вес короны

Утро нового дня встречает холодным шёпотом ветра, пробирающегося в напряжённые стены дворца. Юнги одевается в полной тишине. Рядом Хосок проделывает то же самое. Мышцы ноют, но он стискивает зубы, не издав ни звука. Пока он движется, его взгляд скользит по комнате — повсюду разбросаны вещи. Сокджин и Чонгук, пожалуй, наименее знакомые ему люди из всего окружения принца. Эта комната — самое близкое, что у него было до сих пор к пониманию Сокджина. Есть ещё Джихё, о которой он тоже знает мало, но уверен, что разгадал её куда лучше, чем этих двоих. Единственное, что он действительно знает о них — это их связь. А теперь, после отъезда Чонгука, Сокджин отдалился ото всех. С каждым днём тревога в его глазах становилась всё заметнее, но Юнги улавливал и нечто большее — беспокойство, что-то более тёмное. Что-то, что копилось под кожей с того самого дня, как он провожал взглядом уходящего с воинами Чонгука. Должно быть, ему невыносимо быть в разлуке с Чонгуком. Юнги всегда задавался вопросом — почему Сокджин не поехал с ним? Но старший не обучен искусству войны. Он не стражник. Он не похож на Чонгука. Даже если бы он захотел отправиться вместе с ним, младший ни за что не позволил бы — да и Тэхён, возможно, был бы против. Ведь Сокджин не стал бы намеренно подвергать их опасности. Только те, кто достаточно силён в бою, получили право выбора. Взгляд Юнги скользит по клочку бумаги, почти скрытому под разбросанными на полу одеждами. Он убеждается, что Хосок не видит его поисков, прежде чем отодвигает ткань в сторону. Бумага истрёпана, её края растрепались, но середина сохранилась хорошо. Чёткими, аккуратными штрихами на ней выведены два лица. Не составляет труда узнать знакомые черты лица Сокджина — даже этими простыми линиями художник сумел передать живость его взгляда. На рисунке он улыбается — той самой улыбкой, которую никто не видел с тех пор, как ушел Чонгук. Рядом изображен младший. Его портрет не столь искусен, как портрет Сокджина, но сходство поразительное — хотя Юнги не видел его уже давно, он узнал его мгновенно. Внизу что-то написано неровными, дрожащими буквами, но прежде чем Юнги успевает наклониться, чтобы разобрать слова, раздается голос Хосока. Он резко оборачивается, будто пойманный на запретном действии. Однако другой даже бровью не ведет. Молча Юнги следует за ним в большой зал. Усталость прошлой ночи въелась в кости, тяжелым грузом давя на все тело, и ему приходится слегка опираться на Хосока, чтобы продолжать идти. Каждая мышца ноет от боли, проникшей так глубоко, что Юнги уверен: потребуется день, а то и два, чтобы хотя бы немного прийти в себя. Рана на лбу пульсирует слабой болью, но головная боль, мучившая его прошлой ночью, наконец отступила. Пустой желудок предательски урчит. Вчера Юнги съел лишь черствый хлеб — и больше ничего. Тело ощущается совершенно опустошенным, от слабости даже голова кружится. Чем ближе они подходят к залу, тем гуще в воздухе витает аромат еды. Это похоже на самую изощренную пытку - чувствовать запах пищи, оставаясь еще так далеко от нее. У Юнги непроизвольно текут слюнки в предвкушении. Он не может ждать - к тому же, возможно, они найдут Сокджина в зале. Хосок явно беспокоился, когда они проснулись, хотя ничего и не сказал. Ему и не нужно было говорить. Юнги видел это, чувствовал по тому, как тот постоянно озирался, двигался чуть быстрее обычного, словно стремился как можно скорее найти другого. Его тревога была очевидна. Однако, когда они оказываются перед массивными деревянными дверями, из-за них доносятся громкие голоса. Хосок не теряет ни секунды и распахивает дверь перед ними. Взгляд Юнги сразу же приковывается к королевскому столу. Он возвышается на небольшом помосте в дальнем конце зала. Даже без нынешнего переполоха это первое, что неизменно притягивает взгляд при входе в зал. Сокджин и Тэхён стоят друг против друга, между ними - низкий стол, но они буквально вплотную, лицом к лицу. Напряжение между ними накалено до предела, будто вот-вот воспламенит воздух. Отсюда Юнги видит лишь выражение лица Тэхёна. В зале царит гробовая тишина, потому его спокойный голос разносится эхом: — Я знаю, ты взвинчен, но я ничего не могу поделать, — шипит он. Остальные присутствующие замерли, делая вид, будто не слушают и ничего не происходит. Но даже украдкой все взгляды прикованы к принцу и его консорту. Напряжение витает в воздухе настолько осязаемо, что Юнги буквально чувствует его вкус на языке. Сокджин, кажется, готов в любую секунду перепрыгнуть через стол, в то время как Тэхён изо всех сил сохраняет ледяное спокойствие: — Мы даже не знаем обстановку... — Вот именно! Мы ничего не знаем! — Сокджин резко обрывает его, и от резкости его слов Юнги вздрагивает. Слова разносятся по залу, словно осколки разбитого стекла. — Их могли перебить! Они уже могут быть мертвы! Хотя бы пошли воинов им на помощь! Хосок и Юнги замерли в дверях, не в силах сдвинуться с места. Юнги будто врос в пол, оказавшись в эпицентре бури, что бушевала над Сокджином. Грозовые тучи уже сгустились под сводами зала, и оставалось лишь ждать, когда они разразятся громом и молниями над всеми присутствующими. — Пока ястребы не вернутся, я ничего не могу поделать, — одного лишь тона Тэхёна должно было хватить, чтобы усмирить всех. Но даже не видя лица Сокджина, Юнги понимал - тот не отступит. Он стоял, словно высеченный из мрамора - горделивый, незыблемый, с плечами, бросившими вызов самой судьбе. Ни единой трещины в его непоколебимой осанке. Однако и Тэхён был равен ему. Юнги редко видел на его лице подобное выражение — подлинный облик будущего правителя могущественного королевства. Этот взгляд, способный сломить волю одним лишь движением глаз. Резкие черты, говорившие о непреклонной решимости. И та аура — истинная аура сильного короля. — Я не могу посылать подкрепление, когда под угрозой находится всё королевство. На мне ответственность за жизни всех подданных — я не вправе ставить всё на кон лишь по твоей прихоти. — Но... Сокджин обрывается на полуслове, когда Тэхён резко хватает его за ворот одежды и тянет вниз. Вниз, пока сам не начинает возвышаться над ним, пока Сокджин не вынужден бороться с собой, чтобы не рухнуть на колени. Хотя все старались делать вид, что не замечают перепалки, это внезапное действие вызывает вздох ужаса, прокатившийся по залу. Даже Юнги чувствует, как сжимается его грудь. Тэхён умел быть поистине пугающим, когда хотел. Его голос, даже не направленный прямо на него, заставляет холодок пробежать по спине. И всё же сквозь эту стальную твёрдость в словах пробивается что-то иное: неожиданная, почти неуместная в такой момент человечность. — Я знаю, что ты волнуешься. Мы все волнуемся, никто не знает, что происходит. Мы все напуганы, — принц глубоко вдыхает и закрывает глаза. Жёсткие черты его лица сглаживаются, напряжение покидает мышцы, и