Глава 3. Межчувствие
6 июня 2025 г., 09:55
Примечания:
Приятного прочтения 🌗
Сначала Джисок не поверил в серьёзность чужих намерений, фыркнул:
— Слезай оттуда, нам лучше поскорее вернуться домой, пока я не успел заболеть, — и отошёл в сторону леса, натягивая повыше ворот курки. Как назло, она была без капюшона. Когда позади не раздалось хруста шагов, Джисок замер и оглянулся: Джуён всё еще стоял на берегу, не сдвинувшись с места. — Джуён? — вновь позвал он.
Джуён не обернулся, осторожно испытывая одной ногой прочность льда:
— Мне кажется, он должен выдержать меня.
И вот тогда со дна грудины Джисока всколыхнулось илом беспокойство, нехорошее предчувствие. Он обратно взобрался на булыжники и подошёл ближе, хмурясь:
— Джуён, это опасно. Лёд может треснуть.
Но его не слушали:
— Подстрахуй меня, пожалуйста. — Джисок вздохнул и встал рядом. Джуён, крепко держась за его руки, аккуратно спустился с булыжника на лёд. Чуть подпрыгнул, проверяя прочность, а когда ничего не произошло, заулыбался: — Вот видишь, ничего не случилось. Я мало вешу, да и заморозки в этом году пришли рано. Возможно, его толщины даже хватит, чтобы выдержать нас двоих.
Джисок покачал головой:
— Я не буду спускаться, иначе мы рискуем провалиться вместе.
— Ты прав, — Джуён устремил взгляд на шапку, которая отлетела почти на середину озера и теперь лежала метрах в десяти от него.
Он сделал шаг, ещё один, но всё было в порядке. Джуён окончательно отпустил руку Джисока и начал осторожно пробираться дальше.
Толща льда под ним уходила куда-то вглубь в кромешную темноту. Под ногами можно было увидеть мелкие застывшие пузырьки воздуха, незначительные трещины. Мысль о том, что снизу находилась пропасть, раскрывшая свой голодный зев, пугала и завораживала одновременно. Застывший слой, толщину которого Джуён не мог определить на глаз — именно на нём всё держалось.
Мимо пробежала ещё не пуганная человеком белка. Немного скользя по льду, она быстро преодолела водоём и заскочила на дерево, взбираясь выше и скрываясь в кроне ветвей. Джуён тихо рассмеялся и кивнул в её сторону. Джисок только поджал губы.
Наконец добравшись до шапки, Джуён наклонился и подобрал её, помахал рукой, безмерно радуясь, что его рискованная затея удалась:
— А ты говорил, что я провалюсь! — крикнул он, чтобы Джисок на берегу точно услышал.
— Молодец, — Джисок немного расслабился, выдыхая. — А теперь возвращайся тем же путём обратно.
Джуён кивнул и двинулся назад смелее — ему, как и Джисоку, казалось, что самое сложное уже позади.
Однако оба они забыли, что жизнь — это роковая череда случайностей. Тех случайностей, которые привели Джисока в деревню спустя четыре года после смерти бабушки. Которые столкнули их только сейчас, а не в детстве. Которые познакомили их вообще.
Так или иначе, по стечению этих или любых других совпадений, Джуён опрометчиво ступил на скользкий участок, потерял равновесие и с грохотом упал. Пытаясь подняться, он потерпел неудачу и распластался вновь.
А потом лёд всё-таки не выдержал и дал слабину, дал трещину — Джуён едва успел вскрикнуть, прежде чем провалиться под толщу стылой воды. Джисок на берегу задохнулся, как будто это он сам оказался в плену ледяной непроглядной тьмы.
Сердце до невозможности ускорило свой ход, качало кровь по венам так, что закладывало уши, глушило все другие звуки. Тело сковывало неприятным морозцем, но уже не от температуры на улице — от страха.
Паника вдруг захлестнула Джисока с головой, и руки дрожали, конечности не слушались, в миг став бесполезными, неловкими, как у новорождённых оленят. Он соскочил с камня, судорожно пытаясь понять, что делать. Когда-то им в школе рассказывали, как действовать, если человек провалился под лёд, но это было так давно, что Джисок никак не мог вспомнить. Мысли его лихорадочно перескакивали одна на другую, сбивали друг друга, устраивали полный хаос в голове. Сейчас важным казалось лишь то, как вытащить Джуёна из воды и не попасться в эту разверзнувшуюся прорубь самому.
Он спрыгнул на лёд, откинув все страхи, и начал подбираться к Джуёну. Им повезло, что это была не река и его не унесло подводным течением дальше, где бы он всплыть уже не смог. С ужасом на лице, Джуён истерично барахтался, пытаясь зацепиться за края льда, но хаотичные, неслаженные движения не помогали, и он лишь раз за разом соскальзывал обратно. Самого Джисока трясло, он чувствовал, как дикая тревога охватывала всё его тело, оплетала разум, но он пытался мыслить холодно настолько, насколько это было возможно.
Солнце уже заходило за макушки деревьев и нисходящими закатными лучами отбрасывало длинные тени. Джисок поскользнулся и плюхнулся на живот, содрав кожу с подбородка об шершавый лёд, но его это не волновало. Он не чувствовал боли, не чувствовал холода, никак не ощущал хрустящего на зубах снега и металлического привкуса крови от прокушенной щеки.
Он начал ползти движение за движением, только на половине пути вспоминая, что так правильно, что так — было показано на информационных плакатах о безопасности зимой. Оказавшись у проломленного льда, Джисок старался действовать осторожно, чтобы Джуён не затянул его случайно в воду. Он протянул руку, сорвано выдохнул:
— Хватайся. Только не со всей силы.
Безумное отчаяние во взгляде Джуёна пугало, но и оно начинало понемногу проясняться.
Джуён подплыл как можно ближе и со второго раза схватился за руку Джисока. Перчатки он где-то потерял и пальцы его были ледяные, нездорово покрасневшие. Джисок покрепче перехватил чужую руку за запястье и начал постепенно отползать назад, тянуть за собой. Джуён опёрся свободной рукой о край льда, чтобы подтянуться, но Джисок успел ему крикнуть:
— Не дави! Он так ещё больше проломиться.
И тогда под воду уйдут они вдвоём, но этого добавлять не хотелось.
Джуён шумно и сбито дышал, его била сильная дрожь, плескания тёмной воды вливались в расстроенный оркестр звуков. Над их головами, щебеча, пролетела какая-то птица, и Джисок на мгновение замер, полностью осознавая отстранённости окружающей среды. Сейчас между ними происходила трагедия, отчаянная борьба за жизнь, но всё это не волновало ни высокие сосны, ни лесных животных — они просто продолжали жить свою жизнь, не понимая происходящего.
Джуён обмяк и насилу заставил себя расслабиться, когда они наконец-то смогли наполовину вытащить его из воды и он грудью улёгся на холодную корку. Оба замерли, вслушиваясь в звуки, ощущения. Сердцебиение казалось оглушительным, сорванное дыхание — запредельно громким. Но ни через секунду, ни через другую не последовал звук растрескивающегося льда.
Джисок, стараясь действовать с максимальной осторожностью, последовательно вытаскивал Джуёна из воды. От любой его малейшей ошибки всё могло пойти насмарку и прорубь расширила бы свою голодную пасть, затянув их вдвоём.
Что-то происходило со временем: оно растягивалось, ширилось в пространстве, растекалось, превращаясь в бесконечность. Джисок не мог сказать точно, сколько прошло к тому моменту, как он полностью вытянул Джуёна на лёд, и они медленно, дрожа на четвереньках пробрались к безопасному берегу, взобрались на кажущиеся спасением булыжники.
Джисока всего било крупной дрожью: внутри тела разворачивалось землетрясение, извержение вулкана. Он чувствовал, как всё в нём кипит, готовиться выплеснуться наружу взрывом, а потом ощутил, что глаза его щипало. Джуён радом с ним тоже глотал слёзы, которые ручейками стекали по щекам — или это была влага с волос?
Как-то вскользь, полуосознанно Джисок отметил, что шапки на чужой голове теперь тоже не было — может, случайно сорвало — и невесело подрагивающими губами усмехнулся. Со стороны, наверное, это больше походило на болезненную гримасу.
Он едва нашёл в себе силы подняться и начал расталкивать Джуёна, чтобы тот встал на ноги.
— Нам надо вернуться домой. Ты весь вымок... — зубы стучали от холода, и слова выходили обрывистыми, невнятными. Джуён всё-таки встал и перекинул руку через его плечо, чтобы не упасть: тяжёлая, напитанная водой одежда тянула его вниз мёртвым грузом. Джисок стащил с себя куртку и накинул её на Джуёна заместо промокшей. Сквозной ветер тут же забрался под свитер и начал морозить тело.
Но это всё казалось пустяком, сейчас был важен только Джуён.
Весь путь их обоих потряхивало от пережитого и холода. Смеркаться зимой начинало рано: закаты быстро угасали, догорая, и оставляли после себя лишь сгустившуюся тьму. Деревья слились в одну непробиваемую стену с наступлением вечера, и Джисок ориентировался только по дорожке их старых следов. Начал валить снег, быстро заметая улики маленькой трагедии. Сразу же после поднялся хлёсткий ветер, закружил белый, не предвещающий ничего хорошего вихрь.
