Влажный, тяжёлый, хлюпающий где-то на дне лёгких кашель разрывал ему горло. Джисок едва успел скинуть ботинки, прежде чем подскочить к Джуёну и поймать его, не дать окончательно свалиться на пол.              Джуён был горячий, лихорадочный — комок бурлящего тепла. Он хватался своими тонкими пальцами за ткань толстовки на плечах Джисока и кашлял ему куда-то в спину, всё тело его содрогалось от очередного подступающего приступа. Он почти не дышал.              — Давай я доведу тебя до постели, ты едва на ногах стоишь, — пробормотал Джисок, когда приступ спал, и помог Джуёну дойти до соседней комнаты, располагавшейся на уровень выше прихожей.              Тут было так же жарко, но уже светлее — под потолком жужжала старая лампочка, повисшая на проводе. Два футона располагались у противоположных стен напротив, но не так далеко, потому что комната была крохотная. Между спальными местами втиснулся низкий столик, сейчас заваленный немытыми чашками и тарелками, на которых в ягодном соку ссыхались брошенные сморщенные кругляшки клюквы. Пристенком от основной комнаты была отделена кухня, в которой едва ли можно было развернуться одному человеку.              Джисок вдруг замер — на дальнем футоне лежала Мёнсук-аджумма. Он замешкался, не зная, что делать: сначала проводить Джуёна или всё же поздороваться, кланяясь? Эта дилемма не нуждалась в решении, потому что всего через пару мгновений стало понятно, что пожилая женщина спала, заботливо укрытая одеялом. Джисок выдохнул и постарался как можно тише довести Джуёна до его футона.              — Может быть, тебе заварить какой-нибудь чай? — негромко спросил он, помогая расположиться.              — Дай мне ту кружку, — Джуён кивнул в сторону стола, и Джисок подал ему нужную кружку, на дне которой плескался остаток. Джуён залпом допил это, поморщился, а потом вновь зашёлся в тихом кашле, постоянно поглядывая на спящую бабушку и стараясь не разбудить её.              — Я могу быстро сходить за лекарствами к себе, у меня где-то было жаропонижающее…              — Не надо, всё в порядке, это просто простуда, она скоро сама пройдёт.              — Да ты весь горишь! — Джисок повысил голос, но тут же осёкся, оглядываясь: Мёнсук всё ещё спала. Он придвинулся ближе и коснулся чужого лба. Как и ожидалось, тот был горячим. — Подожди немного, — при быстром осмотре на глаза попалась засохшая тряпка, свёрнутая вдвое, которую до этого, видимо, и использовали в качестве компресса. Он смочил её в раковине холодной водой и вернулся обратно, осторожно устроив тряпку на раскалённом лбу Джуёна. У того к этому времени уже слипались глаза: лихорадка брала своё, наваливаясь усталостью и болезненными ощущениями, от которых хотелось поскорее укрыться во сне.              — Скажи, ты правда уезжаешь? И когда? — слабо спросил Джуён, выше натягивая одеяло. Его пушистые ресницы подрагивали. Он сам весь подрагивал — от озноба, тело сжималось в попытках согреться. Джисок прикусил нижнюю губу. Он не знал, что ответить.              — Ещё не скоро, — всё-таки сказал он, нервно теребя рукав толстовки. Этой фразы оказалось достаточно, чтобы напряжение ушло с лица Джуёна, складочка пропала между бровей.              — Тогда спасибо тебе за всё и уходи, бабушка не будет рада увидеть тебя, когда проснётся, — Джуён уже был на грани сна и реальности. Джисок подоткнул одеяло, поправил сползшую со лба тряпку. Выдохнул:              — Спи.              И ханок погрузился в сон.              Уходить он, естественно, никуда не собирался.              Джисок решил немного прибраться в комнате: убрать всю посуду со стола, тихо перемыть её в раковине и оставить сушиться. Раскиданные в беспорядке вещи он тоже собрал и аккуратно разложил там, где они выглядели правильнее всего. Комната теперь казалась гораздо опрятнее.              Пробуждения Мёнсук-аджуммы Джисок больше не боялся. Он был уверен, что сможет всё объяснить и не предстать в чужих глазах незваным гостем. В конце концов, у него всегда был дар очаровывать людей, завоёвывать их хорошее расположение к себе.              Только спустя полчаса, проведённых в доме Джуёна, пока тот спал, Джисок вспомнил о брошенным у порога пакете с продуктами. Да, у него был полностью пустой холодильник дома, но в этом ханоке еды водилось едва ли больше. К тому же последние несколько дней готовить было некому и незачем, потому что и Джуён, и его бабушка свалились с простудой. Теперь, однако, этим мог заняться Джисок на правах добросердечного гостя.              Он никогда не считал себя слишком хозяйственным, но теперь почему-то ему это даже нравилось: прибираться в чужом доме, готовить еду. Джисок наконец-то не чувствовал себя таким одиноким, когда понимал, что делает это для кого, а не только для себя. Бурная деятельность, приправленная впечатлениями, захватила его и приносила радость.              Джисок провозился на кухне полтора часа и наконец-то сделал карри, совсем как то, что бабушка готовила ему в детстве. Оно вышло отменным. Во время готовки он сам неплохо перекусил и теперь раздумывал над тем, чтобы разбудить Джуёна и покормить его хотя бы немного, пока всё было тёплым.              Джуён всё ещё спал, тихо похрапывая в своём углу. Джисок хихикнул и проверил тряпку на чужом лбу — она уже почти высохла. Он снова смочил её и вернул на место. Джуёна будить было жалко.              Джисок развернулся, чтобы прибрать тот лёгкий беспорядок, который он навёл во время готовки, но вздрогнул, когда напоролся на чужой взгляд. Всё тело его прошибло смущением и каким-то страхом.              Ли Мёнсук не спала. Она смотрела на него, продолжая лежать в постели.              Джисок запнулся, сделал шаг и поклонился. В половину громкости голоса, чтобы не разбудить Джуёна, забормотал:              — Здравствуйте, аджумма, извините, что побеспокоил. Я Квак Джисок…              Старушка подняла руку, намекая, чтобы он прекратил свой сбивчивый поток речи.              — Я знаю кто ты. И бабушку твою я тоже знала при жизни. Её тут все знали, не могли не знать, — голос её звучал хрипло, скрипуче. В речи проскальзывал диалект, звучащий ещё сильнее, чем у Джуёна. Она вдруг замолкла. Джисок быстро сообразил и принёс стакан воды, от которого Мёнсук не стала отказываться. — Что ты делаешь в моём доме? — наконец спросила она, прямо посмотрев на Джисока. Взгляд этот не был дружелюбным, но и откровенно враждебным назвать его было сложно. Скорее подозрительно-оценивающим с лёгким налётом сомнений. Мёнсук ему не доверяла. Для неё он был полным чужаком.              Оставлять о себе плохое мнение было нельзя.              — Я пришёл проведать Джуёна. Мы с ним договаривались встретиться, но он не пришёл, — Джисок запнулся. Он не стал упоминать кладбище, это была скользкая тема. — Джуёну стало плохо, и я решил помочь ему.              Старуха нахмурилась и какое-то время молчала.              — Ты приготовил карри? — тянущий с кухни запах еды было сложно не заметить даже с забитым носом.              — Да, — он обрадовался возможности сменить тему. — Я готовил из продуктов, которые купил сам, не волнуйтесь. Хотите немного? Вашему организму это необходимо при болезни, чтобы набраться сил.              Мёнсук, подумав немного, кивнула.              Джисок помог ей принять сидячее положение на футоне и накормил небольшой порцией ещё тёплого карри. После окончания ужина она снова легла и задумчиво уставилась на Джисока.              — Тебя не должно здесь быть, — наконец сказала Мёнсук.              — Мне уйти? — спросил он.              — Ты кажешься хорошим мальчиком, Ханбёль не прогадала с воспитанием внука, но так долго задерживаться в этой местности тебе не идёт на пользу. Ни у меня дома, ни в том ханоке на окраине, где умерла твоя бабушка.              Она замолчала.              Джисок почти задохнулся от этих резких слов. Он смог проглотить обиду и выдавить:              — Хорошо. Я вас понял.              А потом убрал карри в холодильник, навёл на кухне порядок, собрал свои вещи и оделся. Джисок хотел попрощаться с Мёнсук, но та опять задремала, поэтому он молча ушёл, сказав «до свидания» крохотному ханоку, пропахшему болезнью, травами и зимними кислыми ягодами.              К этому времени на улице было уже совсем темно.       