Юнги клянётся, что видит, как тревога полностью охватывает его черты. — Тебе придётся пока положиться на наших воинов. Больше мы ничего не можем сделать. По крайней мере, пока не узнаем обстановку во всех регионах. Прости. Воздух в зале такой густой, что, кажется, его можно резать ножом. Он давит на грудь, проникает глубоко в лёгкие, и каждый вдох Юнги даётся с трудом, словно он вдыхает воду. Напряжённо наблюдая за разворачивающейся перед ним сценой, он замечает, как дрожат плечи Сокджина — тот всё ещё сдерживает себя, в то время как Тэхён уже обрёл прежнее спокойствие. Пугающая аура вокруг принца поутихла, но от этого он не стал менее царственным. Беспокойство читается в каждой складке его лица, но оно не делает его слабее. В нём есть что-то ещё — что-то, чего Юнги не может описать. Присутствие. Оно заполняет собой весь зал, заставляя Юнги забыть о дыхании. Его взгляд прикован к Тэхёну — к тому, как тот стоит, облачённый в тяжёлые одеяния, ниспадающие с плеч, к ярким тканям, расшитым золотом, к выражению лица, достойного истинного короля. И всё это, вопреки ожиданиям, пронизано нежной твёрдостью. Он не кажется недосягаемым, даже возвышаясь над всеми в этом зале. Но, возможно, причина в том, что Тэхён, несмотря на статус наследного принца, всегда оставался скромным и близким к людям. И, как ни парадоксально, именно эти черты делают его более царственным, чем образ его отца — того самого невозмутимого короля, который никогда не улыбался и правил железной рукой. Тэхён унаследовал все черты отца, но в нём есть и другие грани — те, что делают его живым, а не просто воплощением власти. Воздух наконец становится легче, когда Сокджин вырывается из его хватки. Он не произносит ни слова, стремительно выбегая из зала, не удостаивая никого взглядом и упорно глядя в пол. Проходя мимо, он на мгновение оказывается в поле зрения Юнги — одного мгновения достаточно. Достаточно, чтобы разглядеть отчаяние, въевшееся в каждую черту его лица, сочащееся из взгляда, спутавшееся в прядях волос. Оно повсюду, и его горечь заразительна — будто нож вонзается в грудь, оставляя после себя ноющую боль, которая не утихает, даже когда Юнги медленно направляется к столам. Взгляд Юнги вновь и вновь непроизвольно скользит к Тэхёну. Принц снова сидит, скрестив ноги перед низким столом, медленно перебирая рис палочками. Беспокойство так и не сошло с его лица. Юнги приходится усилием воли заставлять себя сосредоточиться на еде — хотя пустой желудок напоминает о себе настойчивым урчанием. Обычный гул зала так и не возвращается. Хотя напряжение после ухода Сокджина ослабло, кажется, никто не решается произнести ни слова. Только тяжёлая тишина, давящая на всех без исключения. — Он беспокоится о Чонгуке. Юнги резко поднимает голову, услышав тихие слова, произнесённые рядом. Хосок уставился в свою пиалу — Юнги даже не заметил, как тот подсел к нему. — Сокджин, я имею в виду, — уточняет Хосок и вздыхает. — Он переживает, потому что Чонгук... Да, он сильный боец, один из лучших, но всё ещё молод. Безрассуден. И преданнее его я никого не знал... Если бы он решил, что это необходимо, то без колебаний отдал бы жизнь за короля. Горло Юнги сжалось, а взгляд сам потянулся к дубовым дверям, захлопнувшимся за спиной Сокджина. Конечно же, всё крутилось вокруг Чонгука — с вражеской угрозой на границах и неделями без вестей с передовой тревога за воинов витала в каждом вздохе. Даже Тэхён, обычно такой непоколебимый, явно чувствовал — что-то пошло не так. Как же это должно его терзать! Не иметь возможности бросить всё и помчаться туда, лично убедиться, что всё в порядке, протянуть руку помощи... Но он не мог позволить себе роскошь переживать за одного человека, как Сокджин. На плечах принца лежала ответственность за целое королевство. И всё же... Их общая тревога была способна разъедать душу. Медленно. Незаметно. День за днём, оставляя в груди ещё один осколок боли.

-o-

Времена года сменяют друг друга, как сумерки, растворяющиеся в ночной тьме. В мгновение ока безбрежное море зелени, покрывающее горы вокруг столицы и дворца, вспыхивает огнем. Пустошь желтых и алых оттенков, перетекающих друг в друга, - пожар без дыма, но с шелестом опадающих листьев. Этому огню вторит порывистый ветер. Воздух обрел ледяной привкус. Как ни странно, он почти обжигает язык, когда Юнги делает глубокий вдох. Он открывает глаза, вглядываясь в серое небо над головой - словно дымка, редкие клочья облаков плывут по свинцовому полотну. Они едва различимы там, наверху - всего лишь дуновение холода. Кажется, погода переменилась за один лишь день. Зелень на склонах гор теперь усеяна яркими пятнами - Юнги замечает это впервые. Вчера ему не удалось поговорить с Тэхёном. Принц был занят - и измотан. В последнее время все измотаны и обеспокоены. Тревога заполонила каждый угол замка, готовая поглотить любого, кто остановится хотя бы на мгновение, позволив себе передышку. В воздухе витает особое напряжение — оно нарастает с каждым вдохом, словно грозовая туча, клубящаяся над головами. Посланный ястреб не вернулся — конечно же, не вернулся. Слишком рано. Всего четыре дня. Два дня туда и два обратно — примерно столько требуется птице, чтобы долететь. По крайней мере, так сказал Хосок прошлым утром. Тем самым утром, когда Сокджин поссорился с Тэхёном. Когда выбежал прочь и не возвращался весь день. Юнги мельком видел его вечером — старший пришел с тренировочного поля за дворцем, мокрый от пота, с землей на лице и дрожащими от усталости мышцами. Глубокие морщины отчаяния прорезали его лицо. Юнги его толком не знает, но... но что? Внутри шевелится непонятный позыв — заговорить с ним, предложить... что? Сочувствие? Утешение? Юнги и сам не уверен. Да и права у него нет лезть с разговорами — они ведь и правда не знакомы. Не по-настоящему. И Юнги не знает, через что проходит Сокджин, что он чувствует. Но стоит Юнги сомкнуть веки, как перед ним вновь возникает тот самый рисунок из комнаты Сокджина: тончайшие линии, запечатлевшие каждую черточку его лица, и неровные штрихи Чонгука — будто выведенные дрожащей рукой по памяти, а не с натуры. Надписи на пожелтевшей бумаге остались для него неразгаданными, да и не его право было в них вчитываться. Эта ветхая бумага хранилась не просто так. Припомнилось, как часто Юнги видел Чонгука с бумагами. В редкие часы, свободные от тренировок, тот неизменно рисовал, всегда с Сокджином рядом, среди груды исписанных листов. Они сидели в саду, и Чонгук оживлял изумрудные переливы листвы, нежные изгибы лепестков — то на бумаге, то на чьей-то коже, тёплую искорку в глазах Сокджина, его неповторимую улыбку... И всё это — лишь угольными штрихами, но с такой точностью, будто вкладывал в каждый душу. Иногда он брался за краски, и тогда бумага расцветала буйством красок. А порой переносил эти цветы прямиком на кожу Сокджина, искусно вплетая