Джисок обрадовался, когда они смогли выйти из леса — до его дома оставалось совсем немного, всего десять минут пути, но даже так каждая секунда давалась всё тяжелее и тяжелее. Он не чувствовал лица, своего тела, волосы его уже давно припорошило снегом, который путался в ресницах и неприятно таял на них. Только пальцы рук выламывало болью, краснотой, но он не мог отпустить Джуёна, и самое главное — не хотел.
Они брели по пустынной дороге, пролегающей через поле, и казалось, что до спасения и тепла оставалось совсем немного, однако колюще-режущий ветер порывами заставлял их жмурить глаза, принимать острые удары снежинок. Началась пурга, захлёстывая всё белым вокруг них, поднимая в воздух снег с сугробов, по дорогам ползли позёмки, цепляющиеся за их ноги в ботинках.
Джисок запоздало вспомнил, что сегодня вечером и вправду обещали бурю, но мысль эту быстро унесло ветром, выдуло. Сознание его было необычайно пусто.
Единственный огонёк разума слабо пытался подгонять его, подгонять их, но время от такой погоды тоже казалось тягуче-промёрзлым, заиндевевшим. Они двигались медленно, еле перебирая ноги, шатаясь от порывов ветра, с трудом преодолевая метр за метром, и вместе с ними также тянулась минута за минутой. Джисоку думалось, что этот вечер грозился превратиться в бесконечность, растянуться на один кошмарный, повторяющийся из раза в раз день сурка, в котором под Джуёном вновь и вновь проваливался лёд, а после их заметало снегом по дороге домой.
Из-за пурги они совсем не заметили, как уже очутились на крайней улице. Дом Джисока был рядом, до него оставалось не больше пары десятков метров, но каждому из них приходилось прикладывать титанические усилия. Всё представлялось выдумкой, видением, помутнением рассудка, когда они наконец-то взошли на скрипучее крыльцо. Пальцы не слушались Джисока и едва сгибались, ему удалось повернуть ключ в замочной скважине только с третьего раза, и он резко выдохнул — боялся, что дрожащей рукой обронит ключ в снег и тогда уже точно не сможет его найти.
Он толкнул плечом дверь, и они ввалились внутрь, закрывая её. Свет не был включен, царила непроглядная темнота, но Джисоку удалось нащупать выключатель. Тусклая лампочка под потолком с жужжанием загорелась, освещая прихожую. Джисок едва смог вылезти из ботинок, чуть не упав — ног он почти не чувствовал и каждое движение давалось с болью.
Джуён так и оставался неподвижным у двери, облокотившись на стену и трясясь. В нетопленном с самого утра доме было свежо, и едва заметные облачка пара вырывались изо рта при дыхании. Джисок бросился к ондоли, безумно радуясь своей запасливости и лежащим рядом сухим дровам.
Пальцы всё ещё казались деревянными, пока он чиркал спичкой, растапливал ондоль. Когда огонь наконец-то занялся, Джисок с тяжёлым вздохом сел на пол, переводя дыхание. Хотелось замереть, остаться тут навечно у горящего огня, но ему нужно было помочь Джуёну, которому пришлось хуже всех.
Джисок с оханьем соскрёб себя с пола и подошёл к Джуёну. Разул его, подвёл к огню. Через час полы окончательно прогрелись бы, но до этого часа надо было ещё как-то дотянуть.
— Тебе... Тебе надо раздеться, — пробормотал он и начал стягивать с Джуёна одежду. Джуён почти не шевелился, позволяя делать с собой что угодно, и только мелко-мелко подрагивал, сбито дышал. Сердце в его груди билось как угорелое.
Джисок поспешил в свою комнату, чтобы сгрести оттуда всю теплую одежду вместе с пледами и одеялами. По пути он вывернул на полную венитль с горячей водой в ванне: надо было дождаться, когда протечёт застывшая в трубах вода.
Он начал оборачивать Джуёна в толстые одеяла, но те были остывшими в промёрзлом доме — их должно было отогреть тепло тела, но кожа Джуёна была ледяной. Он напоминал труп.
— В-всё хорошо, всё хорошо, — начал сбивчиво шептать Джисок, заикаясь и пытаясь больше успокоить сам себя. Он неловкими движениями пытался растереть чужое тело, помочь согреться, но всё казалось пустым, бесполезным. Звук льющейся воды всё продолжался и продолжался.
Джисок подхватил Джуёна за подмышки и заставил подняться на ноги. Они добрели до ванной, где он склонился, касаясь текущей из крана воды. На коже она ощущалась обжигающей, кипящей, способной проплавливать мягкие ткани. Джисок знал, что это было просто искажённой чувствительной из-за переохлаждения, от воды даже не поднимался пар, старое зеркало над раковиной не было запотевшим.
Он повернулся к Джуёну:
— Раздевайся полностью. И залазь. Это согреет тебя, — и наклонившись, воткнул затычку, не позволяющую воде утекать.
Джуён нерешительно коснулся резинки боксёров — единственное, что было на нём — и медленно потянул вниз. Джисок старался не смотреть и притворно отвлёкся, вновь проверяя температуру воды. Она всё ещё жгла, впивалась тысячами иголок в кожу. Взгляд Джисока случайно соскользнул в сторону: Джуён обнажённый в полный рост стоял в его освещённой ванной, подрагивая и смущённо потирая предплечья. Такое для них обоих было впервой.
Джисок всегда знал, что Джуён был худым, но никогда не понимал насколько: грудь была впалой, плоской, и рёбра можно было пересчитать не вглядываясь. Кожа казалось призрачной, прозрачной, тонким слоем обтягивающей кости и сухие мышцы. Джисоку захотелось обнять его, крепко сжать в своих руках, припасть к ногам, расплакаться. Его разрывало от чувств, но он старался не показывать этого.
Джуён пошатнулся и вцепился в плечо Джисока, когда начал залазить в ванну, постепенно наполняющуюся водой. Он прикусил губу и тихо матерился, ступив в воду по щиколотку одной ногой. Джисок положил руку на чужую поясницу, страхуя. Он чувствовал, как под пальцами его напрягались, твердели мышцы, по телу сокращениями проходила дрожь. Наконец Джуён полностью залез в ванну, вода уже плескалась ему по лодыжки.
Он развернулся лицом к Джисоку: грудь его сорвано, с перебоями вздымалась, как будто он не мог дышать, на лице между бровей опять появилась складочка.
— Так лучше? — спросил Джисок, задирая голову вверх: высота ванны от пола заставляла Джуёна значительно возвышаться над ним.
Джуён молча кивнул, шмыгая носом, затем зажмурился. Он выглядел как угодно, но не хорошо.
Раздался всхлип, ещё один. Джуён икнул, неловко растирая по лицу ручейки солёно-горьких слёз. Он постепенно отогревался, отогревался и пережитый им страх. Джисоку было больно смотреть на это, и он притянул, прижал Джуёна к себе, утыкаясь лицом ему куда-то в холодное плечо.
— Всё хорошо, хорошо… — с запинками говорил Джуён, вторя его ранее сказанным словам. У Джисока от сердца откалывалось по кусочку, щёки тоже влажно потеплели, раскраснелись, нос забило.
Когда сильная дрожь прошла, они отстранились друг от друга на считанные сантиметры. Джуён наклонился и поцеловал его мокро, со вкусом соли и металла. Поцеловал его рваной раной в груди, кровоточащей и гноящейся. Тело Джуёна постепенно теплело и покрывалось мурашками от смены температур.
Джисок вдруг подумал, что именно это и было самой настоящей любовью.