***

      Джисок был в полной растерянности: он совершенно не знал, что ему делать дальше. С одной стороны он недавно звонил матери и обещал, что скоро вернётся, с другой — Джуён смотрел на него так умоляюще, когда спрашивал про уезд. Мёнсук-аджумма, в свою очередь, гнала Джисока отсюда прочь и поскорее.              И что ему теперь было делать?              В воскресенье утром Джисок не смог долго валяться на футоне — что-то его гложило, ковырялось назойливым червяком в грудной клетке. Он встал, подкинул дров в ондоль, собрался и пошёл в магазин. Его собственный холодильник всё еще был неутешительно пуст.              Чонджа в магазине до сих пор не была рада ему: при виде Джисока умиротворение на её лице сменилось на тихое, затаённое недовольство. Они почти не сказали друг другу ни слова, ограничиваясь лишь строгими рамками «продавец-покупатель». В помещении крохотного магазина всё это время царило молчаливое напряжение.              Джисок никак не мог понять: неужели Чонджа затаила на него обиду, а если да, то за что? Он едва ли пересёкся с ней более трёх раз за всю неделю, и их разговор только единожды вышел на личные темы. Был ли это старческий маразм, или Джисок просто оказал ей недостаточно уважения по местным меркам? Он не видел во всём этом логики, поэтому решил не сталкиваться с пожилой женщиной лишний раз.              Джисок вернулся домой и позавтракал. Помыв посуду, он не мог усидеть на месте и в каком-то смятении ходил по крошечным комнатам, заглядывая в окна. Вчерашнее ясное небо затянуло тучами, солнце уже не светило так ярко и звонко, а лишь слабо пробивалась сквозь серый занавес. Однако бурю ничего не предвещало, снег не шёл.              Спустя полчаса метаний он схватил свой рюкзак, вывалил из него всё лишнее и положил внутрь лекарства. Прихватив рюкзак с собой, Джисок вышел из дома и направился на другой конец деревни. По дороге ему попалось лишь несколько незнакомых старушек, которым он вежливо кивнул, но те лишь смерили его суровым взглядом. Как и говорила Мёнсук, никто ему здесь не был рад, пожалуй, кроме… Джуёна.              Джисок хотел тешить себя этой мыслью, иначе его наглая авантюра была бессмысленной и глупой.              Он добрался до крошечного одинокого ханока через двадцать минут и теперь нерешительно мялся на крыльце. Занеся руку, Джисок хотел постучаться, но дверь распахнулась раньше — он почти нос к носу столкнулся с Джуёном.              Тот был в куртке и явно собирался куда-то выходить, но едва ли выглядел лучше, чем вчера.              — Куда ты? — удивился Джисок, забыв про все нормы приличия.              Джуён хотел что-то ответить, открыл рот, но на морозном влажном воздухе тут же закашлялся — нехорошо, влажно, с надрывом. Они поскорее зашли внутрь. Джисок почувствовал, что ханок заметно остыл со вчерашнего дня и пол теперь не обжигал ноги. Ещё немного и тут стало бы холодно даже ему.              — У нас закончилась питьевая вода, нужно сходить за ней на колонку, — объяснил Джуён, наконец справившись с приступом. — И ондоль почти остыла…              — Ты в таком состоянии свалишься раньше, чем дойдёшь до колонки с водой, — сказал Джисок, фыркнув. От него не укрылось, что Джуёну было тяжело передвигаться, и сейчас он стоял, привалившись к стене.              — А кто, если не я? — он невесело усмехнулся.              Джисок поджал губы. Джуён был прав, но его всё равно хотелось назвать дураком, который совсем не бережёт себя. Возможно, какая-то из этих мыслей пробилось бы сквозь стену его тупого упрямства.              Из основной комнаты раздался голос:              — Там кто-то пришёл? Это ты, Джисок, да? Так и думала, что ещё вернёшься, как бы не обижался на меня. — Это была Мёнсук.              Джисок замер. Он рассчитывал на то, что пожилая женщина будет ещё спать, когда он придёт, однако его появления не осталось незамеченным. С другой стороны, она не звучала рассерженной или расстроенной его визитом.              Он решил зайти и поздороваться.              — Здравствуйте, аджумма. Вы правы, это я, — Джисок подошёл к кровати, на которой лежала Мёнсук. Её лицо за время болезни осунулось, морщины стали заметнее. Узкие глаза, такие непохожие на глаза Джуёна, смотрели с усталым смирением. — Вы сказали мне возвращаться обратно в Сеул, но я просто не мог не прийти. Понимаете…              — Можешь ничего не говорить, — она прервала его, покачав головой. — Я знала, что ты не послушаешься и всё равно придёшь. Ты делаешь себе только хуже, но разве я в таком состоянии могу справиться с твоим нравом? Поступай, как знаешь, и думай своей головой. Вся эта деревня… Она нехорошая, — её слова затихли. Джисок был в растерянности. Он хотел спросить, что это значит, но Мёнсук была слишком вымотанна болезнью и больше не хотела говорить, отвернувшись лицом к стене.              — Спасибо, что разрешили остаться, — негромко сказал Джисок, но ответа так и не дождался. Он поднялся с пола, чувствуя, что вопросов стало только больше, но теперь его хотя бы не гнали отсюда. — Твоя бабушка не против моего присутствия, — сказал он, подойдя к Джуёну. — Поэтому раздевайся и ложись обратно, я сам наберу воду.              Джуён для приличия немного посопротивлялся, но выглядел благодарным.              Джисок натаскал дров с поленницы и быстро растопил ондоль, после отправившись за водой. Во время этого небольшого похода до колонки он понял, насколько ему повезло, что у бабушки в ханоке было заведено полноценное водоснабжение и все остальные нужные системы.              Он вернулся запыхавшимся, с красными от морозного румянца щеками. Мёнсук всё ещё спала, а Джуён при его появлении зашевелился на футоне. Джисок подсел к нему с тарелкой вчерашнего разогретого карри.              — Я не хочу есть, — пробормотал Джуён. Он всё ещё звучал сипло и слабо, состояние его за сутки почти не улучшилось.              — Тебе нужно хотя бы немного, — Джисок нахмурился. — Не заставляй меня кормить тебя с ложечки.              В ответ ему на это была только извиняющаяся улыбка. У Джуёна совсем не было сил, и Джисоку, действительно, пришлось кормить его с ложечки. Но лишь после того, как он вытащил все овощи из порции.              Это было так глупо и несуразно, что Джисок рассмеялся. И Джуён подхватил его смех. С ним было необычайно легко.              Джуён осилил только половину и уснул за тот короткий промежуток времени, пока Джисок мыл посуду. Дом погрузился в мягкое сопение и уютную тишину. По всем канонам приличия ему пора было уходить, но Джисок не хотел. Ханок бабушки был знакомее, роднее, но там было до жути одиноко, тоскливо и призраки прошлого ранили и разрывали ему грудную клетку каждой вещью. Джисоку казалось, что он постепенно сходил с ума совершенно один, затерявшись в воспоминаниях о своём детстве и бабушке. Здесь же, в чужом доме, ему было спокойнее от мысли, что рядом были другие люди, что он не был один. Ухаживать за Джуёном и Мёнсук доставляло какое-то утешение и приносило в разум спокойствие.              За окном снова пошёл мелкий снег, но бури не было, просто проходящее мимо снежное облако. Джисок плохо спал предыдущей ночью: ему снова и снова снилось, как умирала его бабушка, корчась в страданиях, как ей было тяжело и больно, а он Джисок, ничего не мог сделать, не мог помочь ей. Сейчас же, когда солнце скрылось и вновь установилась пасмурная погода, усталость неподъёмным одеялом накрыла его с головой, отяжелила конечности, тело, глаза начали слипаться.              Он нашёл в куче валяющихся повсюду вещей одеяло и маленькую подушку, кинул их на пол у низкого столика и улёгся сверху. Каждая кость будто налилась ртутью, моргать становилось тяжелее. В конце концов, Джисок сдался, пообещав себе, что вздремнёт всего полчаса, чтобы немного разогнать усталость и сонный морок, и с этой мыслью провалился в бездну…              Проснулся он от какого-то шороха, движения рядом, и тут же вздрогнул, приподнимаясь. Мышцы потянуло, обдало накопившемся напряжением от жёсткости пола. Джисок не сдержал болезненного выдоха и лёг обратно.              День за окном уже клонился к вечеру, и яркие лучи закатного солнца пробивались сквозь окна в дом, отбрасывая полосы тёплого света на половицы и немного задевая даже Джисока. Он оглянулся: рядом с ним стоял Джуён всё ещё в длинных штанах и тёплом свитере. Волосы его были растрёпаны, лицо горело краснотой, но уже не такой лихорадочной как вчера.              — Извини, я плохо спал ночью, решил немного прилечь… — Джисок приподнялся на локтях и протёр лицо. Голос его звучал хрипло после сна, голова была ватная. — Извини, еще раз…              — Всё нормально, — отмахнулся от него Джуён со слабой улыбкой. — Ты так забавно спал тут, когда я проснулся. Мог бы и футон взять, никто бы ругаться не стал.              Джисок окончательно сел и потёр затёкшее плечо:              — Спасибо, мне кажется, я слишком пользуюсь вашим гостеприимством.              — Забей, — Джуён покачал головой. — Будешь чай?              — Ага.              