их в его волосы. Юнги невольно поёжился, когда острая боль пронзила ногу. Прошёл уже целый день, но боль не утихала - каждое мышечное волокно, каждая кость по-прежнему помнила ту ночь. Помнила изнурительную усталость, гнетущую тревогу тех тёмных часов. Эта боль въелась в самую его суть, и Юнги знал - она останется с ним ещё на несколько дней. Хотя другие раны заживали быстрее - насколько это вообще было возможно. Целебные мази, которые Чимин наложил утром, смягчали жжение царапин и раны на лбу. Юнги был искренне благодарен ему за помощь и знания. Чимин даже дал ему связку сушёных листьев - заварить чай, что должен был облегчить боль. Утренний чай уже успел согреть Юнги изнутри, смягчив ноющую боль в уставших костях. Она не исчезла совсем — о нет, до этого еще далеко — но стала чуть менее острой. И даже этого небольшого облегчения было достаточно. Он глубоко вдыхает холодный воздух, наблюдая, как его дыхание превращается в мимолетное облачко пара. Как стремительно холодает в горах! Буквально два дня назад он купался в высокогорном озере, а теперь перед его ртом танцуют крохотные белые клубы, рождающиеся в легких и растворяющиеся в воздухе за мгновение. Сквозь плотную пелену серых туч пробиваются редкие солнечные лучи. В одном из таких световых островков сидит Джихё — Юнги заметил ее сразу, как только опустился на любимую скамью. На противоположной стороне двора она устроилась, укрыв ноги пледом, но ярко-алая ткань ее платья сразу привлекла внимание. Джихё часто носит красное. Юнги не понимает, почему его взгляд снова и снова возвращается к ней, но ведь наблюдение — это то, что он делал всю свою жизнь. Смотреть из тени, изучать, пытаться разглядеть правду за масками, которые люди надевают при общении с ним. Он всегда искал искренность в каждом, зная: чтобы распознать ложь, нужно сначала понять, как выглядит правда. Наблюдать за всеми, оставаясь невидимым, — так Юнги взаимодействовал с миром большую часть жизни. Он держался особняком, но одиночество быстро становилось невыносимым. И лишь следя за другими, он чувствовал себя частью чего-то большего. Так что он наблюдает. Джихё читает — она делает это часто. Но сегодня в ее позе есть что-то... Как бы это точнее описать? Беспокойное? Нервное? Обычно ее окружает аура спокойствия, та самая безмятежность, что соответствует образу идеальной будущей королевы. Она держится с уверенностью, с той чистотой, что делает ее почти безупречной. Порой сквозь этот образ пробиваются другие черты — жесткие, колючие. Но если бы Юнги не сталкивался с ее жестокостью лично, не слышал рассказов других консортов, он, пожалуй, увидел бы в ней идеальную спутницу для такого принца, как Тэхён. Она еще так молода. Даже младше Чонгука. Но кажется, она просто не знает другого способа существования, кроме как вести себя по-королевски. Каждая ее черта уже пропитана царственностью — будто она никогда не умела вести себя иначе. Она всегда безупречна. И, возможно, именно поэтому Юнги так легко замечает в ней несовершенства. Обычный человек вряд ли уловил бы такие мелочи. Но Юнги — наблюдатель по своей сути. С тех пор как он несколько месяцев назад прибыл в замок, он только и делал, что изучал всех вокруг, особенно тех, к кому не смог приблизиться. А Джихё... за ней особенно интересно наблюдать. Потому что Юнги до сих пор не может понять — искренна ли она в своих поступках или просто играет роль. Он не в состоянии определить: она всегда играет? Иногда играет? Или абсолютно искренна во всем, что делает? Это сбивает с толку. Раздражает. Он пытался понять ее — разгадать ее поступки, выражения лица, — но до сих пор не продвинулся ни на шаг. Словно она каждый день меняет маски, и всякий раз, когда ему кажется, что он увидел ее настоящее лицо, оказывается, что это просто очередная искусная личина. А может, все эти лица и есть настоящие? Юнги действительно не знает, что о ней думать. Но сегодня в ее безупречности появилась трещина. Едва заметная — но он разглядел ее. Даже с другого конца двора он увидел: ее платье. Все в ней всегда идеально — безукоризненно уложенные волосы, ни единого выбившегося прядка; безупречный макияж, который никогда не растушевывается, сколько бы ни длился день; платья без малейшей складки не там, где надо. Ничто не нарушало ее совершенства. Она словно фарфоровая кукла. Юнги никогда не видел ее иной — она всегда полностью контролировала то, как выглядит, как предстает перед другими. Но, возможно, напряжение последних дней сказывается даже на такой безупречной особе, как она. Как бы ни была одержима своей безукоризненностью — невозможно остаться невозмутимой под гнетом страха, под тревогой, что сковывает весь дворец мертвой хваткой. Его взгляд задерживается на банте, стягивающем верхнюю юбку у нее за спиной. Как и все в ее облике, он обычно идеален, но сейчас ленты лежат неровно: одна петля заметно больше другой. Мелочь, которая могла бы случиться с кем угодно, но только не с ней. Это странно. Нелепо. Такое случается со всеми — но не с ней. Юнги вздрагивает, когда рядом внезапно опускается чья-то тень, заставляя его оторвать взгляд от Джихё. — Принц Юнги. Он на мгновение замирает, но не из-за этого почтительного титула, который принц упрямо продолжает использовать. Тэхён появился словно из воздуха — или, быть может, Юнги слишком погрузился в свои мысли, слишком увлёкся наблюдением за Джихё, чтобы заметить его приближение. – Ваше высочество, – он слегка склоняет голову, искоса взглядывая на Тэхёна. Принц выглядит измождённым. Юнги не видел его с тех пор, как тот поссорился с Сокджином в обеденном зале вчера утром. Сегодня за завтраком их взгляды встретились – и он… Юнги не любит в этом признаваться, но он сбежал. Не знает, что прочитал в тех глазах – лишь почувствовал, что принц хочет что-то сказать, а он, Юнги, не был готов это услышать. Потому и бежал, едва представилась возможность. Но теперь его настигли. Под скудными полуденными лучами, едва пробивающимися сквозь облака. Беззаботности, обычной для Тэхёна, будто и не бывало. Вместо неё – резкие черты, прочерченные усталостью по лицу. Истощение читается в полуприкрытых веках, в едва дрогнувших уголках губ, пытающихся сложиться в улыбку. – Я хотел извиниться. Юнги насторожился. В груди что-то сжалось, когда он наблюдал за принцем. Тот вздохнул, запрокинул голову, и коса рассыпалась по спине. И тут Юнги разглядел – это та самая коса, которую он заплел Тэхёну у озера. Аккуратная коса, заплетённая тогда, теперь растрепалась. Отдельные пряди выбились наружу, обрамляя лицо принца, и это должно было лишить его царственности, сделать менее собранным. Но Юнги всё равно находил его... невероятно прекрасным. Свет ложится на тёмные волосы, рассыпавшиеся по спине подобно водопаду. Юнги не мог отвести взгляд. Поддерживать безупречность причёски, вероятно, было последним, о чём сейчас думал Тэхён. И