***
Джуён потянул его в ванну, и Джисоку пришлось скинуть всю свою одежду на пол. Он выключил кран, и вода заволновалась, чуть выплеснулась за бортики, принимая его тело. Они лежали в обжигающе теплой воде в ванной вместе, голые. Места было мало, и их конечности переплетались друг с другом замысловатыми узлами. Голова Джисока покоилась на голове Джуёна, они касались друг друга — виском к виску, бедро к бедру. Казалось, что их сердца тоже перепутались и слепились воедино, бились в унисон — удар за ударом. Это казалось интимнее всего того, что было между ними ранее, ближе всех разделённых на двоих поцелуев. Джисок ощущал Джуёна совсем рядом, без привычного слоя одежды и, пожалуй, ещё ни с одним человеком у него не было такого близкого контакта — только с матерью в детстве, когда они были почти чем-то единым. Сейчас, лёжа рядом с Джуёном в ванной, Джисоку думалось, что ещё немного и он смог бы проникнуть под чужую кожу, прочитать мысль. Что ещё немного — и они точно стали бы неделимым настолько, что было бы непонятно, где заканчивался один и начинался второй. Это было странно, но было правдой и совсем не отвращало его. Когда через пятнадцать минут, а может быть полчаса, вода начала остывать, Джисок пошевелился, поворачивая голову к Джуёну и вглядываясь в него. Выражение лица у Джуёна было расслабленно-отсутствующим, было сложно понять, о чём он думал, чего хотел. Почувствовав на себе взгляд, Джуён будто оттаял, пришёл в себя. Он моргнул и чуть вздрогнул, тоже поворачиваясь к Джисоку. — Что-то не так? — раздался его негромкий, как будто после сна хриплый голос. Джисок повёл плечом, разминая затёкшую шею: — Вода остывает, нам надо вылазить из ванной. Ондоль уже, наверное, прогрела пол в главной комнате. Джуён кивнул, молча соглашаясь. Джисок поднялся первым, со вздохами выбираясь из ванной. Кафель на полу был холодным, когда он ступил туда босыми ногами. Вода стекала с его тела, волос, лужицей собираясь под ним. Тело было слабым, обессиленным, конечности — многотонной ношей. Джисок рассеянно оглянулся и схватил ближайшее полотенце с вешалки, чтобы обтереться им. На своей спине он чувствовал застывший взгляд Джуёна и, неловко обернув полотенце вокруг бёдер, повернулся. Джуён выглядел уставшим, застывшим изваянием. Кожа его от воды раскраснелась, но теперь покрывалась мурашками на прохладе. Лицо казалось осунувшимся, нездорово сероватым, как и губы. Джисок вдруг задался вопросом: он всегда был таким, или всё дело было в пережитом испуге? — Хочешь, — произнёс он, стараясь хоть как-то оживить обстановку, — я помою тебе голову? — Хочу, — Джуён медленно зашевелился. Он развернулся так, чтобы теперь сидеть спиной к выходу, пока Джисок настраивал воду: наполовину спустил холодную и добавил немного горячей. Он взял шампунь и выдавил на пальцы, осторожно зарываясь ими в чужие влажные волосы, начал размыливать средство. Всё это вновь напомнило Джисоку детство, когда его так мыла мать или бабушка. Движения всегда были нежными, ласковыми, клонящими в сон. Он жмурился, боясь пены, но та никогда не попадала ему в глаза. Постепенно Джуён расслабился: плечи его опустились, дыхание успокоилось, кожа приобрела естественный оттенок. Они стали перекидываться фразами, какими-то полушутками. Теперь Джуён подрагивал от сдерживаемого смеха и ойкал, когда Джисок случайно тянул за прядь, и от этого на душе теплело. Всё возвращалось в привычное русло. Повеселевший Джуён более охотно вылез из воды, уже напоминая прежнего себя, и переоделся в домашнюю футболку и тканевые шорты из гардероба Джисока. Они вышли в главную комнату, ощущая, что полы потеплели и в ханоке перестало быть так свежо. Джисок запоздало вспомнил, что из еды у него ничего не было, и пошёл на кухню готовить, Джуён, конечно же, увязался за ним — помогать. Помощник из Джуёна выходил откровенной плохой, и он больше отвлекал Джисока, нежели ему помогал: травил истории из прошлого, утягивал целоваться, случайно трижды попадал себе ножом по пальцам, но по удивительной случайности никогда не ранился до крови. Джисок всё-таки не выдержал и спросил: — Как ты вообще дожил до своих лет и не спалил кухню? — Ну мне особо и не приходилось готовить, этим обычно занималась бабушка, — Джуён неловко улыбнулся. Несмотря на лёгкое ворчание, Джисоку это нравилось: лёгкость в простых делах между ними. Присутствие Джуёна не приносило особой помощи, но разительно скрашивало одиночество, от которого в последнее время хотелось лезть на стену. Он поддерживал и заставлял улыбаться, дарил тепло любви. Джисоку показалось, что совместный быт был для него спасением, и он безмолвно молился, мечтал разделить его с Джуёном под одной крышей не только на один вечер, но и на последующие месяца, годы. Присутствовал лишь страх, что Джуён не хотел этого, но при взгляде на его яркую улыбку все подобные сомнения рассеивались. Они были счастливы. Бесконечно и почти как в сказках. Когда ужин был готов, они уселись на пол за низкий столик, нетерпеливо протягиваясь к дымящимся тарелкам. Поначалу из-за пережитого стресса Джисоку даже тошно было думать о еде, желудок неприятно скручивался и тяжелел, но спустя время, успокоившись, он понял, насколько сильно был голоден. Джуён, похоже, разделял его состояние. Часы ритмичным шумом ханока тикали, неумолимо приближая стрелки к девяти вечера. Джисоку становилось неуютно, он елозил за столом и чувствовал, как сердце под рёбрами тоскливо ныло — совсем скоро Джуён должен был смущённо откашляться и сказать, что ему пора возвращаться домой, к бабушке. Эта его фраза всегда ощущалась отказом, маленькой трагедией и бурей в душе Джисока, но за месяц, проведённый вместе, он привык и воспринимал её как неприятную данность. Что-то в жизни всегда должно было вызывать расстройство, чтобы счастливые моменты были слаще на вкус. Когда время перевалило за девять, Джуён, как и ожидалось, начал кидать частые взгляды на часы. Он просидел на пятнадцать минут дольше обычного, прежде чем наконец отодвинулся от стола с сытым вздохом и произнёс, отведя взгляд: — Уже довольно поздно… Как ты думаешь, моя одежда успела высохнуть? Джисок знал, что нет, это было невозможно за пару часов, но всё равно сказал: — Я не уверен, но может быть. Давай посмотрим. Джуён кивнул и они вышли в прихожую, где на старенькой сушилке были развешаны их вещи: абсолютно вся одежда Джуёна и куртка и штаны Джисока. Хватало одного взгляда, чтобы понять, что толстая многослойная куртка в лучшем случае просохнет к утру, но Джуён всё равно пощупал её убеждаясь, что даже не вся влага успела стечь с ткани — на ладони осталось ощущение мокроты. — Кажется, им ещё долго, — пробормотал он в повисшем молчании. — Ага, моя одежда тоже мокрая, — подтвердил Джисок. Этот диалог казался, странным, глупым, неправдоподобным. Складывалось ощущение, что они играли в какую-то игру и следовали ролям, произнося фразы, совершенно бессмысленные, но соответствующие заданному контексту. Оба — актёры малого театра, сцена в котором — ханок, а зрителей практически нет. Пьеса разыгрывается только для них двоих — выступающих и смотрящих в одном лице. И ни для кого не секрет, что скрывается за каждым словом и действием на самом деле. Следуя несуществующему, никем не прописанному, но известному наизусть сценарию, Джуён вздохнул и почесал затылок, поднимая взгляд на Джисока: — Вещи, наверное, просохнут только к утру? Он кивнул: — Это если повезёт. Не раньше. Джуён помолчал ещё несколько мгновений, жуя губы. Он только делал вид, что ему нужно было время, чтобы решиться на следующие слова: — Тогда, раз вариантов больше нет, я заночую у тебя. Надеюсь, ты не против? — на какую-то короткую секунду актёрское амплуа слетело с Джуёна, и он улыбнулся самыми уголками губ, выглядя скорее счастливым, чем обеспокоенным. — Конечно, — Джисок перенял его улыбку. — Ты же знаешь, я всегда рад тебе, — сердце его забилось чаще, волнительнее, но эта была долгожданная радость, чувство предвкушения, которое разлилось по всему телу будоражащими мурашками. Джуён наконец-то останется у него на ночь, и они будут спать вместе, сдвинув два футона близко-близко друг к другу. И когда Джисок проснётся на следующее утро от очередного кошмара, его пробуждение встретит не холодная пустота ханока, а заспанный Джуён, и это будет лучшее утро в жизни. — Спасибо. Такая буря, думаю, бабушка поймёт, что я у тебя, — Джуён говорил это, словно убеждая себя и невидимых зрителей в необходимости остаться, не идти. — За одну ночь ничего не случится, а утром я уже вернусь. Джисок кивнул, подтверждая его мысли, сам внутри себя при этом сгорая от невидимого нетерпения и ликования. Провести ночь с Джуёном бок о бок казалось для него чем-то интригующим, ещё одним моментом, который они могут разделить на двоих. То, что Джуён сам согласился остаться, было немаловажным. Если бы