Джисок вслушался и только сейчас уловил звуки подсвистывающего на плите чайника со вскипающей водой внутри. Джуён мазнул его ещё одним взглядом и ушёл на кухню разливать кипяток. Вскоре он вернулся с двумя кружками, которые уместил на столике и сел рядом. Джисок подполз ближе и сделал глоток: от кипятка жгло немеющие губы, а горечь каких-то трав осела пряным послевкусием на кончике языка.              — Как ты себя чувствуешь? — спросил он Джуёна.              Тот немного поёрзал на своём месте:              — После сна немного легче, от чая в пот кидает. Мне кажется, у меня до сих пор температура.              Джисок критически осмотрел его и фыркнул:              — У тебя ещё неделю будет стоять температура, если ты продолжишь ходить в таком тёплом свитере, не снимая его. В доме жара.              — Но мне холодно, — заныл Джуён, когда его потянули за рукав, но всё-таки подчинился и неаккуратно стащил с себя свитер, ещё больше растрепав волосы. Джисок улыбнулся.              — Мёнсук-аджумма просыпалась, пока я спал?              — Да, проснулась, чтобы поесть, и снова легла. Бабушка, конечно, была не в восторге оттого, что ты остался, но сказала, чтобы ты в следующий раз всё-таки взял футон, а не спал на полу, — Джуён замолк, чтобы сделать большой глоток чая и облизать налившиеся алым от кипятка губы. — Мне кажется, — он хитро прищурился, — что ты ей нравишься.              — Да ну тебя! Она сказала, что моему приезду тут вообще никто не рад… — Джисок оборвался, вспомнив, что может такой громкой речью разбудить Мёнсук. Джуён же тихо хихикал в ладонь. Джисок слабо толкнул его в плечо от избытка чувств. — В общем, не говори глупостей.              Всё это походило на какую-то комедию.              Джуён наконец-то просмеялся и замолчал. Он какое-то время смотрел на свои руки, обхватывающие наполовину опустевшую кружку, а потом поднял глаза и сказал:              — Я тоже не понимаю, зачем ты приехал. У тебя тут никого не осталось, только старый дом и…              — Могила бабушки, — закончил Джисок.              Джуён неловко повёл плечом:              — Ну да. Но я на твоём месте не ходил бы на здешнее кладбище. Оно жуткое, особенно зимой. В такое время года туда почти никто не ходит.              — Я понимаю, — Джисок вздохнул. — Но я не успел попрощаться с бабушкой ни при жизни, ни после её смерти. Это единственный удачный шанс, выпавший за последние несколько лет. Я не могу уехать отсюда ни с чем.              Его плечи поникли. До этого он и не сознавал, насколько тяжело ему давались разговоры о смерти бабушки.              Джисок вздрогнул, когда почувствовал, как горячая рука Джуёна коснулась его под столом. Он поднял голову, и их взгляды встретились.              — Не волнуйся, я отведу тебя на её могилу, когда поправлюсь, — негромко сказал Джуён. — Я же обещал.              И когда он убрал руку, Джисок вдруг понял, что не хотел прощаться с чужим теплом. Домой он не пошёл и решил заночевать здесь, но уже на футоне.              А поздно вечером вновь позвонил матери и сообщил, что останется в деревне ещё на неделю.              Она ничего не сказала в ответ.       

***

      Джисок повёл ещё одну ночь в чужом крошечном ханоке, пока высокая температура Джуёна окончательно не спала. После он всё равно приходил, чтобы помочь: дотащить из центра бутыли с питьевой водой, натаскать тяжёлые поленья в дом, приготовить что-нибудь несложное на троих. Джуёна до сих пор одолевала слабость и остатки болезни, но он с каждым днём шёл на поправку.              В отличие от его бабушки.              Мёнсук-аджумме было уже под восемьдесят и все заболевания, пускай даже обычную простуду, она переносила гораздо хуже внука. Сказывались годы и подорванное ещё в молодости здоровье. Бесконечные холода и высокая влажность, сильные ветра и тяжёлая работа гнули её как веточку одинокой ивы в поле, всё норовясь сломать, услышать хруст. Температура почти не сходила, и Мёнсук редко поднималась с футона, пребывая почти целый день в полудрёме.              Джуён как-то раз шёпотом поделился, что раньше его бабушка гораздо легче переносила простуду и редко болела. У него при этих словах был обеспокоенный вид. Джисок уже хотел открыть рот, чтобы что-то сказать, но по итогу лишь промолчал, закусив губу. Он не стал делиться с Джуёном своими опасениями, что Мёнсук-аджумме оставалось немного.              Его бабушка в последние годы жизни тоже всё реже и реже чувствовала себя хорошо, и всё больше — закрывалась в какой-то собственный маленький выдуманный мирок. Мать говорила, что она сходила с ума, Джисок же считал это ложью. Однако та же Мёнсук в свои годы казалась менее безумной: она мало разговаривала, почти не двигалась и лишь иногда кидала на Джисока какие-то неизъяснимо-тяжёлые взгляды и говорила, что ему надо поскорее уезжать отсюда.              Но он не слушался. Не хотел.              В конце концов, тут в опустевшей, мёртвенно-тихой деревне у него был Джуён, а там, в шумном, забитом до самого неба людьми Сеуле — никого, кроме осуждающей матери. Это было смешно, но было правдой.              Джуён быстро поборол слабость и уже через несколько дней после первого прихода Джисока крепко стоял на ногах. Джисок всё ещё продолжал приходить, но теперь больше ради самого себя — скрасить одиночество среди холодной зимы, схватившей жителей этого северного региона за горло.              Поначалу ему казалось, что они с Джуёном не сойдутся, что они слишком разные и выросли в почти что противоположных условиях, но с каждым днём он убеждался в обратном. Да, Джуён, действительно, был другим, но вместе с этим являлся частичным отражением Джисока. Иногда ему думалось, что они могли бы понимать друг друга без слов, общаться только взглядами, полукасаниями, зародышами мыслей. И это затягивало, притягивало гораздо сильнее, чем он мог себе представить.              Однажды в конце второй недели, проведённой Джисоком здесь, Джуён спросил:              — Мне стало лучше, так что мы можем сходить на кладбище. Ты свободен завтра?              — Да, — ответил Джисок, даже не задумываясь. Он уже рассказывал, зачем приехал сюда, и упоминал, что хочет постепенно вернуться к учёбе, но на самом деле не думал про неё последние несколько дней. Всё, чем он занимался дома, пока не гостил у Джуёна — ждал поскорее наступление завтрашнего дня и пытался убить время перебиранием старых вещей, бесполезной ностальгией. Иногда он уходил в это настолько глубоко, что почти слышал копошение бабушки на кухне и чувствовал аромат приготовленного ей карри — именно от Ханбёль Джисок узнал этот рецепт.              Порой ночи в ханоке бабушки казались невыносимыми, когда его начинала съедать паника и какой-то животный страх. Любой скрип половиц, треск дерева, лязг железа, завывание ветра — всё это как будто кричало, било тревогой о чужом присутствии и надвигающейся опасности. Джисоку мерещились силуэты в ночных тенях, и он как в детстве зарывался с головой под одеяло, затыкая уши и жмурясь. Как бы смешно это не звучало, но так он хотя бы засыпал, в какой-то момент вырубаясь от бессилия и духоты.              Большую паранойю, конечно, разжигали старые сообщения бабушки, которые Джисок от скуки перечитывал вечерами, пытаясь вернуть её присутствие. Среди искренних слов любви и описаний проведённого дня мелькали те самые тревожные сообщения, в которых бабушка посреди ночи писала ему, что её преследуют, что ей очень-очень неспокойно. Мать говорила, что это были всплески деменции и старческого маразма, что одиноким людям её возраста свойственно писать и говорить подобную чушь, чтобы получить внимание от близких. Раньше Джисок молча соглашался с её словами, хоть и с толикой грусти, а сейчас начал задаваться вопросами.              До деменции ему было ещё далеко, но недавно он с ужасом осознал, что сообщения бабушки откликаются и в нём.              Последнюю неделю Джисок очень плохо спал: ему мерещилась угроза в каждом мельтешении веток за окном, ему снились кошмары, снилась смерть. Казалось, что это место просто измывалось над ним и не давало спокойствия, гнало подальше обратно в Сеул, как и все местные жители здесь. Один раз он обнаружил себя наполовину одетым у порога. Время было три часа ночи, и ему вновь приснилась смерть бабушки. Сначала он не понял, куда хотел сбежать от этого невыносимого одиночества и душащего страха, но ответ быстро пришёл на ум —              Джуён.              Ему нужно было к Джуёну, который казался единственным спасением, единственным лучиком света здесь, в кромешной тьме.              Каким-то невероятным усилием воли Джисок заставил себя раздеться и лечь обратно на футон. Он проворочался, не сомкнув глаз всю ночь, а утром едва дождался полудня, прежде чем заявиться к Джуёну. Тот только-только проснулся в это время.              Возможно, Джуён с самого начала был прав, когда не хотел заходить в ханок бабушки, назвав его нехорошим, и всё дело было в нём. Возможно, ханок был плохим.              Был проклятым.       