всё же... в груди Юнги разлилось странное тепло при мысли, что принц до сих пор носит волосы так, как он их уложил. Он вспомнил, как мокрые пряди скользили между его пальцев, как близко они сидели друг к другу в тот момент. Это было так… близко, по-настоящему, почти недопустимо. И словно случилось месяцы назад, хотя прошло едва ли два дня. Юнги сглотнул, отводя взгляд, в то время как Тэхён склонил голову, чтобы поймать его глаза. В них читалось то самое — то же самое, что и утром. То, от чего Юнги уже однажды сбежал. Оно сжимает его лёгкие, и вдруг весь свежий воздух вокруг будто выкачивают прочь. Юнги чувствует — он правда не хочет слышать то, что скажет Тэхён. Живот сводит судорогой, когда принц снова начинает говорить. — Это была моя вина, — Тэхён вздыхает, и его тихие слова от этого кажутся ещё тяжелее. — Это я уговорил тебя пойти со мной в горы и подверг твою жизнь опасности. В одно мгновение Тэхён поднимается на ноги и смотрит на Юнги сверху вниз. Их взгляды встречаются, и в животе у Юнги снова скручивает болезненный узел. Что-то тёмное и тяжёлое сжимается в глубине, заставляя его отвернуться, сбежать — но он прикован к месту. Извинения. Юнги не хочет слышать никаких извинений — особенно от Тэхёна. От них станет только хуже. Они заставят его почувствовать себя ещё большим бременем. Они запутают его. И больше всего… они подпитают тот предательский огонёк надежды в его груди. Надежды на то, что он для Тэхёна, что-то… большее. Юнги не знает, когда начал этого желать. Когда его сердце решило, что можно открыться Тэхёну. Но, кажется, пути назад уже нет, как бы он ни старался. Как часто бы он ни напоминал себе, что надежды в конце концов всегда разбиваются — то, о чём он мечтает, то, чего жаждет… просто не может случиться. Не для такой жизни он рожден. Тэхён опускается перед ним на колени почти так же стремительно, как только что поднялся со скамьи. Юнги вздрагивает, ощущая, как волна шока пробегает по его жилам, когда принц склоняется в почтительном поклоне, касаясь лбом земли. — Пусть моё раскаяние отразится в этих словах, — говорит Тэхён, — и я могу лишь молить о вашем прощении, принц Юнги. Мне не следовало брать вас с собой в это смутное время, и величайший мой грех — что оставил вас одного. Ничего из этого не должно было случиться. Я подверг вас опасности и могу лишь надеяться, что вы соблаговолите простить меня. Каждое слово впивается в кожу Юнги, будто крошечные стрелы. Не больно, но невыносимо чуждо. Он чувствует, как жар разливается под кожей, как румянец заливает шею и щёки, пока он смотрит на коленопреклонённого принца. Тэхён говорил так серьёзно... так церемонно... так искренне. Никто прежде не кланялся ему с такой подлинной преданностью. Не так. Это неправильно. Не должно быть правильным. Его разум яростно твердит об этом — так не должно быть. Могущественный принц гор, стоящий на коленях перед увечным принцем? — думает Юнги. — Это не... это не кажется... верным... Юнги соскальзывает со скамьи, трость с грохотом падает рядом, когда он, стиснув зубы от пронзающей ногу боли, опускается на колени. Боль растекается по всему телу, но он не шелохнётся. На этот раз он не колеблется — пальцы впиваются в ткань одеяний принца, с силой тянет за материю, пытаясь поднять его. — Принц Тэхён, — его голос звучит прерывисто, взгляд лихорадочно скользит по двору, проверяя, не видят ли их. Юнги молит, чтобы никто не увидел Тэхёна, стоящего перед ним на коленях. Он не хочет вредить репутации принца. — Встань... Прошу, встань. Тебе не за что извиняться, ты не мог знать... — А если бы знал? — Тэхён резко поднимает голову, их взгляды сталкиваются. Юнги чувствует, как спинка скамьи впивается в спину — отступать некуда. Они так близко, что Тэхёну достаточно едва наклониться вперёд, чтобы его дыхание коснулось щеки Юнги. — Чимин предупреждал меня тем утром, — голос Тэхёна звучит глухо, будто через силу. — Он объяснил тебе, да? Что видит возможное будущее в своих снах. Обычно я следую его предостережениям... но в тот раз мне так хотелось показать тебе то место. Я проигнорировал его слова, потому что эгоистично жаждал стать причиной твоей улыбки. Хотел открыть тебе часть себя, которую не показываю первому встречному. Стремился заслужить твое доверие... а в итоге бросил тебя одного. Поставил под угрозу всех — и особенно тебя — лишь потому, что повел себя как эгоист. Прошу, прости меня за это. Юнги замер, его руки медленно сползают с плеч принца. — Это я предложил тебе пойти. Тэхён резко выдыхает, его губы дрожат, пытаясь сохранить невозмутимость, но маска трещит прямо на глазах у Юнги. Вина и сожаление читаются в каждой морщинке, смотрят на него из темных зрачков принца. Это почти невыносимо — и именно это... именно это разжигает огонь в его груди. Это неправильно. Совсем неправильно. Не потому что Юнги ниже Тэхёна по статусу, а потому что извиняться попросту не за что. Совершенно не за что. — У нас не было другого выхода. Я не злюсь, что ты оставил меня там. Но есть одна вещь, которая действительно выводит из себя. Глаза Тэхёна слегка расширяются, брови взлетают вверх. Юнги так и хочет встряхнуть его, вбить наконец в эту упрямую голову здравый смысл — как он вообще может переживать из-за такого? Это же абсурд. И от этого чувство вины давит на грудь Юнги ещё сильнее. Неужели Тэхён действительно переживает из-за этого? Как он смеет извиняться за то, что оставил Юнги, если это был единственный выход? Если сам Юнги приказал ему уйти? Если на кону стояло целое королевство? — Ты наследник престола. На твоих плечах — ответственность за целое королевство. И ты готов был рискнуть всем этим... из-за меня. Потому что не хотел бросать меня. У тебя есть долг — как и у меня. Ты не имеешь права рисковать всем королевством лишь потому, что тебя мучает совесть. Голос Юнги затвердел, каждое слово будто отточенный клинок, рассекающий воздух между ними. Тэхён опустил взгляд, съёжился, его широкие плечи поникли. В этот момент Юнги кажется, будто он возвышается над принцем. — Я серьёзно, — резко бросает он. — Ты не можешь ставить под угрозу безопасность королевства ради кого бы то ни было. Особенно ради такого, как я. Едва эти слова повисли в воздухе, как Тэхён внезапно поднимает на него взгляд. В тёмных глазах больше нет и следа вины — теперь в них пылает огонь, растапливающий коричневую глубину. Он приподнимается, опираясь на одно колено, вторую ногу ставит рядом с Юнги и нависает над ним, опираясь рукой о скамью. Его рука так близко, что рукав едва касается щеки Юнги. Растрепавшиеся пряди обрамляют лицо Тэхёна, падают вниз и щекочут кожу Юнги, пока принц наклоняется ещё ближе, полностью прижимая его к скамье. Он почти чувствует вкус его дыхания на своих губах. — Такой, как я, такой, как я... — Тэхён шипит, повторяя его слова. Юнги замирает, не в силах отвести взгляд. Он хочет отстраниться, оттолкнуть