ему действительно нужно было уйти, Джисок мог бы тщательнее порыться в шкафу со своими старыми вещами и обязательно найти что-нибудь, что подошло бы — они оба это знали. Ситуации, при которой Джуён не мог бы вернуться домой, не существовало, и всё зависело лишь от его желания и решения. И Джуён захотел остаться. На ночь. Джисок был этому безмерно счастлив. Они уселись обратно за стол. Джуён отодвинул шторку окна рядом и вгляделся в улицу: снаружи мела метель и царила непроглядная тьма. Ворох снежинок, гонимый ветром, бился о деревья, стёкла, стены дома. Где-то совсем отдалённо тусклым шаром света горел одинокий уличный фонарь. Окна всех ближайших ханоков были темны и пусты, из их труб не поднимался дым. С новой силой в очередной раз ударило осознание того, что они на этой окраине деревни были одни. Совершенно одни. Джисок заварил им зелёный чай и передал кружку Джуёну. Они оба молчаливо улыбались друг другу, понемногу отпивая чай и обжигая языки, губы раскраснелись. Уютная атмосфера, наполненная тихим счастьем, заставила их удариться в ностальгию. Джисок вспоминал свои дни, проведённые здесь, показывал старые фотографии, на которых он был запечатлён ещё с бабушкой. Джуён улыбался и говорил, что его собственное детство было схожим, за исключением того, что в деревне он жил не только летом, а круглый год. Они снова усмехнулись с того, как это было странно — что их встреча не произошла раньше. К десятому часу Джуён, постоянно потирающий предплечья и одёргивающий рукава футболки, всё-таки признался: — Я почему-то до сих пор мёрзну. Думал, после горячего чаю согреюсь, но всё никак, — и смущённо улыбнулся. Джисок слегка нахмурился. Возможно, это было нормальным, учитывая, что сегодня довелось пережить Джуёну, но пошло уже несколько часов, а холод так его и не отпускал. Складывалось ощущение, что, провалившись под лёд, а после добираясь до деревни двадцать минут, Джуён помёрз так сильно, что теперь попросту не мог отогреться. Мороз настолько глубоко проник ему под кожу и во внутренности, что никак не хотел оттаивать сейчас. Можно было принести толстовку или ещё один плед, кофту, но какова была вероятность, что они помогли бы, если холод по ощущениям шёл изнутри. Джисок вдруг выдохнул, когда в голову ему закралась одна идея. — Я знаю, что точно согреет тебя, — сказал он с заговорщической улыбкой и скрылся на кухне. Эти таинственные бутылки из тёмного стекла Джисок обнаружил ещё в самом начале своего приезда, когда наводил порядок на кухне. Он перебирал содержимое кухонных тумб, избавляясь от лишнего и просроченного, когда наткнулся на бутылки в самом дальнем углу. Содержимым он поинтересовался, только через неделю, когда у него опустел холодильник. Отвинтив тугую крышку, Джисок сначала осторожно втянул воздух, а потом налил себе жидкость в кружку, отпив. Это была вишнёвая настойка: крепкая, приторная-сладкая, с пряным, резким ароматом. В детстве он даже подумать не мог, что бабушка его баловалось приготовлением чего-то такого, но теперь этот факт казался занимательным и даже забавным. Джисок никогда не находил в себе сильного пристрастия к алкоголю и в учебное время мог только по выходным выпить пару баночек пива ближе к вечеру, чтобы немного сбросить стресс и напряжение. Такой способ расслабиться здесь был немного ограничен, потому что единственное пиво, продававшееся в местном магазинчике, было неизвестной марки, к тому же на пробу оказалось горчащим. Именно после этого Джисок всё же решил обратится к бабушкиным настойкам. Он пил их нечасто, только по особенно плохим и одиноким дням, когда тревога съедала его с самого утра, превращаясь вечером в дикую паранойю, граничащую с паникой. В такие дни Джисок мог проворочаться хоть всю ночь и так и не заснуть, поэтому перед сном в качестве успокоительного он принимал треть стакана настойки. По сравнению с пивом, настойка была очень крепкой для него, и первые разы он плевался и закашливался, но вскоре привык и даже полюбил этот вкус. Через какое-то время треть стакана превратилась в половину или даже чуточку больше. Градус постепенно терял свой эффект, после которого Джисок поваливался в беспробудный сон без снов, поэтому дозировку приходилось немного повышать. Он знал, что это могло привести к привыканию, постепенно перетекающему в алкоголизм, но утешал себя мысль, что скоро по возвращению в Сеул такое баловство с настойками прекратиться — через пару дней или неделю, другую. Он начал выпивать не только при тревоге перед сном, но и когда сильно промерзал после прогулок с Джуёном в холодные дни. Настойки приятно расслабляли тело и помогали быстро согреться, а в голове впервые за долгое время царила умиротворяющая тишина, мысли не наскакивали панически одна на другую в бешеном темпе. Именно это заставило Джисока думать, что лучший способ отогреть Джуёна заключался не в том, чтобы нарядить его в большее количество тряпок, а чтобы обжечь горло и внутренности изнутри. Джисок подхватил начатую несколько дней назад бутылку и вернулся с ней в главную комнату, поставив на столик. На свету лампы вдруг стало заметно, что в бутылке оставалось не так много, как он предполагал — около половины или даже меньше. Лёгкое чувство стыда охватило Джисока, но Джуён никак не прокомментировал это: не заметил или просто решил промолчать. — Что это? — с любопытством спросил Джуён, когда Джисок принёс им две новые чистые кружки. — Вишнёвая настойка, её делала ещё моя бабушка. Очень хорошая и отлично согревает в морозные вечера, — Джисок подмигнул Джуёну, чтобы немного стряхнуть липкое смущение, и добавил: — Это не всё, на кухне есть ещё, если ты пьёшь, конечно. Джисок вдруг задался этим вопросом: действительно, а что, если Джуён не пьёт и выставленная на стол бутылка для него не больше, чем пустой звук, горькая выпивка? Он с облегчением выдохнул, когда Джуён усмехнулся, потянувшись к настойке: — Не переживай, я хочу попробовать. Обычно всё, что приготовлено с любовью бабушки — самое вкусное. Джуён налил им по половине кружки и первым сделал смелый глоток. Джисок в голос рассмеялся, увидев, как он громко закашлялся, жмурясь, и к его щекам мгновенно прилил румянец. — Осторожно, оно ведь очень крепкое, — уже запоздало предупредил Джисок, с улыбкой наблюдая за чужой реакцией. Джуён потёр шею и чуть хрипловато пробормотал какие-то проклятия: то ли в сторону Джисока, то ли в сторону настойки, а может быть просто — от чувств. Высокий градус первыми глотками обжигал горло, связки, заставляя чуть морщится от крепости, но спустя какое-то время лился уже просто горячительным теплом на дно желудка. Как и обещал Джисок, алкоголь согревал быстро, решительно, так что в какой-то момент им обоим показалось, что внутри занялся целый пожар, разверзлось пламя. Так же стремительно он ударил и в голову, свалив их не так сильно, как мог бы из-за только что съеденного плотного ужина. Настойка развязала Джуёну язык и… руки. Он сидел, облокотившись на Джисока и что-то невнятно бурчал, уткнувшись ему лицом в шею. Джуён рассказал про свой первый поцелуй, про все невзаимные влюблённости в одноклассников. В подробностях описал, как в шестнадцать лет глупо и по уши влюбился в одного парня и признался ему за школьной спортивной площадкой, а потом — поцеловал. Парень опешил, позволил этому продлится добрую четверть минуты, прежде чем испуганно отстраниться и убежать. После они до самого выпуска не пересекались в коридорах — было очень стыдно и неловко обоим. Слушая эту историю про подростковую влюблённость, Джисок невольно заулыбался. Для него вдруг стало понятно, что Джуён с самого начала был таким: открытым, искренним, отчаянным, не ждущим годами, чтобы рассказать о своих чувствах. Он действовал по наитию сердца, и всё это было тем, чего так не хватало Джисоку всю его жизнь. Он знал, что был ярким и харизматичным, но вместе тем редко кому открывался полностью и чаще всего к малознакомым людям относился с закрытым, холодным дружелюбием, которое быстро обличалось и отталкивало от себя. Джуён же казался горящей лампочкой, легко притягивающей к себе многих, а Джисок был глупым мотыльком, летящим прямо на раскалённое стекло. В то время, пока искреннего Джуёна снедало одиночество в глуши, Джисок не находил себе места от жуткой тоски, даже находясь посреди одного из самых густонаселённых городов. Для обоих это было настоящим проклятием, но теперь после встречи друг с другом Джисоку казалось, что он больше никогда не будет чувствовать себя всеми брошенным и покинутым ребёнком, которого забирают самым последним из садика.***