***

      Утро субботы выдалось удивительно спокойным. Джисок проспал до позднего зимнего восхода, когда солнце лениво-нехотя выползало из-за горизонта только к десяти часам утра, озаряя играющий блеском снег.              На этот раз ему снилась не умершая бабушка, не погоня и даже не плачущая мать — сегодня в сон Джисока прокрался образ Джуёна.              Джуён в его сне много и широко улыбался. Они были на поляне, было лето. Джисоку даже после пробуждения казалось, что он до сих пор ощущал фантомное прикосновение сорных трав к его голым лодыжкам. Это был самый тёплый сон за последние полгода. Джисок плохо запомнил, что они делали, как вели себя, но всё это казалось неважным, когда в груди его приятно сжималось и трепетало сердце словно после чего-то очень хорошего.              Джисок впервые пожалел о том, что сон был всего лишь выдумкой, а не явью.              Сегодня за ним должен был зайти Джуён, чтобы они вместе отправились на кладбище, но Джисок не ждал его раньше полудня. Он лениво протёр глаза, медленно встал и принялся готовить себе завтрак.              Солнечные лучи прорывались на кухню сквозь небольшое окошко и ложились теплом на пол, на голую ногу Джисока. Через час или два должен был прийти Джуён, а снежную бурю обещали не раньше конца следующей недели. Жизнь была прекрасной, и мимолётная мысль о том, что он чуть не упустил это, когда сбирался уехать в понедельник в Сеул, кольнула испугом.              Джисок всё ещё был в пижаме, когда сел завтракать. В кучке разбросанных рядом с футоном вещей он нащупал телефон и решил проверить сообщения. Он не брался за него последние пару дней просто потому, что Джисоку никто не писал, связь тут ловила плохо, страницы сайтов погружались очень медленно, а для общения с Джуёном мессенджеры были не нужны. Вот и сейчас за двое суток у него было лишь одно непрочитанное сообщение от матери со вчерашнего вечера:              «Когда возвращаешься?» — сухое и по делу.              Джисок внутренне содрогнулся. В последнее время он не любил вспоминать о Сеуле, учёбе и собственной семье за пределами этой деревни. Нынешнее пребывание здесь хоть и нельзя было назвать райским курортом, но впервые за долгое время дало ему чувство умиротворения и искренней лёгкости. Да, ночи давались ему тяжело, но сейчас при свете дня всё это казалось такой ерундой.              И тут — сообщение от матери, напоминание того, прошлого мира о себе. Того мира, в который теперь Джисок не очень горел желанием возвращаться. Но она была права: если он планировал вернуться к учёбе без большого отрыва, то лучше всего это было сделать сейчас, пока его группа ещё не ушла далеко вперёд и долгов не накопилось слишком много. Всё, связанное с учёбой казалось муторным, тяжелым, слишком сложным, но разве не ради этого Джисок уезжал в деревню — чтобы отдохнуть и вернуться на последний курс с новыми силами, не успев пропустить слишком многое?              Если он, действительно, хотел этого, то затягивать с покупкой билетов в Сеул было абсурдом. Сегодня Джисок, как и планировал, навестит наконец могилу бабушки на кладбище, и на этом все его дела здесь закончатся. Завтра можно будет с чистой душой уехать утром пораньше, чтобы уже к вечеру быть дома и…              Его размышления прервал внезапный стук по стеклу.              Джисок замер и подумал, что ему показалось и это просто вновь разыгралось его воображение в четырёх стенах.              Однако стук повторился.              Снова и снова. В нём была логика, какой-то ритм.              Только тогда Джисок подскочил со своего места и бросился к окну, выходящему на улицу. Там, под окном, стоял Джуён: растрёпанный, улыбающийся с морозным румянцем на лице. Он уже ждал Джисока, чтобы пойти с ним на кладбище, но Джисок совсем не был готов — он до сих пор был в пижаме.              Окно было старое, открыть его не получилось бы, так что Джисок просто закричал, надеясь, что его услышат:              — Заходи в дом, я пока не готов!              Джуён при виде его заулыбался ещё шире и помотал головой, прокричал в ответ:              — Если я зайду, то больше не выйду. Давай быстрее, сегодня холодно!              Джисоку пришлось цыкнуть, торопливо покончить с остывающим завтраком и натянуть на себя вещи потеплее. В рекордные сроки он вышел на улицу, тут же столкнувшись с чужим шутливым недовольством. Он посмотрел на Джуёна, на его живую искреннюю мимику, и сердце вновь наполнилось этим сладким трепетом, мурашками, как и после сна. Джисок подумал, что покупка билетов обратно может и подождать, пока у него есть дела поважнее.              Например, навестить могилу умершей четыре года назад бабушки.              — А кладбище находится далеко отсюда? — спросил Джисок, когда они отошли уже на приличное расстояние от ханока.              — Дорога на кладбище расположена совсем недалеко от моего дома, так что нам идти полчаса. Ну, это максимум, — Джуён шмыгнул носом — остаточные последствия простуды.              Джисок кивнул:              — Понятно, — изо рта его на этих словах вырвалось облачко пара.              По правде говоря, полчаса — это, действительно, был максимум. Они могли выбрать самый короткий путь, срезав через центр, но Джисок предложил пойти в обход по окраине деревни, сославшись на желание погулять в такую хорошую погоду. Погода, в самом деле, была хорошей сегодня, но им двигало другое — Джисок не хотел встречаться ни с кем из местных жителей, особенно когда он был вместе с Джуёном. Последнюю неделю он избегал центра и только по большой надобности выбирался в магазин, потому что каждый раз сталкивался с одним и тем же — недовольными взглядами на себе, шепотками. Он был новым лицом, которое быстро наскучило, приелось и стало почему-то восприниматься враждебно. Жители не хотели принимать чужака заместо его не так давно почившей свихнувшейся бабки и уже начали распускать сплетни. Он был для них инородным, непонятным, без доли логики — оттого непременно враждебным. Местным было не ясно, зачем он настолько задержался в их глуши и что собирается делать, поэтому они судачили, перемывали ему косточки. Джисок так случайно подслушал в чьём-то разговоре, что он просто хочет повыгоднее продать дом или, вероятно, скрывается здесь от полиции, сотворив что-то нехорошее в Сеуле.              Всё это было так грубо, обидно, что Джисок только промолчал и ничего не стал говорить. Его не понимали, и он не понимал здесь никого, кроме Джуёна, в ответ. Да и как понимать людей, которые всё чаще при его проявлении начинали вспоминать Ханбёль, называя её сумасшедшей и проклятой старухой?              От плохих мыслей его отвлекла лёгкая болтовня Джуёна. Тот явно был в приподнятом настроении и улыбался ничуть не тусклее зимнего солнца. Не прошло и пяти минут, как они и вправду прошли мимо его дома и направились к выходу из деревни.              Дорога на кладбище пролегала через небольшой холм. Её никто не расчищал и было заметно, что кладбище не пользовалось популярностью у местных: им пришлось идти по двум следам от автомобильных шин, уже немного заметённых снегом. Джуён назвал это везением — сугробы хотя бы были не по колено.              Они пересекли пустынное поле, покрытое ровным слоем нетронутого снега, и только редкие колосья грустно склонялись тут и там, застарелые и увядшие. На такой открытой местности ветер ощущался в разы сильнее и то и дело пытался заскользнуть Джисоку под крутку или шапку, заставлял зябнуть. Ясное утреннее небо быстро затянуло серым зимнем маревом, сквозь которое едва-едва проглядывало солнце. Настроение Джуёна это не портило: теперь он травил какие-то старые школьные истории, от которых невозможно было не улыбнуться.              — А потом один раз в старшей школе какой-то парень завизжал, когда я зашёл в мужскую раздевалку. У меня уже тогда были длинные волосы, — Джуён усмехнулся и коснулся кончиков волос, лежащих на плечах.              Джисок фыркнул:              — И много у тебя было таких случаев?              