Тэхёна, отвернуться — но будто парализован. Не может пошевелиться. — Ты повторяешь это снова и снова. Но такой, как ты, ничуть не хуже других. Хватит позволять чужим словам определять твою ценность. Такой, как ты... — голос Тэхёна смягчается, но он по-прежнему не отдаляется. — Мне бы хотелось, чтобы ты перестал говорить это, будто в этом что-то плохое. В этом нет ничего плохого. Юнги вжимается в скамью так сильно, что скоро на спине, наверное, останутся синяки. Он не знает, что ответить. Губы слиплись, а за веками будто жжёт — и как бы он ни хотел, чтобы это прекратилось, ничего не меняется. Его пальцы бессильно сжимаются в кулаки, когда он пытается отодвинуться. Но Тэхён не отступает ни на сантиметр. В манере Тэхёна говорить есть что-то, что всегда лишает Юнги дара речи. Заставляет чувствовать себя оглушённым. Юнги никогда не поймёт, как Тэхён может произносить такие слова, когда всё так очевидно. Когда он сам неправ. Все всегда относились к Юнги иначе. Он знает, что он другой. Знает, что стоит меньше, чем здоровый человек. Почему Тэхён не может это понять? Почему он настаивает на своём? Почему заставляет Юнги сомневаться во всём, во что он верил всю свою жизнь?.. Как он смеет? Как смеет давать ему... надежду? Учащённо моргая, Юнги опускает голову. Пальцы впиваются в ткань его одеяний, пока он смотрит на собственные колени. Они расплываются перед глазами. Всё расплывается. — Я... я принимаю твои извинения, — шепчет он, потому что больше не может ничего сказать. — Можешь идти. Вернуться к своим делам. Тишина между ними затягивается на долю секунды дольше, чем нужно. Почти достаточно, чтобы слеза сорвалась с ресниц Юнги, но прежде чем это происходит, принц цокает языком. С вздохом он поднимается на ноги. Юнги пользуется моментом, чтобы быстро провести рукой по глазам, смахивая предательскую влагу. — Если бы я не знал тебя лучше, мог бы подумать, что ты пытаешься от меня избавиться, — в голосе Тэхёна звучит игривая нотка, когда он протягивает руку, чтобы помочь ему подняться. — Но это не так, да? Сейчас мне только и остаётся, что сидеть да ждать возвращения почтовых ястребов, — принимает помощь Юнги, морщась от боли в одеревеневших конечностях. И тревожиться. Тревожиться без конца. Эти слова повисают между ними — очевидные, но невысказанные. Тэхёну не нужно ничего говорить — всё написано у него на лице. — А пока... удостой меня чести составить тебе компанию? Юнги так и не поднимает глаз, лишь молча кивает. Он делает вид, что не замечает, как принц усаживается к нему ближе, чем позволяет приличие. Их бёдра соприкасаются, плечи тоже, и каждый раз, когда Тэхён поворачивается к нему, пряди его волн лёгко касаются шеи Юнги. Он старается не думать о приятном тепле, исходящем от принца. Не думает о том, как его сердце продолжает биться чуть быстрее. В груди теплится надежда — и на этот раз Юнги не находит в себе сил её раздавить.

-o-

В последующие дни Юнги постепенно восстанавливается. С каждым днём боль в мышцах ослабевает, а раны под заботливым присмотром Чимина заживают куда быстрее. Лишь привычная боль, преследующая его с того рокового случая, никуда не исчезает — хотя даже ноющая боль в левой ноге понемногу утихает. После той ночи она стала невыносимой, но теперь возвращается к своему обычному уровню, который Юнги научился попросту игнорировать. Последние два дня в замок прибывали почтовые ястребы из ближайших городков и от горных дозоров. Но весточки с передовой они так и не дождались. Прошло уже пять дней. Завтра на холодном небе забрезжит рассвет шестых суток — а они по-прежнему будут пребывать в неведении. Причин для задержки послания может быть множество, но с угрозой врага, нависшей над ними, все невольно думают о худшем. Юнги — не исключение. Вот только если мысли обитателей замка заняты воинами, сражающимися на границе, его сознание заполняют иные образы: запах моря, смесь солёного воздуха с тяжёлым, металлическим душком крови. Восточные рубежи — именно туда они направлялись, именно там море сливается с горизонтом. Там находится дом Юнги. Единственная причина, по которой он сейчас здесь, в этой мнимой безопасности — желание защитить своё королевство. Единственный способ быть полезным своему народу, единственное, что он мог сделать для их защиты — хоть как-то заслужить их признание — это помочь заключить союз с Горным королевством. Если королевство Тэхёна не сможет защитить собственные границы, то какую помощь оно окажет родине Юнги? Он чувствует себя беспомощным. Точь-в-точь как в тот год, когда не мог пошевелиться, не мог подняться с постели. Год, состоявший из боли и слёз. Год, когда он был прикован к кровати, осознавая, что потерял всё, даже не успев вкусить жизни. Беспомощность душит его. Тревога и страх тянут на дно, и чем отчаяннее Юнги пытается вырваться к поверхности, тем глубже погружается во тьму. Невидимые волны тащат его всё ниже, пока он не начинает чувствовать, как тело вот-вот разорвётся от напряжения. Он так хочет что-то сделать, как-то помочь — но заперт здесь. В горах, без малейшего понятия о том, что творится за этими каменными исполинами. Не знает, пахнет ли воздух у моря кровью, окрашиваются ли волны в красное. Юнги кутается в плащ. Неожиданный холод, окутавший горы ледяным покрывалом, просочился даже сквозь стены дворца. Заворачивая за угол, он вдруг замирает на месте... — Это был его собственный выбор — стать стражником. В нескольких шагах впереди стоят двое. Длинные тёмные волосы, рассыпавшиеся по плотной лиловой ткани, узнаются сразу. Даже не видя лица, Юнги безошибочно определяет Тэхёна по голосу, прежде чем замечает того, кто стоит напротив. — Он знал, на что шёл. Сцена напоминает ему ту, что разыгралась несколько дней назад в обеденном зале, когда Сокджин противостоял принцу. С тех пор Сокджина почти не видели нигде, кроме тренировочного плаца. Юнги знает, что раньше тот часто проводил там время с Чонгуком — чаще наблюдал, но иногда и помогал младшему отрабатывать приёмы. Сам Сокджин никогда не выглядел заинтересованным в боях, однако с тех пор, как Чонгук ушёл, он стал тренироваться в одиночку. А последние дни он и вовсе проводил, сражаясь с воображаемыми противниками или старым мёртвым деревом, которое с натяжкой можно было принять за человека. Иногда Юнги замечал его, возвращавшегося глубокой ночью, с лицом, измождённым усталостью, и волосами, прилипшими к коже от пота. Похоже, он уже тренировался сегодня, нижняя часть его одежды испачкана землёй, а брызги грязи застыли даже на щеке. С утра лил сильный дождь, и лишь сейчас небо понемногу проясняется. Юнги с трудом верил, что Сокджин провёл последние часы под ледяным ливнем, без остановки размахивая мечом. В его глазах пылала решимость, будто огонь, и он даже не удостоил Юнги взглядом. — Ты вообще не должен был предлагать нам такой выбор! Он должен был стать консортом — не рисковать