Джуён всё ещё что-то рассказывал, но слов уже было не разобрать. Джисок старался этого не показывать, но его прошибало на дрожь и мурашило от каждого касание чужих губ к своей шее. К этому времени он почти не пил и только иногда делал маленькие глотки из кружки, плеская остатки настойки на самом дне, чтобы отвлечься. Даже при всех стараниях, мысли его то и дело уходили в сторону, переставали сосредотачиваться на чужом бормотании и начинали разворачиваться картинками в воображении. Джисок крепко зажмурился и потёр лицо: перед закрытыми глазами замельтешили разноцветные точки. Близилась полночь. Он чувствовал, что сегодня кошмары ему не приснятся, только если волнительные сны, наполненные присутствием Джуёна — в фантазиях и наяву. Тело было отогрето настойкой, расслабленно. Тянуло на нежности: хотелось обниматься и целоваться лёжа на футоне. Джисок помотал головой и осторожно спихнул Джуёна с себя: — Ты пьян, иди умойся. Можешь заодно снова принять ванну. Я приберусь тут и расстелю футоны. Джуён улыбнулся и снова повис на его шее: — Хорошо, — а потом звонко чмокнул, попав куда-то в скулу. — Я люблю тебя. Джисока обдало сладковатым дыханием с примесью алкоголя. Они выпили не так много, только прикончили наполовину пустую бутылку, но видимо для Джуёна этого оказалось достаточно, чтобы... Чтобы стать таким нежным и ласкающимся, ещё более открытым в своих мыслях. Джисок помог ему подняться, и несмотря на свои опасения, заметил, что Джуён довольно уверенно стоял на ногах и не покачивался неловком маятником из стороны в сторону. Когда он скрылся и из ванной послышались звуки льющейся воды, Джисок выдохнул и принялся наводить хоть какое-то подобие порядка на столе: свалил всю грязную посуду в раковину, убрал крошки и остатки еды. После полез в шкаф вытаскивать старый, давно не видевший света запасной футон, который бабушка доставала, только если в гостях оставались её подружки или мать. Устроив гостевой футон рядом со своим, Джисок начал искать спальные принадлежности. Каким-то чудом он нашёл новую щётку и передал её Джуёну, чуть приоткрыв дверь ванной комнаты: тот видимо и впрямь решил помыться. Джуён вышел с перекинутым через плечо полотенцем и вьющимися от влажности кончиками волос как раз в тот момент, когда Джисок заботливо готовился к утреннему похмелью: располагал рядом с футонами бутылку воды и блистер с таблетками аспирина, чтобы не мучится спустя несколько часов. — Вот, можешь лечь тут, — Джисок похлопал по запасному футону. Джуён кивнул. Он выглядел протрезвевшим после ванны, и хоть щёки его до сих пор горели лёгким румянцем, движения были не такими неуклюжими, а взгляд — более осознанным. Настала очередь Джисока занять ванну. Он не стал вновь мыться и почистил зубы, чтобы изо рта у него не пахло алкоголем и недавно съеденным ужином. Умылся холодной водой и посмотрел на своё отражение в старом заляпанном зеркале: лёгкая дымка опьянения поблёскивала во взгляде, губы немного опухли и покраснели, волосы у лица были влажными. — У тебя дома ночует Джуён, — сказал он сам себе негромко, вглядываясь в зеркального двойника. Тот выглядел слегка взволнованным, покрасневшим. Улыбка выходила отчасти нервной. Он снова умылся холодной водой, чтобы немного остыть, успокоиться, привести дыхание в порядок, но растревоженное сердце всё равно с каждой минутой ускоряло свой ритм, бухало уже не в груди, а где-то животе, ушах. Желудок поджимался, скручивался, так что в какой-то момент Джисок поверил, что его и вправду сейчас может стошнить. Тщательно вытеревшись полотенцем, он оттягивал тот момент, когда надо будет выйти из ванной и столкнуться с лежащим на футоне Джуёном. Эта воображаемая картина уже много раз разыгрывалась в его голове, но никогда ещё не была так реальна. Столкновение с исполнением собственных давних желаний пугало Джисока, или, возможно, он попросту боялся такой близости с Джуёном. Страшился сделать что-то не так. В ванной он задержался дольше положенного, уже начав маяться от скуки, но всё же смог собрать всю свою смелость в кулак и выйти. Джисок отметил, что время перевалило за полночь, когда прошёл по маленькому коридору мимо часов. Свет всё ещё горел во всём ханоке, заставляя щурится усталыми глазами от его яркости. Джисок заглянул в прихожую и кухню, чтобы щёлкнуть выключателями и погрузить половину дома во тьму. Когда он зашёл в главную комнату, одна из двух ламп уже не горела — наверное её погасил Джуён. Сам Джуён лежал на футоне на боку и лица его не было видно из-за волос. Он выглядел спящим. Джисок шумно выдохнул со слегка огорчённой мыслью: ему казалось, что они будут обниматься и болтать всю ночь, непременно касаясь друг друга. Однако глупо было такое предполагать, когда он сам напоил Джуёна крепкой настойкой, а потом предоставил мягкую постель. Он сделал шаг внутрь комнаты, и половица предательски скрипнула под его весом — как и всегда. Неожиданно от этого звука Джуён на футоне зашевелился и приподнялся на локтях, взгляд свой устремил на вошедшего Джисока: — Ты уже всё? — спросил он, зевая. — Ага, я тебя разбудил? — лёгкая вина зазвенела в голосе Джисока, но Джуён только помотал головой. Его взгляд всё ещё был терпеливым, непрерывным, и Джисок наконец-то понял, что его ждали. От этого осознания что-то внутри сделало кувырок, а потом припустило свой ход. Приятное фантомное тепло разлилось по каждой клеточке тела. Джисок не стал больше испытывать чужое терпение и погасил вторую лампу у входа, комната окончательно погрузилась во мрак. Он проморгался и по механической памяти, едва различимым очертаниями предметов добрёл до футонов, опускаясь на свой. Потянувшись, коснулся старого детского ночника и тот тускло загорелся, тёплым неярким светом ложась на стены, пол, складки простыней на одеяле. Джисок полулежал на боку, когда к нему сзади придвинулось чужое тепло, обняло за талию пока ещё осторожным, нерешительным движением. Он со смешком обернулся и встретился с улыбкой Джуёна, которая самым настоящим образом заставляла его таять. Это было так глупо — они лежали в полумраке пьяные и улыбались друг другу. Джисок спросил: — Будем спать? — Конечно, — Джуён кивнул, но они оба чувствовали, что это был лишь ещё один спектакль, разыгрываемый для двух актёров-зрителей этого малого театра. Они начали устраиваться поудобнее на футонах, переплетаясь между собой руками, ногами. Волосы Джуёна щекотали лицо Джисока, и он сделал глубокий вздох — от них пахло его фруктовым шампунем. Джисок уточнил, стоит ли ему выключить ночник, когда они наконец нашли удобную позу, в которой было непонятно, где начинался один и заканчивался другой. Джуён уткнулся ему куда-то в плечо и замотал головой. — Я боюсь темноты. И призраков. И самую малость… — …этого дома, — закончил за него Джисок. — Хорошо, я оставлю его включённым, только отодвину немного, чтобы в глаза так не светил. Джуён согласился и затих, когда Джисок вновь потянулся, чтобы отодвинуть ночник. Изначально они хотели лечь лицом друг к другу, но этот контакт показался слишком интимным. Джуён любил обниматься, и в итоге он прижался к Джисоку со спины, закинул на него руку и ногу, грея своим теплом и присутствием. У Джисока до сих пор по телу пробегались мурашки, когда чужое горячее дыхание касалось его затылка, но он надеялся, что в конце концов поддастся влиянию алкоголя и заснёт, утомлённый этим насыщенным днём. Однако, как бы Джисок не хотел, заснуть всё никак не получалось. У них обоих. Причина была очевидна, но никто не хотел её признавать. Между ними нависало, тянулось, росло это неизъяснимое чувство: кожа в тех местах, где они соприкасались друг с другом, горела, всё тело зудело от бездействия, неподвижности, сердце гулко ухало в груди, закладывая уши. В животе назревал какой-то новый вид беспокойства и нетерпения, разносящийся по мышцам щекотливым предвкушением. Джисоку хотелось выть от того, что он никак не мог расслабиться и заснуть — такая близость с Джуёном будоражила его не хуже крепкого кофе, заставляя изнывать от вынужденного состояния покоя. Всё зудело от желания перевернуться на один бок, на другой, зарыться лицом в подушку, откинуть одеяло, притянуть и оттолкнуть Джуёна от себя одновременно. Единственное, что его останавливало от всех этих действий — возможность нарушить чужой сон. Дыхание Джуёна было размеренным и спокойным. Джисок не видел его лица, но, казалось, тот уже крепко спал. Один Джисок не находил себе места и мучился от этого, а выпитая настойка, плескавшаяся в желудке, теперь нисколько не помогала, и может даже наоборот сильнее раззадоривала. Прошло десять минут, пятнадцать или, возможно, целый час. Джисок всё ещё ощущал себя натянутой струной, напряжённой тетивой лука. Ночник, не подключённый к сети, постепенно разряжался и горел тусклее, почти полностью позволяя темноте скрасть очертания комнаты. Джисок подумал, что Джуён заснул уже достаточно глубоко, и попытался осторожно пошевелиться, меняя положение на более удобное. Рука Джуёна безвольно соскользнула с его рёбер ниже, на живот. Джисок замер и перестал дышать. Особенно горячий вздох обжёг ему затылок, сзади