Джуён повёл плечом:              — Достаточно. Но мне всё равно, я уже привык. Тем более сейчас я редко бываю за пределами деревни, только если по особым случаям, а тут все меня давно знают, — он звучал немного приглушённо и не так радостно, как минутой ранее. Джисок не удержался и всё-таки спросил:              — А тебе не бывает здесь одиноко? Вот прямо до невыносимости, когда хочется выть и лезть на стену?              Джуён посмотрел на него в лёгкой растерянности, а потом отвёл взгляд, поджал губы. Он молчал и ничего не говорил, так что Джисок уже начал жалеть о заданном вопросе, их тишину нарушал только скрип снега под ногами, редкое карканье кружащих в небе воронов и шуршанье пуховиков.              — Бывает, конечно, — в конце концов, выдохнул Джуён. — Но я так живу последние четыре года, если не больше. У меня есть бабушка, я с ума пока не сошёл и, в общем-то, на том спасибо. Могло быть и хуже.              Джисок кивнул, не зная, что сказать на это. В голове у него вертелось много мыслей, но все они как будто были не такими, были неуместными, лишними. Он вперил взгляд в верхушки высоких елей на границе леса, а с губ его сорвались клубы пара от горячего дыхания.              — А мне кажется, что я уже начал сходить с ума, — Джисок невесело усмехнулся. — Всего две недели, но для меня это уже слишком.              Джуён, до этого провожавший взглядом скачущую по полю тёмную птицу, отвлёкся и посмотрел на него с беспокойством:              — В каком смысле?              — Я понял, что никогда так долго не жил один, и, возможно, это из-за дома, но мне теперь постоянно снятся кошмары. Про меня, про бабушку... Разное. Днём хорошо, но ночью здесь просто невыносимо. Я потому так и хотел на кладбище: думал, что если увижу могилу, то окончательно приму её смерть, и меня это отпустит, — Джисок вздрогнул, когда почувствовал, как что-то коснулось его ладони: это был Джуён. Чужие пальцы были холодные, но знакомые. Джисок сцепил их руки и спрятал в карман своей крутки, чтобы отогреть. Это вышло так естественно, но сердце его всё равно замерло на мгновение, а потом забилось чаще, ударяясь о грудную клетку.              — Может тебе это и вправду поможет, — нарушил молчание Джуён. — Но если нет, то, знаешь, приходи к нам с ночёвкой, когда захочешь. Бабушка, конечно, будет ворчать, но не сильно. Мне кажется, ты ей полюбился, — он улыбнулся.              Джуён был выше, хоть и не сильно, но что-то в Джисоке разлилось теплом, когда он заметил, что тот подстроился под его шаг, чтобы им было комфортнее идти вместе, держась за руки. Чужие слова были патокой, были утешающим сладким мёдом на раздражение и боль. Стояла самая холодная зима, но Джисок вдруг почувствовал, как ему стало жарко, и тепло румянцем разлилось на кончики ушей и шею. Он поднял повыше шарф и вспомнил, как в его сне сегодня они с Джуёном грелись на поляне под лучами летнего солнце и им было так хорошо вместе, что просыпаться не хотелось вовсе.              — Спасибо, — сказал Джисок и мыслями тут же погрузился в будущее.              Он представил, как приедет сюда летом после окончания университета через несколько месяцев, встретит Джуёна и обнимет его, обязательно задержится в деревне дольше, чем на пару недель. Да и что помешает ему остаться на всё лето, если учёба закончится и больше не будет тянуть из него жилы?              Конечно, это были утопические мечты, но они были так сладки и далеки одновременно, что Джисоку хотелось сделать всё, чтобы они стали реальностью.              Ему вдруг показалось, что его настоящее счастье всё это время таилось здесь — рядом с Джуёном.       

***

      Ворота кладбища были неприветливо погнуты и стары. Джисок был здесь только единожды в детстве, но кладбище за всё это время не изменилось: лишь стало ржавее и шире. Чьи-то уже нечёткие следы вели до ворот. Они прошли до них, шагая точь-в-точь по отпечаткам предшественника, и Джуён с силой толкнул узкие ворота. Те с неприятным скрипом поддались, разевая свою зубчатую, крашеную в черный пасть.              Притоптанная широкая дорожка разделяла кладбище на почти равные половины. С обеих сторон располагались узкие надгробия, мельтешащие серым камнем и чёрно-белыми портретами. Они шли дальше, в глубь, и Джисок рассеянно цеплялся взглядом за имена, годы жизни, послания родных. Некоторым из могил было всего пара лет, но большинство стояли здесь с прошлого столетия.              Джисок вздрогнул, когда в его поле зрения попало невысокое надгробие, год рождения и год смерти на котором совпадали. Джуён потянул его дальше.              На их пути попалось несколько свежих могил: земля ещё недавно была неаккуратно перекопана, рядом лежали букеты искусственных цветов — единственные яркие пятна среди царящего мёртвенного уединения. Джисок старался не смотреть на надписи на этих надгробиях, Джуён же вдруг остановился и задумался, оглядываясь по сторонам:              — Она была где-то здесь, в нескольких рядах от одной из сосен...              Джисок не обращал внимание на чужие слова, осматривался: кладбище располагалось на вершине небольшого холма и смотрело на восток, с запада же его окружал лес. С того места, где они остановились, открывался хороший вид на раскинувшуюся ниже деревню. Были видны маленькие покосившиеся ханоки вдалеке, дым, поднимающийся из труб ондолей. Людей на улицах не было. Деревня вовсе выглядела неживой, и Джисоку казалось, что он мог даже разглядеть чёрные, наполненные зверским голодом окна заброшенных домов.              Джуён потянул его за руку:              — Вроде бы нам туда.              Джисок поморщился, когда они сошли с главной дороги и начали пробираться по заметённым пространствам между могил. Снег был выше щиколотки и при неосторожных движениях заваливался в ботинок, морозил кожу.              Они добрались до того места, где кладбище постепенно переходило в хвойный лес и вновь замерли у старой, раскинувшейся высоко над ними сосны. Смурное небо теперь едва проглядывалось между паутиной ветвей, иногда в глухой тишине раздавалось одиночное карканье ворон, под ногами хрустели ссохшиеся хвоинки.              Джуён вёл его от одной сосны к другой и становился всё обеспокоеннее, лодыжки от засыпающего снега — холоднее.              — Ты уверен, что точно помнишь, где располагается могила моей бабушки? — в конце концов спустя пятнадцать минут таких блужданий спросил Джисок, подозревая, что они сбились с нужного пути.              — Да. Ну точнее... Мне казалось, что я помнил, — в словах Джуёна сгустилось смущение и вина. — Её похоронили рядом со старой сосной где-то в глубине кладбища, но я подзабыл, что таких сосен тут — тьма...              Джисок не хотел видеть расстроенного Джуёна, поэтому слабо толкнул его в плечо, приободряя:              — Давай поищем вон там, мы ещё не были в той стороне, — и они пошли дальше, позволяя деревьям, верхушки которых упирались в самое небо, окончательно сомкнуться над их головами.              С каждым шагом они углублялись дальше в лес, деревьев становилось всё больше, попадавшиеся могилы — всё старее. На некоторых надгробиях уже почти стёрлись имена и даты, и их можно было различить только по выдолбленным углублениям в камне. Джисок не понимал: неужели мать не захотела тратиться на место поприличнее, чтобы потом не бродить тут часами?              — Кажется, это здесь, — вдруг сказал Джуён и кивнул в сторону старой массивной сосны, прямо под которой располагалось надгробие явно свежее остальных. Они поспешили к нему.              Джисок с облегчением выдохнул, когда распознал на могиле родное имя — Квак Ханбёль. Кажется её давно никто не навещал: венки искусственных цветов уже давно потеряли свою яркость и обветшали в непогоду, выглядя скорее жалко и одиноко, чем торжественно. Само надгробие и захоронение покрывал слой снега. Джисок стряхнул его и вгляделся в чёрно-белый потрет бабушки. Фотография была сделана лет за десять до смерти, и на ней Ханбёль улыбалась. Морщинки уже испещрили её лицо, углубились, но она выглядела искренне счастливой. Джисок вдруг вспомнил, с какой именно фотографии был взят этот фрагмент — на ней они были запечатлены вдвоём. Маленький Джисок в объятиях бабушки на фоне их старенького ханока. Лето, проведённое в этой деревне — одно из многочисленных в его детстве. Он улыбнулся, и почувствовал, как защипало глаза.              — Я её такую и запомнил, — негромко сказал Джуён, а потом на вопросительный взгляд объяснил: — Твоя бабушка раньше была значимым лицом среди местных жителей, я часто с ней пересекался в центре, да и просто. Но в последние года она почти не выходила из дома.              — Да, — Джисок шмыгнул носом. — Мама сказала, что у неё развилась деменция. Бабушку стали преследовать мысли, что кто-то хочет причинить ей вред, вломиться в дом. Она начала присылать мне странные сообщения посреди ночи. Я беспокоился и хотел навестить её после выпускных экзаменов, но… Немного не успел, — на этих словах в груди будто бы разверзлась какая-то яма, пропасть, охватившая душевной болью всё тело. Он сглотнул ком в горле и осел на колени прямо в снег. Стянул с руки перчатку, чтобы коснуться улыбающегося лица, но подушечками дотронулся только до холодной керамики, камня. Джуён положил ему руку на плечо:              — Не стоит себя винить, ты ведь тогда не мог приехать из-за экзаменов, от которых зависело твоё будущее. Ты всё равно очень любил свою бабушку. И до сих пор любишь.              Джисок оглянулся:              — Конечно. Я всё детство каждое лето проводил здесь, с ней. Она в какой-то момент стала мне ближе матери.              — Удивительно, — сказал Джуён, когда опустился рядом с ним, чтобы их лица были на одном уровне, — что мы не встретились с тобою раньше, лет десять назад.              — Ага, — Джисок заморгал, пытаясь избавиться от готовых пролиться на щёки слёз. — И забавно, что встретились именно сейчас, в таких обстоятельствах.              — Значит, так было надо, — просто пожал плечами Джуён. — Я верю в судьбу.              Джисок не нашёлся, что ответить, и просто кивнул, отведя взгляд. Ноги от сидения на снегу морозило и пора было вставать, если они не хотели заболеть, но это казалось непосильной задачей. Джисок потянулся и вытащил из промёрзшей земли заметённые потрёпанные букеты: они уже были ни на что не годны, и оставлять их здесь казалось неправильным. Надо было уже наконец-то собраться и рассказать Джуёну о том, что всё это — ненадолго, но рушить мгновение спокойствия не хотелось.              Он всё-таки развернулся и выдохнул, теребя в руках обветшалые искусственные цветы:              — Я скоро уезжаю, — сказал Джисок, боясь посмотреть Джуёну в глаза. Ему почему-то казалось, что он предавал, втыкал нож в спину — не меньше.              Молчание между ними лепилось, принимало неясную форму и очертания, растягивалось. С дерева взлетела ворона, нарушая завязывающуюся петлю момента взмахом крыльев. Вниз с потревоженной ветки упал снег. Джуён выглядел спокойным, ничуть не взволнованным или удивлённым этой новостью. Он неторопливо огляделся, мазнул взглядом могилу бабушки Джисока, потом остановился на цветах в его руках, осторожно забрал их, отложил в сторону.              — Я знаю, — сказал Джуён, придвинувшись немного ближе. — Знаю, что ты скоро уезжаешь, — а затем он наклонился и — поцеловал Джисока. Губы его были холодные, сухие, обветренные суровой зимой, но всё равно неизъяснимо, невыносимо желанные.              До ханока Джисока они вернулись в каком-то новом, пока незнакомом для обоих молчании, смятении чувств.              А уже вечером того же дня Джисок слёг с температурой.       

***

      Джисока лихорадило сильно, по крайней мере, трое суток. Он почти сразу отзвонился матери, говоря, что задержится на этот раз из-за того, что заболел сам. Она немного поворчала и сказала, чтобы он одевался теплее. От всего остального мира так и продолжало держаться радиомолчание.              Джуён пришёл навестить его на следующее утро: боялся, что в понедельник Джисок уедет отсюда и они не успеют попрощаться. Но какого же было его удивление, когда Джисок встретил его на пороге весь дрожащий, разбитый и больной с красным шмыгающим носом.              Джуён тут же принялся его выхаживать, насколько умел.              — Мне кажется, ты заразился от меня, — смущённо предположил Джуён, меняя холодный компресс на лбу. Джисок подавил очередной приступ разрывающего глотку кашля и отвёл взгляд. Лицо его горело, тело пылало, а в груди что-то тлело, разъедало лёгкие. Голова была ватной, и каждая мысль давалась с трудом и промедлением, но он всё равно смог выдавить:              — Даже если так, мне всё равно, — голос звучал хрипло и глухо, Джисок говорил в нос, борясь с собственным дыханием. — На самом деле, я не хотел уезжать.              Джуён вздрогнул и уставился на него во все глаза. Очень осторожно он дотронулся до руки Джисока и переплёл их пальцы. Джисок сжал его руку в ответ.              — Это из-за меня? — спросил Джуён, довольно щурясь. Ладонь его, как и всегда была сухой и холодной, у Джисока наоборот — разгорячённой, потливой.              — Нет, конечно, — улыбнулся Джисок. — Мне просто нравится жить в проклятых ханоках и общаться со старушками.              Джуён негромко рассмеялся.              Лекарств у них к этому времени почти не осталось, поэтому Джисок испытал на себе действие народной медицины и поправлялся медленнее. Джуён выпаивал его отварами из коры ивы, давал настойки с кислыми зимними ягодами, от которых щипало горло и слезились глаза. Он не мог проводить целые сутки с Джисоком, потому что всё ещё должен был заботиться о бабушке, но оставался на довольно длительное время, охраняя его сон и покой.              Даже кошмары и паранойя стали мучить Джисока меньше, и ему казалось, что причина этому — Джуён.              Они много разговаривали, и общение их протекало свободнее без постоянного присутствия Мёнсук-аджуммы рядом. По рассказам Джуёна она почти окончательно поправилась, но всё никак не могла избавиться от нехорошего кашля. Если он не пройдёт через пару недель, то придётся посетить больницу в соседнем городке.              Джисок узнал, что Джуён неплохо играл на гитаре и пел, но делать всё одновременно у него не получалось. Именно это подтолкнуло Джисока взяться за гитару сразу, как только ему стало легче. Он сыграл основные аккорды, вспомнил, какого это — держать инструмент в руках, и предложил Джуёну исполнять знакомые песни дуэтом.              Это оказалось хорошей идеей.              Песни скрашивали долгие зимние вечера, пока Джисок восстанавливался, и он даже вновь принялся за написание лирики, создание собственной музыки. Джуён быстро втянулся, и теперь они творили вдвоём.              Поцелуй на кладбище никто из них вслух больше не упоминал, хотя Джисок чувствовал, что горел каждый раз, воспоминая тот момент, и в груди у него всё переворачивалось, трепетало, становилось сладко-беспокойным.              Порой он украдкой смотрел на Джуёна и пытался понять, что творилось в его голове: думал ли он о том самом, что сделал на кладбище? Думал ли о Джисоке? Или, быть может, ему снились сны?              Джисоку вот снились.              Джуён, задумчиво перебирающий струны гитары. Моющий посуду. Стучащийся в его окно. Держащий за руку.              Джуён, улыбающийся самой яркой улыбкой. Насвистывающий знакомую мелодию. Ругающийся на погоду.              Обеспокоенный, удивлённый, грустный. Радостный, недовольный, мягкий.              Любящий.              Иногда Джисок путался и переставал различать то, что случалось между ними на самом деле, а что — приходило к нему лишь во сне, волнуя сердце.              Даже так это было лучше кошмаров про его умирающую из ночи в ночь бабушку.              Однако поцелуй всё никак не выходил из головы. Если он и вправду нравился Джуёну, то тогда почему тот больше не поднимал эту тему? Передумал? Боялся? Не хотел? Или просто ждал ответа Джисока?              Джисок закусил губу. В тот раз на кладбище он действительно не дал никакой определённой реакции: просто отстранился спустя время, и они пошли домой. Может, Джуён подумал, что ему было неприятно? Что всё это — невзаимно?              Джисок был в смятении, но всё-таки решился дать ответ, если это было то, чего хотел от него Джуён.              