жизнью ради короля! — Его голос раскатился эхом по коридору. — Ты прекрасно знаешь, почему я даю вам такую свободу, — голос Тэхёна звучал не громче обычного, но в нём появилась стальная твёрдость. Ни тени прежнего спокойствия — только отточенная резкость, к которой Юнги не привык. В его словах сквозила властность, от которой у Юнги мгновенно напряглись мышцы. — Я не хочу принуждать вас к ролям, которые сделают вас несчастными. Чонгук хотел быть стражником — и стал им. Юнги выпрямляет спину, крепче сжимая трость, пока переносит вес на другую ногу. Его взгляд на секунду встречается с пылающими глазами Сокджина, но тот тут же снова отводит глаза. Воздух становится удушающим, но Юнги не может пошевелиться. Наверное, ему стоит просто развернуться и уйти. Этот разговор не имеет к нему никакого отношения, да и подслушивать он не хочет. Но почему-то ноги будто вросли в землю. Даже сам тон голоса Тэхёна не дает ему дышать полной грудью. О каком движении может идти речь? Принц делает шаг к Сокджину, и на мгновение кажется, что тот готов отступить. Но этот мимолетный порыв тут же сгорает в пламени его гнева. Он не отступает. Ни на йоту. Юнги не смог бы устоять перед Тэхёном так же твердо. Но Сокджин сражается за нечто куда более важное, чем недовольство принца. По крайней мере, для него. — Прошу прощения, но я не могу рисковать королевством ради одного стражника, — голос Тэхёна рассекает напряженную тишину, словно клинок. Юнги почти физически чувствует, как эти слова разрывают Сокджину грудь. — Ты знал его с детства. Я думал, он для тебя что-то значит. Если ты не пойдёшь, то хотя бы отпусти меня, — в его голосе, сквозь гнев, пробивается отчаяние. В словах столько боли, что Юнги чувствует, как она пронзает и его собственное сердце. Даже просто видя Сокджина таким, он ощущает его муку — хотя бы крошечную часть. Этого достаточно, чтобы дыхание перехватило, а рука непроизвольно впилась в грудь, будто пытаясь унять внезапную острую боль. — Или ты и мне запретишь? — Сокджин, это уже смешно, — Тэхён вздыхает и отворачивается. Когда он вновь поднимает глаза, его взгляд встречается с широко раскрытыми глазами Юнги. Принц на мгновение замирает, затем резко откашливается. Он не сводит с Юнги взгляда, продолжая говорить Сокджину: — Я уверен, что соколы скоро вернутся. А до тех пор прошу сохранять хладнокровие. Эта ситуация неприятна для всех нас. — Забудь, — Сокджин резко проходит мимо Тэхёна, даже не взглянув на него. Проходя мимо Юнги, он нарочно толкает его плечом. Их взгляды встречаются в последний момент — и Юнги буквально сжимается под выражением лица Сокджина. Он не может определить, что именно светилось в его глазах, но чувствует себя так, будто разъярённый тигр лишь по случайности оставил его в живых. Даже когда шаги Сокджина уже затихли, Юнги всё ещё не мог пошевелиться. Тэхён тоже оставался на месте, его лицо выдавало полное изнеможение, когда он тяжело вздохнул. Длинные пряди волн упали на глаза, когда он опустил голову и закрыл лицо руками. Осторожно, словно боясь спугнуть, Юнги сделал шаг в его сторону. Медленно, осознанно — он не хотел его тревожить, не хотел добавлять ему боли. Будто подкрадывался к дикому зверю. — Всё в порядке? — его шёпот едва не потонул в напряжённой тишине, но Тэхён поднял на него взгляд. В глазах мелькнула искра, прежде чем он попытался слабо улыбнуться, это была не улыбка, а лишь дрожь в уголках губ. Он снова глубоко вздохнул, провёл руками по лицу. Ногти оставили на коже тонкие красные полосы, исчезающие почти мгновенно. — Ты думаешь, я не переживаю? За наших людей там, за отца… — голос его сорвался, став тише. — Но я бессилен. И это съедает меня заживо. Сокджин будто забывает, что на мне — не только жизни воинов. Пока от отца нет вестей, на моих решениях держится судьба всего королевства. Юнги медленно приближается. Принц не реагирует, не шевелится, пока Юнги не останавливается прямо перед ним. Он выглядит ещё более измождённым, чем несколько дней назад. Тени под глазами потемнели, а взгляд стал ещё более потухшим. Юнги почти поднимает руку, чтобы разгладить морщину на его лбу, но вовремя останавливается. — Сокджин просто на взводе... как и все сейчас, — тихо бормочет он, уставившись в крошечную родинку почти на самом кончике носа Тэхёна. Раньше он её не замечал, но сейчас, стоя так близко, это самое безопасное место для взгляда. Подальше от глаз, что могут затянуть и не отпустить, подальше от губ, что заставят тосковать по недостижимому. — Уверен, он всё поймёт, когда остынет и обдумает ситуацию. Конечно, это тяжело для всех нас, и ему, наверное, сложно представить, какое давление ты испытываешь. Рано или поздно он поймёт. Принц тихо фыркает, и на мгновение на его лице появляется искренняя улыбка. Сердце Юнги предательски замирает. — Надеюсь, — тихо произносит Тэхён. Когда Юнги поднимает взгляд, принц уже смотрит не на него. Его лицо повёрнуто к окну, и, проследив за его взглядом, Юнги замечает внизу, во дворе, стремительную фигуру Сокджина. Тот явно направляется к тренировочным плацам. — Скажи… — Тэхён всё ещё смотрит в окно, хотя Сокджин уже скрылся из виду. В его глазах — странное выражение, будто он погружён в мысли, далёкие от этого места. — Они ведь очень близки, да? Юнги не может выдавить ни слова. Он не понимает, о ком говорит принц, но даже если бы понимал — голос предательски застрял в горле. — Сокджин и Чонгук, я имею в виду, — уточняет Тэхён, бросая на Юнги быстрый взгляд. — О… э-э… да, — смущённо бормочет Юнги. На самом деле он почти уверен, что романтические отношения между Сокджином и Чонгуком — не то, о чем известно всем. Они не скрывают своей близости, но есть причина, по которой Юнги лишь раз застал их целующимися в тени, подальше от посторонних глаз. И единственная причина, по которой он вообще это увидел — сам искал укромные уголки, чтобы скрыться ото всех. Судя по всему, Тэхён не до конца осознаёт, насколько близки Сокджин и Чонгук. Возможно, он догадывается, но знает ли он истинную глубину их чувств? А знает ли об этом сам Юнги? — Они всегда были неразлучны, пока Чонгуку не пришлось уехать. — Интересно, насколько они близки на самом деле... — Тэхён вновь бросает взгляд в окно и вздыхает. — Чонгук для меня почти как младший брат. Мы почти ровесники и знакомы с детства. Он стал консортом, когда был ещё совсем юнцом. Конечно, я беспокоюсь о нём. Юнги молчит. — Я не заставлял его уезжать. И не принуждал вступать в стражу. Он сделал это сам — Сокджин это знает. Чонгук мог остаться здесь. Я дал ему такую возможность, но он не захотел. Юнги медленно кивает, следуя взглядом за принцем, устремлённым к горам. Где-то за горизонтом враг ждёт момента, чтобы разорвать их на части, а они не ведают ни о чём. Возможно, за той чертой — лишь море крови и боли. Они не узнают. — Надеюсь, с ними всё в порядке. Рука сжимает его плечо. — Я тоже.