почувствовалось шевеление. Джуён потянулся и придвинулся к нему близко, даже чересчур, так что грудь его теперь вплотную прижималась к спине Джисока, таз — к пояснице. Джуён вдруг уткнулся носом в выпирающие позвонки на затылке Джисока, которые оголял ворот футболки, и хрипло прошептал: — Джисок, ты не спишь? — Джисок медленно покачал головой. — Мне холодно. Кажется, я замёрз. Джисок вздрогнул и почувствовал, как начал гореть. Рука Джуёна на его животе зашевелилась, скользнула вдоль задравшегося края футболки, нырнула под него и как бы неосмысленно огладила обнажённую кожу. Кто-то из них выдохнул. Шумно, обличающе. Джисок не выдержал и завозился. Рука Джуёна на его животе и вправду была холодная, длинные пальцы заставляли мышцы непроизвольно поджиматься, нагреваться. От этого стало неспокойно. Он знал, о чём говорил Джуён. Они оба знали. Пряные губы Джуёна осторожно коснулись его чувствительной кожи за ухом, потом — уголка челюсти. Сухие поцелуи цепочкой следовали один за другим, заставляя сжиматься, краснеть, терять дыхание. В домашних штанах становилось неуютно, рука на животе наглела, очерчивала напрягшиеся мышцы живота, тазовые кости. Медленно, постепенно, но с неотвратимой решимостью происходило то, чего так долго хотел Джисок, однако на пороге внезапно испугался, занервничал. Он представлял, как стоял на обрыве и заглядывал вниз. Оттуда на него смотрела неизвестность — манящая и пугающая одновременно. Джисок на секунду задержал дыхание, а потом выдохнул полной грудью, постарался расслабиться, отдаться оплетающему присутствию Джуёна. Его было много, он был повсюду, касаясь то тут, то там: оглаживая, легко пощипывая, сжимая. Казалось, у него было больше двух рук, или это просто сознание Джисока играло с ним злую шутку на пьяную голову. В самом низу живота зарождалось знакомо-приятное щекотливое чувство, готовое вот-вот разгореться не на шутку, заставить Джисока задыхаться, скользить рукой под резинку боксёров, глушить неловкие стоны, утыкаясь лицом в подушку. Он не мог понять, сколько времени прошло, прежде чем он наконец-то решился — минута, пять, десять. К этому моменту чужие поцелуи уже перестали быть просто сухими касаниями к коже, в них вмешалась слюна, лёгкие царапины самыми кончиками зубов. Джуён вдруг снова нарушил вяжущую гармонию шуршащих простыней и вздохов. Он спросил, и голос его звучал всё так же хрипло, негромко: — Джисок, ты в порядке? — собственное имя отрезвило Джисока, прошлось низковольтным разрядом по телу. Он вздрогнул и отмер, понимая, что всё это время едва дышал. — Да, всё хорошо, — он кивнул и облизал пересохшие губы, проморгался. Джисок лежал спиной к Джуёну и не видел чужого лица, единственное, что было перед его взором — часть разбросанных вещей на полу, книжная полка, угасающий вдали ночник, медленно погибающим единственным оплотом света без зарядки. Всё это казалось странным и происходило будто бы не с ним: Джисок проваливался в мысли без мыслей, ощущая все движения как-то отстранённо. Он будто бы был под гипнозом, каким-то наваждением и попытался стряхнуть это странное состояние, ущипнув себя за запястье. Вышло отдалённо-болезненно, словно эхом. Вообще все касания ощущались вторично, словно круги по воде, последствия, а не сам физический контакт. Простыни на футоне снова зашуршали, и Джуён придвинулся к нему ближе: — Ты хочешь? — спросил он, и в голосе его звенели непривычная робость и обеспокоенность. — В прошлых раз на кухне, когда ты предлагал остаться на ночь, ты так... Мы... Просто я подумал... Джисок накрыл своей тёплой ладонью холодную ладонь Джуёна, которая почти подобралась к поясу его шорт. Джуён замолчал. Джисок зашевелился и перевернулся, лёг на спину. Он задрал голову, чтобы встретиться лицом к лицу с Джуёном и выдохнул: — Я хочу, — и после, не теряя больше не секунды, впился в чужие губы поцелуем. Всё снова было как на кухне в тот вечер: полное оглушение, изоляция, ни единой мысли в голове. Джисок ощущал возбуждение Джуёна бедром, до зуда в руках хотел коснуться, дотронуться, сжать, но пока робел и был слишком занят поцелуем. Поцелуй — то единственное, что было в его сознании. Он выходил влажным, жарким, непрерывным, не позволяющим губам отстраниться хоть на секунду. Вдох и выдох — поделённые на двоих, вплетающиеся в лёгкие друг друга. Сердцебиение было ускоренное, внизу живота скрутилась тугая пружина, узел. Какая-то необузданная жадность, нетерпеливая до дрожи потребность в близости немного пугала Джисока, напоминала ему расцвет пубертата. Он никогда ещё не испытывал такого спектра эмоций, концентрации физических ощущений и собственного желания, от которого буквально сносило голову. Джуён, не делая ничего особенного, занимал все его мысли и не давал покоя, доводил до такого состояния. У Джисока затекла шея и он подался чуть назад, отстранился. Джуён оголодало, страстно последовал за его губами оставил ещё несколько коротких угасающих поцелуев. Губы опухли, не целоваться казалось мукой, бесконечно тянущимся временем. Они взяли пару мгновений отдышаться, прийти в себя. Джисоку не верилось, что ему через месяц исполнялось двадцать четыре, когда сейчас он ощущал себя только на пятнадцать рядом с мальчиком, который впервые запал ему в душу. Едва ли прошло полминуты, прежде чем Джуён прильнул к нему снова, на этот раз пылая, пыша жаром. Он начал влажно зацеловывать открытую шею Джисока, прикусывать, заставляя его сорвано дышать, срываться на сдержанные полустоны. А потом, почувствовав смелость и власть, вдруг скользнул рукой с живота и забрался под резинку шорт, боксёров, сжал Джисока в руке. Тот задохнулся и ахнул. На какое-то мгновение всё повисло в дребезжащей, шумной тишине. Джисоку казалось, что у него звенело в ушах, что кровь по венам бежала слишком громко, заглушая всё. Сознание одновременно было переполнено и пусто, все мысли и чувства сконцентрировались на одном единственном ощущении — руке Джуёна на нём. Это ошеломляло и захлёстывало новой волной подступающего к паху тепла. — Я думал, ты... — пробормотал Джисок, кусая губы, дыша поверхностно и едва-едва: оголённая полоска живота, бледная в лунном свете, часто-часто вздымалась. — Думал, что меня тут ласкал только ветер, да? — Джуён тихо рассмеялся над ним, совсем беззлобно, и обвёл пальцем головку, собирая предэякулят, ногтём слегка зарываясь в щель. Это заставило ноги Джисока самым натуральным образом неметь от удовольствия. Ему захотелось прижать бёдра, острые коленки друг к другу, спрятать лицо в подушке, но Джуён не дал закрыться. Подобная взрыву, открытая беззастенчивая близость и ласка от любимого человека — от всего хотелось спрятаться, потому что было слишком. Слишком, слишком, слишком... Движения Джуёна замерли: он, дразнясь, дожидался ответа, и Джисоку пришлось кивнуть. Это было не далеко от правды, да и как он мог думать иначе, если Джуён в его глазах был деревенским христианским мальчиком, воспитанным в окружении набожных стариков, и вряд ли кто-то из них вообще рассказывал ему о сексе. Джуён на это только заулыбался: — Если я не знаю, что такое искусственный интеллект, это ещё не значит, что у меня не было пубертата и я не засовывал себе руку в штаны каждый вечер перед сном. Такая открытость и искренность — были немного чересчур, но это был Джуён, и Джисок обожал его за это. — Наверное было сложно переживать такое, когда вокруг тебя одни пенсионеры, — выдохнул Джисок и снова сорвался на стон, глубоко дыша. Джуён чмокнул его в уголок губ, потом спустился на шею: — Ну я бы не сказал, что хоть когда-то было легко. Дальше говорить и хоть как-то связно мыслить не получалось, их полушутливый разговор затух, сменяясь сдавленными стонами. Хотелось больше расспросить про детство Джуёна, как он жил все эти годы один, но место и время были не подходящие. Даже если бы Джуён и начал что-то рассказывать, отвечать на вопросы, то Джисок бы его вряд ли услышал, слишком поглощённый собственным удовольствием. Он чувствовал прохладную влажность на своём бедре там, где Джуён прижимался к нему пахом, притираясь. Это всё было как-то грязно, пошло, но от этого не менее возбуждающе. Лихорадочная мысль или даже просто потребность в ответном прикосновении зародилась в глубине Джисока. Он попытался извернуться, чтобы дотронуться до чужого тела, тоже ощупать, сделать приятно, но он лежал в слишком неудобном положении для этого. Джуён почувствовал его копошения и на несколько мгновений отстранился, вытащил свою руку из шорт Джисока. Джисоку не удалось подавить стон разочарования: в трусах всё пульсировало, краснело, горело, а чужие движения помогали снять этот лихорадочный зуд возбуждения, довести до точки. Остановка казалось смертью, чем-то невозможным. Джисок торопливо перевернулся лицом к Джуёну, жадно, собственнически обхватил его за бок, притянул. Опустил руку ниже и сквозь