Был вечер, один из многих, проведённых вместе в ханоке Ханбёль. Стрелки часов размеренным тиканьем приближались к девяти вечера, за окном стояла сгустившая зимняя тьма, разбавленная лишь тусклым светом редких уличных фонарей. Падал мелкий снег.              Выходить на улицу в такое время и погоду хотелось меньше всего, но Джисок знал, что через пятнадцать-двадцать минут Джуён оденется, помашет на прощание рукой и уйдёт. Из-за заботы о бабушке он никогда не оставался на ночь и не засиживался допоздна.              Вот и сейчас, сидя на футоне, Джисок лениво наблюдал за Джуёном, который уже начал постепенно собираться: он перемывал в раковине оставшуюся после ужина посуду. Джисок почти полностью выздоровел и мог бы справиться с этим сам, но посчитал глупым противиться заботе со стороны.              Джуён, как всегда, мычал мотив какой-то популярной песни от скуки. Джисок встал с футона и подошёл к нему, опёршись поясницей на кухонную тумбу.              — Уже собираешься уходить? — спросил он, поймав чужой взгляд. Джуён кивнул:              — Да, мне надо завтра с утра натаскать воды и подтопить ондоль. Скоро опять обещают бурю, неплохо было бы запастись дровами.              Джисок разочарованно цыкнул:              — Хорошая погода тут редкость.              — Это тебе не Сеул, столичный мальчик, — поддразнил Джуён и выключил кран. Шум воды прекратился. Он выложил тарелки на сушилку и стряхнул влагу с рук. Джисок придвинулся на шаг ближе и коснулся чужой ладони. Они посмотрели друг на друга. — Знаешь, — начал Джуён, — иногда я... Ты... — и вдруг смолк.              — Иногда... Что? — подтолкнул его Джисок.              — Неважно. Забудь.              Но как Джисок мог забыть?              — Даже ничего не скажешь?              — Нет.              — А я скажу, — Джисок несильно сжал ладонь Джуёна в своей. — Иногда я очень не хочу, чтобы ты уходил, — и посмотрел ему прямо в глаза: тёмно-карие, с отблеском мягкого света лампочки под потолком, с маленьким отражением Джисока в них.              Джуён перевёл взгляд сначала на их руки, потом на Джисока.              — Правда? — спросил он осторожно.              — Ага, — и в этот момент всё запеклось, сжалось до невероятных размеров, перегрелось, а потом — раздулось большим взрывом. Джисок придвинулся, коснулся свободной рукой затылка Джуёна, заставляя склониться, и поцеловал его.              Он боялся, что этот поцелуй будет походить на тот, который случился впервые на кладбище, но в этот раз всё было по-другому — Джуён был горячим, живым, дышащим ему в губы, и от этого было так хорошо, так правильно. Они слиплись, слились в почти отчаянных движениях: Джуён опустил руки ему на поясницу, притягивая ближе и отвечая пылко, хоть и немного неловко. Джисок почувствовал, как его вжали в кухонную тумбу, и это только разожгло что-то в нём, заставило гореть и сжиматься внутри, в животе, ниже...              Руки скользили тут и там, очерчивая, ощупывая, стискивая. Когда Джисок отстранился, дыхание его было сбито, губы опухли и раскраснелись. Он отрывисто спросил, сглатывая слюну:              — Ты хочешь? Хочешь остаться на ночь?              Он прекрасно видел по глазам, чувствовал бедром, что Джуён хотел. Жар клубился между ними, исходил почти паром от их тел. Однако, как и всегда, всё было не так.              Джуён отвёл взгляд, дрожаще выдыхая сквозь приоткрытые губы:              — Нет, я не могу. Не сегодня, — убрал руки и отстранился.              Джисоку вдруг стало неловко, стыдно за такой порыв. Он откашлялся и произнёс тихо:              — Извини...              — Не извиняйся, — Джуён взволнованно замахал руками. Тяжело выдохнул. — Я хочу, но… Правда не могу.              — Всё нормально, я понимаю, — Джисок покачал головой.              Он проводил Джуёна до порога и подождал, пока тот оденется. Сердце всё ещё ухало в груди после произошедшего, но говорить что-либо было неловко.              — Надеюсь, ты не превратишься в ледышку по дороге, — пожелал в шутку.              — Спасибо, я тоже на это надеюсь, — Джуён улыбнулся. Он уже собирался толкнуть дверь, когда вдруг замер, будто бы что-то вспомнив, и развернулся, придвинувшись к Джисоку. — Ещё раз прости. Может быть потом, просто не сегодня, — и коротко коснулся губами его щеки, прежде чем выйти.              Джисок ощущал, как лицо горело, а внутренности перекручивало, лёгкие сжимало. Он чувствовал себя влюблённой по уши младшеклассницей, но никак не студентом на последнем курсе, сбежавшим в деревню от выгорания.              Джуён оставил его зудящим: в пустом доме, с пробивающим грудную клетку сердцем, красными щеками.              Но, в конце концов, Джуён оставил его любящим.              И любимым.       

***

      Джисоку нравилась рутина, которая возникла между ними: Джуён, приходящий после обеда, их небольшие прогулки по окраине деревни, а потом горячий ужин вдвоём в его ханоке, чтобы согреться.              Джуён всё ещё не оставался на ночь, но Джисок понимал, что всё это было из-за бабушки — она никак не могла оправиться от той простуды, что было поводом для серьёзных волнений.              — Понимаешь, ей иногда становится хуже к вечеру, может подняться температура, — рассказывал ему Джуён, хмурясь и ковыряя заусенцы на пальцах. Он тревожился, боялся. Джисок старался поддержать его, как мог, и иногда приходил в чужой ханок, чтобы приготовить еду и помочь по хозяйству. С каждым таким визитом Мёнсук-аджумма выглядела всё хуже и хуже, и на это становилось сложнее закрывать глаза.              Срок, отведённый ей, стремительно утекал сквозь пальцы с каждым оторванным листком календаря, и они все это прекрасно чувствовали.              Джуён день ото дня казался мрачнее, внутренняя тревога тихо съедала его изнутри, заостряя черты лица, ослабляя организм. Джисок не знал, чем ему помочь и старался отвлечь от тяжёлых мыслей: в хорошую погоду утягивал на длительные прогулки, в плохую — зазывал с собой писать музыку. И целовал.              С того эпизода на кухне они начали целоваться чаще. В основном, конечно, у Джисока дома, где никто не видел, но иногда даже на улице, украдкой, между глухонемыми заброшенными домами, которые могли только смотреть на них чёрными глазницами.              Они никогда не доходили до точки, даже лёжа вечером на футоне и переплетаясь руками-ногами, цепляясь друг за друга губами. Джуён постоянно был напряжён где-то на краю своего сознания и не позволял расслабиться себе в полной мере. Между ними как будто-то что-то вставало каждый раз, и Джисок даже знал, что это было — увядающая Мёнсук-аджумма.              Однажды он пришёл в их ханок, заглянул в холодильник и скривился от запаха гнили. Старый холодильник морозил с перебоями, и так за неделю испортилось то, что Джисок готовил совсем недавно. Больше его удивило то, что это так никто и не доел.              Он помог Джуёну отмыть холодильник, приготовил ужин, а потом, когда они вышли на улицу, Джуён сжал его в объятиях и расплакался:              — Бабушка почти ничего не ест уже неделю. Раньше она говорила, что обедает, пока меня нет, но потом я заметил, что еды не убывает… Джисок, — он посмотрел на него красными от слёз глазами, задыхаясь. — Что мне делать?              Проблема была в том, что Джисок не знал.              У него всё чаще и чаще возникало желание выкинуть телефон со всеми сообщения от матери и остаться тут навсегда с Джуёном. Он ненавидел эту деревню, всех его жителей, за исключением одного единственного человека, и последней каплей стало звенящее напряжение в магазине, когда Джисок зашёл туда за продуктами несколько дней назад, хотя за кассой стояла не Чонджа-аджумма. Он решил сразу закупить побольше продуктов, чтобы не появляться тут ближайшие две недели.              Матери он написал, что приедет к Новому году, до которого оставалось не так много. А через месяц должно был наступить его день рождения — Джисоку исполнялось двадцать четыре. Это всё казалось ложью и выдумкой, ему думалось, что он снова подросток и гуляет все дни напролёт со своей первой любовью. Джуён так и ощущался — свежо, наивно и глупо. Джисок с внезапным максимализмом готов был променять целый мир на него одного.       