-o-

Небо по-прежнему хмурое и серое, когда он выходит из замка. Ледяной ветер пробирается под одежду — хотя он уже облачился в более плотные ткани. Плащ должен согревать даже зимой, но Юнги всё равно чувствует, как холод просачивается сквозь мельчайшие щели. Его дыхание превращается в туман перед губами, пока он медленно удаляется от тепла дворца. Последние дни здесь царит тишина. Лишь самые необходимые слова перебрасываются между людьми. Эта тишь окутала гору так же плотно, как и тревога. И потому Юнги сразу различает ворчание, прерывистое дыхание и монотонный стук металла о дерево, раз за разом. Тренировочный плац для стражников расположен недалеко от прекрасного сада позади дворца. Юнги редко бывает здесь, но дорогу знает. Когда он приходит, над землёй уже стелется лёгкая дымка тумана. На плацу тренируется один-единственный человек. Юнги переносит вес на трость, наблюдая за ним. Наблюдает, как Сокджин без устали рубит мечом древесный ствол. В его движениях нет изящества, в ударах — продуманности, лишь слепой выплеск всего, что копилось внутри. Он только и делает, что выпускает наружу свою ярость и отчаяние, вкладывая их в холодный металл клинка. Больно смотреть. Осторожно опускаясь на один из поваленных стволов у края плаца, Юнги чувствует под собой глубокие зарубки на коре — следы долгих часов чьих-то тренировок, ударов по воображаемому противнику. Сокджин пока его не замечает. Юнги уверен: так бы и продолжалось, не подай он знака. Пока же достаточно просто смотреть — смотреть, как отчаяние Сокджина витает в воздухе, словно едкий, удушливый запах, въедающийся в ноздри. Оно густое, почти осязаемое, смешанное с яростью и беспомощностью. Дышать рядом с ним невыносимо. Юнги, возможно, и не знает его хорошо, но в груди шевелится странное желание — утешить его. Может быть... ах, он и сам не уверен. Не понимает, что это, но чувствует непреодолимый позыв. Возможно, он видит в Сокджине что-то знакомое. Что-то, напоминающее его самого. Это чувство беспомощности, эта ярость и отчаяние, окутавшие Сокджина, словно чёрные тучи — Юнги знает их слишком хорошо. Причины разные, но боль — одна. Сокджин тонет, потому что не может помочь тому, кого любит, даже не знает, жив ли тот, цел ли. Та же беспомощность разъедала Юнги изнутри с того самого дня, когда он сорвался со скалы. Долгие, бесконечные месяцы, когда он не чувствовал ничего, кроме боли, когда не мог сдвинуться с постели — ничто прежде не делало его таким беспомощным. Месяцы, которые казались вечностью, терзали его тогда. Пусть воспоминания стёрлись — чувства остались. Беспомощность перед ситуацией, которую нельзя изменить — которую никто не в силах изменить. Отчаянные поиски хоть какой-то надежды при полном осознании, что надежды нет. Совсем. Ничего, что могло бы помочь. Ярость, клокочущая в груди. Ярость, что копится в самой глубине души, потому что он бессилен. Потому что он не виноват в происходящем, но страдает именно он. Юнги знает эти чувства слишком хорошо. Знает, что они делают с человеком. И для него они тоже становятся только тяжелее. Каждую минуту мысли возвращаются к дому, к его королевству, над которым нависла угроза. Он не знает, что там происходит — никто не знает. И Юнги прекрасно помнит: его королевство никогда не считало его достойным. Даже родители не расстроились, когда он уехал. Они воспользовались первой же возможностью избавиться от него — но может ли он их винить? От этого становится только горше. Он же не просил стать калекой. Не просил родиться в безлунную ночь. Не мечтал оказаться опозоренным принцем. Так вышло. Он не мог ничего изменить. И теперь должен нести последствия. Но от этого не легче. Горечь по-прежнему разъедает душу, и к родителям он испытывает едва заметную, но жгучую обиду. Разве не должны они любить его просто за то, что он их ребенок? Почему всё изменилось, когда он оказался в немилости? И почему с самого начала всё было так сложно — лишь из-за ночи, в которую он родился? Юнги вздыхает. Бессмысленно размышлять о том, что никто не в силах изменить... Он знает: таков естественный порядок вещей. Опозоренный принц — не принц вовсе. Его взгляд сам собой отрывается от Сокджина и опускается на трость, которую он всё ещё сжимает в пальцах. Почти нежно проводя пальцами по дереву и серебряным узорам, опоясывающим трость, он задумывается. Первые годы после травмы он пользовался простой деревянной тростью — пока мать не настояла: даже калека должен уметь защищаться. Именно она распорядилась изготовить эту особую трость. Юнги слегка приподнимает её. Его по-прежнему завораживает, насколько она легка — не тяжелее обычной, хотя внутри скрыт клинок. Кузнец в его королевстве был стариком, почти слепым на один глаз. В детстве Юнги боялся его сурового вида. Тот тоже хромал — его правую ногу когда-то раздробило опрокинувшимся котлом с раскалённым металлом. После своего несчастного случая Юнги стал чувствовать себя рядом с ним спокойнее. Старик был единственным во всём замке, кто относился к нему хоть сколько-то по-человечески. Пусть без должного принцу почтения, но зато искренне. Он понимал Юнги. Хотя бы отчасти. Старик ковал клинок для трости, казалось, целые недели. Металл снова и снова проковывали, складывали, переплавляли. Благодаря этому клинок остался тонким и лёгким, но многослойная структура придала ему невероятную прочность. Со стороны он кажется хрупким, но Юнги знает — этот клинок рассекает плоть, как горячий нож масло. Древесина трости тёмная, покрытая затейливой резьбой. «Негоже принцу, даже такому, ходить с простой палкой», — усмехнулся тогда старик, когда Юнги спросил о серебряных узорах. Тот день запомнился как волшебство: старик, словно маг, творил искусство из расплавленного серебра. Металл вплавлялся в дерево, создавая не только красоту, но и дополнительную защиту. Теперь трость не боялась ударов — серебряные узоры, нежные, как виноградные лозы, но прочнее стали, оплетали её по всей длине. Юнги медленно проводит пальцем по прохладному металлу, повторяя изгибы лозы до самого наконечника. Его никогда не учили сражаться. По-настоящему. Лишь один стражник получил приказ показать ему, как отражать удары и наносить их самому. Но и только. Юнги понимал — ему вряд ли придётся драться, а если и придётся... С его ногой шансов не было. Ни против кого. Его травма делала его слишком медленным, лишала возможности быстро реагировать и следить за движениями противника. Искусство боя было для него запретным — но это не значит, что он не пытался. Юность он провёл в тенях родного дворца, в компании лишь собственных мыслей. Ему было запрещено выходить, запрещено перенапрягаться, его не учили управлять королевством — ведь этого никогда не случится. Он просто существовал. Единственным