ткань шорт сжал тощий зад: через тонкий слой жира и кожи легко прощупывалась кость, стоило Джуёну немного подтянуть к себе ноги. Они снова, задыхаясь, нашли губы друг друга, начали целоваться. Джисок скользнул под футболку Джуёна, ощупал крепкие мышцы его живота, рёбра. Потом наконец залез в трусы. Джуён в поцелуе прикусил чью-то губу или обе сразу — Джисок ощутил пульсирующую боль, находящуюся где-то на краю сознания, и сразу за этим — знакомый металлический привкус крови. Он вмешался в слюну звенящим осадком. Стоны Джуёна выходили короткие, хриплые на каждое движение руки Джисока. Было немного неудобно, смазки не было, сухость трения обжигала чувствительную плоть, но это всё равно ощущалось приятно. Джисок, вторя предыдущим действиям Джуёна, собрал предэякулят с головки круговым движением пальца, растёр по всему возбуждению, чтобы скользило лучше. Он отстранился, глотнул побольше воздуха: в полумраке было видно, как раскраснелись чужие губы, в трещинках залегло тёмно-алое — кровь. Он видел, как брови Джуёна хмурились, нос морщился, на лбу залегали морщинки, но Джисок их искренне любил, потому что был причиной. Ему было приятно вдвойне от того, что Джуёна так выламывало, хотя собственное возбуждение горело нетронутое в штанах. Движение вверх — вздох, вниз — выдох и лёгкая дрожь. Бесконечное повторение одного и того же, замкнутый цикл, чтобы довести до взрыва, полного распада. Резинка от шорт и боксёров неприятно впивалась чуть выше запястья и оставляла красный отпечаток узора. Джисок мыкнул и придвинулся ближе, напомнил о себе: он тоже горел и пылал, хотел касаний. Джуён всё-таки пришёл в себя и возобновил движения, хотя и сбивчивые. От этого стало лучше в разы. Они уже не целовались — только хватали потрескавшимися искусанными губами воздух. Грудь вздымалась часто, поверхностно, сердце билось быстро-быстро. Всё было ускоренно настолько, как будто они гнали по широкой автотрассе прямо за Сеулом, а не трогали друг друга лёжа на футонах. Джисоку казалось, что сердце его могло пробить грудную клетку, выскочить, знакомое зарождающееся ощущение грани уже натягивалось тугой струной, готово было вот-вот лопнуть, но он пока не отпускал себя. Джуён, судя по всему, был не в лучшем состоянии. Они старались копировать движения, подстраиваться под один ритм, и от этого становилось ещё лучше до звёздочек перед глазами — получать удовольствие и одновременно видеть, как приятно другому. Джисок был правшой, поэтому левая рука, которой он сейчас трогал Джуёна, быстро устала и начала неприятно поднывать. Он сосредоточил ласки на головке, зная, что она чувствительнее всего: поднимался движением вверх, оказывая большее давление, потом немного оттягивал крайнюю плоть, поступательно выдаивал естественную смазку из самого кончика. Подхватывал её и снова размазывал. Каждый такой повтор почти выбивал Джуёна на поскуливания, тихий вой, который он заглушал, утыкаясь в плечо, прикусывая ткань футболки. Джисок от этого зрелища сам готов был закончиться как человек в любую секунду. Он понял, что подступал к грани, как всегда стремительно и неотвратимо. Если бы Джисок гладил себя сам, то замедлился бы, чтобы растянуть удовольствие, но сейчас его трогал Джуён, и самое внятное, что им удавалось произносить на двоих — стоны с еле различимыми именами друг друга. Джисок попытался дышать глубже, размереннее, чтобы как-то отползти от края обрыва и не сигануть вниз. Сквозь все звуки, движения он заметил, что чужие бёдра тоже начали подрагивать. Подняв взгляд на жмурившегося Джуёна, он смог отрывисто выдавить из себя: — Ты... Уже? — и это было смято, задыхаясь, но достаточно, чтобы Джуён его понял и отчаянно закивал, сжимая губы в тонкую полоску — очевидно, тоже сдерживаясь из последних сил. Джисок несильно сжал его за основание и выдохнул: — Давай. — На чужой удивлённо-округлившийся взгляд добавил: — Я сейчас... Тоже. Фраза смазалась в стон, потому что Джуён понятливо ускорил движения рукой, толкая, подначивая отпустить себя и с секунды на секунду сорваться в обрыв. Джисок выдохнул — позволил. Сладостное ощущение в миг загорелось, поднялось из низа живота, чтобы разойтись приятной негой по телу. Щекотливо-приятное дрожание, агония, длящаяся секунды и заикания бёдер. Джисок застонал и начал отпихиваться от Джуёна, когда тот продолжал сумбурно гладить его уже после, доводя до сверхчувствительности. Закончили они почти одновременно — по ладони Джисока тоже стекало грязное доказательство того, что Джуёну было хорошо. Что им было так замечательно вместе. Двигаться не хотелось. Они оба устало лежали, приводя дыхание в норму и держа руки подальше друг от друга. Джисок измотанно смаковал остатки гуляющего по телу пост-оргазма, его игривого послевкусия. Ноги были ватные, неподъемные, впрочем, как и всё тело тоже. Только влага в трусах вызывала ощущение дискомфорта и заставляла морщится. Первым шевельнулся Джуён: он подтянулся ближе и смазанным поцелуем впился в губы Джисока. Уже не так страстно и пошло, но всё равно — чувственно. Джисок фыркнул и ответил. Они продолжили валяться. Прошло ещё десять минут, прежде чем он наконец приподнялся и обтёр с них подсыхающее семя влажными салфетками, валявшимися рядом с футоном. Идея спать в мокрых трусах всё ещё казалась непривлекательной, поэтому Джисок стянул их и остался в одних домашних шортах. Джуён последовал его примеру. Безумно хотелось спать, усталость буквально давила на глаза, но сказать хоть что-то надо было. Первым подал голос Джуён, уткнувшись носом в изгиб его плеча и перекинув руку через туловище Джисока: — Ну, как тебе? — буркнул он полуразличимо. — Хорошо, — Джисок зевнул и улыбнулся, подул в ухо Джуёна только затем, чтобы услышать его недовольное хныканье. Потом тоже устроился поудобнее и сильнее натянул на них одеяло: если ночь выдастся холодной, то на утро их мог встретить морозный ханок. Джуён наконец перестал возиться и, казалось, начал засыпать. Джисок из последних сил произнёс, обращаясь к нему: — Но утром ты мне должен рассказать, кто там ещё ласкал тебя в подростковые годы, помимо ветра. Джуён смешливо фыркнул. Они оба глупо, с закрытыми глазами заулыбались, а затем — погрузились в сон, окутавший их тяжёлым пледом. Ночник в углу комнаты окончательно разрядился и погас.***
Когда Джисок проснулся утром, голова у него была болезненно пустая, ноющая. Он открыл глаза и зажмурился от тусклого солнечного света, пробивающегося сквозь серые облака. Шумное гудение холодильника на кухне бесило, тиканье секундной стрелки часов убивало. Время, в действительности, убивало. Джисок не знал который час и хотел поверить валяющийся неподалёку телефон, но тот был выключен: показывал разряженную батарейку. Джисок выругался и вновь откинул его в сторону. Немного подрагивающими руками выудил из блистера таблетку обезболивающего и запил её водой, поблагодарив вчерашнего себя за такую предусмотрительность. В ханоке было прохладно, улица за окном напоминала серое марево — снежная буря ещё не окончательно улеглась и сквозным ветром загоняла местных жителей в дома. Настроение было плохое, но не только из-за этого. Было что-то ещё. Не дожидаясь, когда подействует таблетка, Джисок с тяжёлым вздохом встал. Голова тут же пошла кругом, запульсировала от неприятных ощущений. Был полдень, или раньше, а может быть время уже подходило к ужину. Он сделал несколько шагов и запнулся об пустую бутылку, валяющуюся рядом с низким столиком посреди комнаты. Джисок не без труда наклонился и поднял бутылку. Она была из-под настойки. И не одна — две. Воспоминания вчерашнего дня вдруг начали проясняться. Джисок вспомнил воду над головой — холодно-обжигающую, выламывающую кости низкой температурой. Он коснулся подбородка и нащупал на нём затягивающуюся кровяную корочку. Перед сознанием вспыхнуло лицо Джуёна: грустное со складочкой между бровей и поджатыми губами. Весёлое с широкой улыбкой. Это он, он провалился под лёд и Джисок кинулся его спасать. А потом была долгая дорога до деревни, полная колких снежинок в лицо, был холодный ханок и горячая ванна. Они выпивали. Джисок не помнил, когда именно они успели опустошить вторую бутылку настойки, но отрывки их первой поведённой ночи вместе были свежи. Сердце беспокойно забултыхалось в груди, щёки начало печь румянцем. Когда Джисок проснулся сегодня утром пятнадцать, тридцать, шестьдесят минут назад футон рядом с ним был пустой, холодный. И где же тогда был Джуён? Ушёл, посчитав прошлую ночь ошибкой, и сейчас шёл по заметённым за ночь улицам к бабушке? Джисок сорвался с места и в отчаянной надежде забежал на кухню. Та встретила его пустотой. Следов присутствия Джуёна не было не во внутреннем дворике, ни в кладовой, ни в прихожей. Джисоку хотелось завыть: он опустился на корточки у стены между кухней и туалетом, помассировал ноющие виски. Откуда-то из-за