***

      В один из ясных дней они выбрались в лес. Джуён сказал, что хочет показать красивое место, а Джисок подумал, что они могут собрать опавшие еловые ветки и шишки, чтобы сообразить хоть какие-то украшения к близящемуся празднику.              Стояла довольно тёплая погода для такого сезона. Снег на солнце чуть подтаивал и становился липким, задорно хрустящим под их ногами при каждом шаге. Они бродили меж деревьев и болтали о какой-то ерунде, смеялись. Делили поцелуи.              — Кажется, я где-то тут собирал ягоды в тот день, когда ты ко мне подошёл, — сказал Джуён, оглядывая лесной пейзаж. Потом вдруг потянул Джисока за руку.              Под одним из деревьев в зарослях притаился присыпанный снегом куст, на котором ещё краснели зимние ягоды. Те таяли холодом на языке и вязали рот кислым, резким вкусом. Джисок морщился, а Джуён смеялся над ним.              — А вдруг это были волчьи ягоды?              — Будем надеется, что всё-таки не они, — Джуён улыбнулся.              Ещё через десять минут они вышли к небольшому водоёму среди леса, берег которого был завален заснеженными булыжниками. Джисок взобрался на один и осмотрелся. Его вдруг пронзило воспоминанием:              — Я знаю это место! Я случайно нашёл его летом, когда был маленьким и собирал здесь дикие ягоды.              — Правда? — спросил Джуён, довольно щурясь, и забрался на булыжник рядом с ним. — Я набрёл сюда точно также.              Водоём посреди леса за десять лет почти не поменялся, только выглядел теперь иначе в зимний период: всё было в белом снежном покрове, а водную гладь сковала голубоватая корочка льда. Она так и манила ступить на неё, проверить на прочность.              Внимание Джисока привлекла белка, ловко перескакивающая с ветки на ветку на растущей прямо у водоёма сосне. Это заставило его расслабиться и вскрикнуть от неожиданности, когда куда-то около уха в него прилетел снежок.              — Твою мать! — выругался Джисок, отскочив в сторону и стряхивая с лица остатки морозящего снега. Он оглянулся и встретился с пляшущими чёртиками в глазах Джуёна. Тот, усмехаясь, лепил уже новый снежок. Джисок успел увернуться от новой атаки и отскочил, спрятавшись за одним из булыжников. Сгребая кучку снега и формируя шарик, он крикнул: — Ты сам это начал, только потом не плачь! — прежде чем запустить снежок в Джуёна.              Прямое попадание.              Один — один.              Между ними завязалась снежная драка.              Джисок чувствовал, как перчатки его мокли от тающего в ладонях снега, пробирались ледяным онемением к рукам. Несколько опрометчивых, запоздалых движений, и вот уже у него за шиворотом расползались морозящие капли, обжигающие разгорячённое тело уколами низкой температуры. Изо рта валил пар, на висках выступил пот, скатываясь ниже: по скулам, подбородку. Волосы под шапкой тоже намокли, липли ко лбу неприятным ощущением.              Через месяц ему должно было исполниться не двадцать четыре, а только — двенадцать.              Двенадцать, и Джисоку не снилась по ночам мёртвенно-холодная, бледная Ханбёль в гробу, она не тянула к нему свои костлявые руки. Двенадцать, и единственные его заботы — тест по математике на следующей неделе и нехваток накопленных карманных денег на покупку компьютера.              И каким же непроглядным дураком он был, когда мечтал поскорее вырасти, поступить, начать работать. Стать взрослым.              Сейчас Джисок отдал бы всё, что угодно, лишь бы вернуться в то время, когда трава была выше колена.              Ещё один вражеский снежок вскользь коснулся его плеча. Джисок нырнул за булыжник и отряхнулся, перевёл дыхание. Лицо раскраснелось, лёгкие горели, но бурлящая в венах кровь, азарт кричали, чтобы он поскорее вставал и выслеживал Джуёна, отомстил ему, заставил признать поражение.              Джисок выглянул из своего укрытия, осматриваясь. Джуёна будто след простыл. Наверное, он прятался за противоположными камнями, потому что ещё пару мгновений назад там мелькала макушка его шапки.              Дыхание жгло покрасневшие губы, морозный воздух пощипывал лёгкие изнутри. Джисок шмыгал носом и старался дышать не так шумно. Пробираясь осторожно от булыжника к булыжнику, он пытался быть незаметным, уже готовя плотный слепленный комок снега в руках. Скорее всего, Джуён отдыхал, набирался сил за своей крепостью и совсем не догадывался, что Джисок рискнёт подкрасться так близко. Как наивно с его стороны…              Несдержанный вскрик Джисока эхом разнёсся по лесу, заставляя птиц с соседних деревьев встрепенуться и взлететь. Кто-то схватил его за капюшон куртки и оттянул ворот, засыпая туда пригоршню снега. Джисок развернулся и инстинктивно влепил снежок в лицо нападающему. Это был Джуён.              Джуён с раскрасневшимся лицом. Улыбающийся. Отфыркивающийся от снега. Джисок позволил себе на секунду залюбоваться им, а потом ощутил холод макушкой и кончиками ушей — месть в виде сорванной с головы шапки не заставила себя долго ждать.              — Эй, — растерянно выдохнул Джисок, касаясь растрёпанных прядей волос. Джуён весело улыбнулся, помахал его шапкой в руке. — Отдай!              Шаг, другой. Джуён отступал, поднимая руку выше, чтобы Джисок точно не смог дотянуться. Это обижало и злило, раззадоривало его. Разница в росте между ними едва ли составляла десять сантиметров, но сейчас это ощущалось особенно остро.              Джисок подпрыгивал, цеплялся за чужие плечи — он почти, самыми кончиками пальцев дотрагивался до своей цели, но в итоге терпел неудачу за неудачей. Когда уворачиваться уже было некуда и сзади была только застывшая водная гладь, Джуёну не пришло в голову ничего луче, кроме как откинуть его шапку куда-то в сторону, при очередной попытке Джисока вернуть её себе.              — Ты! — в конце концов, вышел из себя Джисок и схватил Джуёна за ворот куртки. Джуён пошатнулся и начал падать, повалил Джисока в сугроб и рухнул сверху.              Дыхание на секунду сбило, выбило. Джисок лежал в мягком толстом покрове снега и не хотел вставать. Взгляд его был устремлён вверх, прямо в небо — удивительно ясное и чистое сегодня. Лазурно-голубое, хрустально-звенящее, оно простиралось насколько хватало зрения и рвалось лишь острыми очертаниям макушек деревьев. Изредка проплывали облака причудливых форм. Сил не было ни на что, даже отсутствие шапки не казалось таким значительным.              Грудь Джисока вздымалась и опускалась от частых поверхностных вздохов, снег, в который он упал, теперь очерчивал неясную форму его тела. Снежный ангел. Павший снежный ангел. Ему всего лишь надо было пошевелить руками, чтобы ангел расправил свои крылья, но сейчас это было выше его сил.              Сверху на Джисоке лежал Джуён не шевелясь. Он не был тяжёлым, скорее призрачным. Как ни странно, вес этот не волновал, а наоборот, успокаивал. Джисок ощущал чужое дыхание у себя на щеке, напоминающее лёгкие колыхания ветра. Он потянулся и коснулся чужого плеча. Джуён поднял голову, посмотрел на него. В глазах его больше не мелькали чёртики.              Несмотря на то, что именно из-за Джуёна у Джисока сейчас был мокрый затылок и все волосы в снегу, в этот момент он показался ему самым прекрасным человеком на земле. Снежным ангелом, упавшим с небес. Его длинные пушистые ресницы подрагивали, когда он застенчиво отвёл взгляд в сторону. Искусанные горящие губы были чуть приоткрыты, с них время от времени срывался едва заметное облачко выдыхаемого пара. Длинные волосы Джуёна выбились из-под шапки и касались кончиками скул, шеи, забирались под ворот куртки.              Джисок положил подрагивающую ладонь на чужую щёку, безмолвно прося обратить внимание на себя, а когда Джуён заглянул ему прямо в глаза, потянулся — они оба потянулись, словно с вшитыми магнитами внутри.              Лёжа в сугробе посреди леса, взмокший от пота, начинающий подрагивать от холода, Джисок целовался с Джуёном: зарывался в его волосы, пропускал пряди сквозь пальцы. Касался холодных кончиков ушей, обнажённого затылка. И вместе со всем этим ему думалось, что он ещё никогда не был так счастлив. Что всё то счастье прежде было лишь слабым его отголоском, дубликатом дубликата, выцветшей печатью, потерявшей свои прежние краски. Происходившее сейчас с ним было настоящим, самым обжигающе-горячим посреди холодной зимы.              Джисок отстранился, до сих пор ощущая фантомный вес на своих губах и посмотрел на Джуёна из-под опущенных ресниц. Он сказал ему впервые в жизни:              — Я люблю тебя, — и сам удивился от того, как эти слова непривычно легли на язык, но звучали так правильно теперь.              Джуён приподнялся на вытянутых руках из лежачего положения и сдул упавшие на лицо волосы. В свете запекающегося неба, первых золотистых лучей заката он выглядел волшебным, внеземным. Джуён негромко произнёс, щурясь:              — Я тоже тебя люблю, — а после шкодливо заулыбался: — И прости меня за шапку, пожалуйста.              Джисок привстал на локтях и посмотрел в ту же сторону, что и Джуён — откинутая шапка валялась посреди водоёма. Прямо на стиснутом морозами льду.              — Как ты умудрился закинуть её туда? — немного ворчливо заметил Джисок, но вопрос этот был риторический. Джуён помог ему подняться из сугроба и отряхнуться. За время их лежания тело успело расслабиться и остыть, кровь уже не бежала по венам как бешеная, и тепло уходило, пот стремительно остывал. Шапка была мелочью, но не сейчас, когда Джисок начинал подрагивать от прокравшегося под одежду холода и особенно явственно ощущать промокшую ткань свитера на спине. Для Джуёна это не осталось незамеченным, и чувство вины омрачило черты его лица. Он сказал:              — Не волнуйся, сейчас я её достану, — и ступил на самый крайний булыжник, за которым уже начиналась кайма стылой воды.