стенки раздался шорох, потом скрип. Всплеск воды. Дверь с лёгкого толчка открылась изнутри и оттуда вышел Джуён, протирая влажное лицо полотенцем. На шее у него до сих пор поблёскивали капельки влаги. Джисок с шумом выдохнул и поднялся на ноги, молча, без каких-либо слов обнял Джуёна. Объятие вышло крепким, дрожащим. Джисок почему-то плакал. — Что случилось? — спросил Джуён, мягко поглаживая его по спине, а Джисок задыхался от жара щёк, от нового приступа скручивающих рыданий, которые глушил в чужом плече. — Мне просто на пару минут показалось, что тебя нет. Совсем нет, — выдавил из себя Джисок, всхлипывая. Ему вдруг подумалось, что история циклична, потому что много лет назад такое уже было только с его бабушкой. Он также вставал по утрам от кошмаров, не мог найти бабушку в доме, а когда находил — распадался на солёную влагу в её руках. И она из раза в раз задавала тот же вопрос, что и Джуён, хотя прекрасно знала ответ. — Всё в порядке, я здесь, — голос Джуёна звучал глухо, и Джисок отстранился, вглядываясь в его лицо. Чужие глаза не блестели от влаги, но были красными. Улыбка выходила печальной. — Тебе что-то снилось? — догадался он. Джуён слабо кивнул и сглотнул тяжёлый ком в горле. Потом негромко заговорил: — Да, кошмар. Мне приснилось, что ты умер. Что тебя убили... — голос под конец совсем затих и окончательно смолк. Джисок утёр большим пальцем пролившуюся на щёку Джуёна слезу. Затем поцеловал его и отпустил. Странное спокойствие вдруг овладело им вместе с лёгкой измотанностью. — Хорошо, что кошмар, это всего лишь кошмар, — он сжал чужую ладонь в своей. — Пойдём завтракать. Джуён ничего не сказал, но последовал за ним на кухню. Они пили горячий, обжигающий язык чай в тишине. За окном на улице валил снег: уныло-серый, морозный. Он наводил какую-то горечь, сжимал сердце в неизъяснимой тоске. Джисок не понимал почему у него словно от длительного одиночества болела душа, если Джуён был рядом, впервые так близко и так долго — только руку протяни и дотронься. Джисок так и сделал: потянулся и коснулся оголённой шортами чужой коленки. Джуён вздрогнул и поднял на него взгляд: — Что? — Ты выглядишь грустным. Не жалеешь о том, что было вчера? — Джисок пытался не выглядеть взволнованным, но этот вопрос его беспокоил с самого пробуждения, как только дымка похмелья немного рассеялась. — Нет, — Джуён покачал головой. — А ты? — И я тоже нет, — он попытался улыбнуться, но ничего хорошего в это утро как будто не получалось. Джисок тяжело вздохнул. Несмотря на разрешённый вопрос, чувство, что что-то было не так, не покидало. Оно сидело где-то внутри, придавливало грудь, не давая сделать вдох, кошками скребло на душе. Самое страшное заключалось в том, что Джисок никак не мог понять, что вызывало это чувство. Джуён так и продолжал сидеть тихо, недвижимо на стуле у окна, и весь вид его кричал о грусти. Возможно, всё дело было в нём. Чужое присутствие было почти призрачным, да и сам Джуён едва ли походил на живого. Щёки его в отражении сероватого снега снова казались бледными, впалыми, с залегающими тенями скул. Он закусил нижнюю губу, и та немного кровила, но почти не краснела. Его колено, которого коснулся Джисок, было холодным, а чай в кружке — не выпитым. Он медленно остывал, темнея от заварки. Что-то тревожило Джуёна, это было ясно, как белый день, но если причиной была не вчерашняя ночь, то что тогда? Джисок поставил пустую кружку на стол, но в царящей тишине это вышло слишком громко, слишком звонко. Джуён отвернулся от окна и рассеянно посмотрел на него, всё так же оставаясь молчаливым. Джисоку хотелось завыть, схватиться за чужие плечи и встряхнуть, закричать в лицо, спросить, что, чёрт возьми, не так. Однако он сомневался, что Джуён и в этом случае будет разговорчивее тряпичной куклы. Когда время дошло полудня, Джуён начал собираться: закопошился и торопливо собрал все свои вещи с сушилки, которые за ночь окончательно успели просохнуть. — Бабушка, наверное, уже волнуется, — пробормотал он, собираясь в прихожей. На улице, как и всегда после бурь, мела метель, и одеваться надо было тепло. Джисок стоял рядом в домашней одежде, скрестив руки на груди и опёршись плечом на стену. Он наблюдал за Джуёном и с каждой секундой ощущал, что между ними вставало нечто, отделяя их друг от друга. Возможно, это была Мёнсук-аджумма, которую Джисок в душе с горяча проклял, или что-то другое, о чём он даже не догадывался. Джуён к этому времени уже полностью оделся и взялся за шапку, чтобы натянуть её на голову. Руки у него отчего-то мелко подрагивали, пальцы были бледные, напряжённые. — К чёрту всё это, — вдруг негромко выругался он, а потом сделал шаг к Джисоку, схватил его за ворот футболки и притянул в немного грубоватый, но жаркий поцелуй. Джисок сначала напрягся, однако затем выдохнул, окончательно расслабился. Он вдруг понял — поцелуй, именно его так не хватало сегодня утром. Этого безмолвного доказательство того, что между ними всё в порядке, что вчерашняя ночь не была шагом к тёмной пропасти. Джуён отстранился так же резко, как и начала всё это, выдохнул: — Уезжай. Сегодня. Прошу. Что-то в Джисоке оборвалось, он округлил глаза и только после заметил: Джуён был не просто чем-то обеспокоен — он был напуган. Во взгляде его качались на штормовых волнах тревоги кораблики ужаса. Но до нового года было ещё десять дней, и Джисок не собирался уезжать раньше следующей недели. — Джуён, я не понимаю, — честно признался он, находя чужую холодную ладонь и сжимая её в своей руке в слабых попытках согреть. — Ты ещё не связал эти события? — Какие события? О чём ты вообще говоришь? — Джисок сделал шаг назад. Его вдруг начал пугать этот разговор, но больше всего — резкая взволнованность Джуёна. — Скажи, тебя снятся плохие сны в этом доме? Кошмары, где кто-нибудь, а может ты сам убиваешь собственную бабушку? — теперь Джуён крепко держал его ладонь, не давая отстранится, вырваться. Джисок начал задыхаться, воздуха ему как будто не хватало, и сердце вмиг заколотилось в груди, гоняя по жилам кровь. Пробила холодная дрожь, пол ледяным языком обжигал его голые ступни. Джисока снова встряхнули, и он, едва шевеля языком, выдавил: — Снятся... — Она умерла четыре года назад, Джисок, почему кошмары пришли только сейчас? Джисок не знал, чего хотел от него Джуён, он откровенно пугался его в эту минуту. Голова от испуга и остаточного похмелья шла кругом, тело не слушалось, казалось слабым, тяжёлым, подрагивающим как при болезни. Его словно окатили ледяной водой, сковывающей каждую мышцу. Он ответил первое, что пришло в голову: — Это потому что я приехал сюда, в этот ханок. Тут всё напоминает о бабушке... — Нет, — Джуён грубо прервал его. — Ты живёшь здесь уже месяц, подумай ещё раз. Те сообщения от бабушки, ты их помнишь? Джисок почувствовал, что воздух окончательно застрял где-то в горле, не доходя до лёгких. Что он медленно и не отвратимо терял связь с реальностью, которая истончилась до едва ощутимой нити. — Откуда ты знаешь? — успел спросить он, прежде чем ощутил, что ноги у него начали подкашиваться. Джуён вовремя подхватил его под руки, и вместе они опустились на пол — холодный, деревянный, скрипучий. Сейчас Джисок всей душой ненавидел этот пол. — Неважно, откуда я это знаю, — вновь начал Джуён уже чуть спокойнее, но лицо его всё ещё носило печать глубокой тревоги. — Ответь мне, почему тебе сняться эти кошмары? Почему Ханбёль из раза в раз умирает? Ну же. Джисок на мгновение закрыл глаза и неслышимо дрожащими губами начал считать. Это должно было помочь успокоиться, собраться с мыслями, но он и сам не заметил, как безмолвный счёт превратился в задыхающееся «почему, почему, почему», срывающееся с губ. Джуён снова коснулся его плеча, требуя ответа, и Джисоку пришлось открыть глаза. Всё было размытым, нечётким, только спустя пару секунд он понял, что взор ему застилала пузырящаяся пелена слёз. Они щипали глаза и заставляли задыхаться. Джисок замотал головой: — Не знаю, это какой-то бред, я просто, просто... — он сжал край футболки, опустил взгляд в пол и увидел, как на старых досках затемнели капли падающих слёз. Вздох вышел сорванным, дрожащим. — Я просто, чёрт возьми, скучаю! И это был самый искренний ответ, на который он был способен в эту минуту. Джуёну всё ещё было мало: он дотронулся до подбородка Джисока и заставил его поднять голову, посмотреть ему прямо в глаза. А затем приблизился настолько, что черты лица стали расплываться, терять свою чёткость. Следующие слова Джуёна граничили с едва различимым шёпотом, но были жёсткими, жестокими, напоминающими кожаный кнут: — Ты просто не хочешь признавать даже самому себе, что те сообщения были не просто старческим маразмом. Не хочешь признавать, что её убили, а ты ничего — абсолютно ничего — с этим не сделал.
Примечания:
Мой тгк: https://t.me/Nira_cry_and_write