спасением стало море. И он приходил к нему. Снова и снова. Плавал, бродил вдоль берега бессчётное количество раз. Песок под ногами постоянно поддавался, заставляя бороться за равновесие — даже сейчас. Но именно это укрепило его ноги, научило двигаться с травмой. Ходить как здоровый было невозможно — но он сам нашёл позы, в которых боль становилась терпимой. Часами наблюдая за тренировками стражников, он пытался адаптировать их движения под свои возможности. Юнги не назовёт себя искусным бойцом — но он не беспомощен. Ему далеко до мастерства здешних воинов, но без должной подготовки это и невозможно. Глубоко вздохнув, он поднял взгляд. Сокджин стоял к нему спиной, но даже на таком расстоянии было видно, как резко вздымаются его плечи с каждым вдохом. Меч он держал в одной руке, клинок уткнулся в грязь, пока он пытался перевести дух. Юнги делает шаг вперед, не дав себе времени обдумать, чего он хочет добиться этим поступком. В Сокджине есть что-то, что заставляет его чувствовать себя неловко. Что-то, отчего сводит желудок, хотя это обычная реакция на незнакомых людей. Обычно это ощущение не обманывает — в конце концов, все оказываются одинаковыми: относятся к нему иначе из-за увечья, видят в нем чужого. В этом дворце Юнги пока не разобрался, как к нему относятся на самом деле. Большинство ведут себя вежливо, некоторые даже кажутся искренними, но в глубине души всегда остается этот неприятный осадок. Этот навязчивый голос, напоминающий, что он недостоин их доброты, что за любым хорошим поступком кроется скрытый мотив. По-настоящему искренний здесь только один человек. Все остальные, даже те, кого Юнги уже успел узнать, чьи секреты ему довелось узнать — им он не доверяет полностью. И Сокджин не исключение. Если честно, тот не дал ему ни единого повода для доверия. И все же... Юнги здесь. Все же он подходит, потому что боль Сокджина притягивает его. Потому что он понимает эту боль — и хочет, чтобы другой знал: он не один. Возможно, он просто хочет ошибиться. Возможно, хочет научиться доверять — совсем немного, ровно настолько, чтобы не получить нож в спину. Так, как он доверяет Чимину и Хосоку. Не так безоговорочно, как Тэхёну — но принц вообще отдельная история, из другой книги. — Ты что, тоже хочешь в стражу? — спрашивает Юнги, оказавшись прямо за спиной Сокджина. Тот замирает. Не поворачивается. Юнги остается стоять, уставившись в его широкую спину. — Что? — в голосе Сокджина столько яда, что любой бы отступил. Он явно не жаждет разговоров. Но Юнги не отступает. — Последние две недели ты только и делаешь, что тренируешься, — невозмутимо замечает он. Все видели, как Сокджин упражняется с мечом с утра до ночи. Тот с раздражённым стоном наконец поворачивается. Его лицо искажено мрачной гримасой, когда он смотрит на Юнги сверху вниз — Сокджин, кажется, даже чуть выше Тэхёна. Юнги чувствует себя крошечным. Но лишь крепче сжимает трость и расправляет плечи. Не отступает. — А тебе-то какое дело? — Сокджин шипит, не давая ему и слова вставить. Его голос ядовит, будто пропитан желчью. — Ты же слышал принца? Воинов не хватает — и, возможно, никогда не будет хватать. Я просто пытаюсь помочь. Юнги судорожно сглатывает. Он понимает — выбрал не лучший момент. Сокджин на грани, и любое неверное слово может стать последней каплей. Но он пришел сюда не для того, чтобы отступить. — Значит, это никак не связано с тем, что принц не пускает тебя на передовую, потому что ты не обученный стражник? — бросает он, сознательно касаясь самого болезненного. Эти слова, кажется, стали роковой ошибкой. Юнги буквально видит, как фраза медленно достигает сознания Сокджина, оседая в нем тяжелым грузом. Тень пробегает по его лицу, черты становятся резче, острее. Последний шаг — и между ними не остается расстояния. Грудь к груди. Колени Юнги предательски дрожат, но он не отступает. — Тебе лучше уйти. Немедленно, — голос Сокджина низкий, словно предгрозовое ворчание неба. Взгляд Юнги скользит к клинку, все еще зажатому в белой от напряжения руке. Костяшки пальцев выступили под кожей, будто готовые прорвать ее. Все тело Сокджина — натянутая струна, дрожащая от сдерживаемой ярости. Горло Юнги сжимается. Он делает глоток воздуха, прежде чем прошептать: — Может... тебе помочь? Слова вырываются тише, чем он планировал, но в сантиметрах между ними даже шепот звучит ясно. — Что? Голос Сокджина звучит резко, словно удар хлыста. — Помочь, — повторяет Юнги чуть громче, намеренно отводя глаза. Этот взгляд кажется ему опасным — как будто от прямого зрительного контакта может остаться ожог. — Ты всегда тренируешься один. Решил, что тебе может понадобиться партнер. Сокджин резко выдыхает через нос, и в его глазах вспыхивает язвительная насмешка. — И именно ты предлагаешь свою помощь? Серьезно? Ты? Его взгляд медленно скользит по фигуре Юнги, изучающий и уничижительный, словно он рассматривает что-то ничтожное. Юнги невольно напрягается под этим взором, чувствуя, как по коже бегут неприятные мурашки. — Сомневаюсь, что ты сможешь составить мне достойную конкуренцию. Юнги закусывает губу. Он ожидал подобной реакции. Кто поверит, что человек с его увечьем способен держать меч? И они правы — массивные двуручные клинки ему действительно не под силу. Но его собственная трость с потайным клинком легка и удобна. Даже если бы они знали об этом, никто не воспринял бы всерьез его заявления о боевых навыках. Знакомое чувство обиды сдавливает горло, а в груди разливается тяжесть. Подавив эти ощущения, Юнги резко хватает Сокджина за руку, не давая тому отвернуться. — Почему бы тебе не проверить это на практике? — Хех... — Сокджин снисходительно усмехается, — Ты счастливчик, что заручился благосклонностью Тэхёна. Юнги медленно опускает руку, пальцы непроизвольно сжимаясь в кулак. — К чему это ты? — А к тому, — Сокджин ядовито шипит, наклоняя голову, и в его глазах по-прежнему играет холодный блеск насмешки, — что не будь ты под крылом принца, отношение к тебе здесь было бы совсем иным. Ты ведь и сам прекрасно это осознаёшь? Ведь всю жизнь сталкивался с особым отношением, не так ли? Юнги оставляет вопросы без ответа. Ах... Он почти забыл, каково это. Несколько блаженных недель позволили ему поверить, что здесь никто не смотрит на него свысока. Кроме Джихё, никто не доставлял ему хлопот из-за увечья. Самое страшное, с чем он сталкивался — это украдливые взгляды, выражения лиц, мгновенно сменявшиеся, стоило ему повернуться в их сторону. Ничего необычного. Ничего, чего он не ожидал бы. А ожидал он куда худшего. Но ничего подобного не случилось с тех пор, как он прибыл сюда. — Ты и сам знаешь, что тебе здесь не место. Как бы жестоко это ни звучало. Юнги впивается зубами в внутреннюю сторону щеки, не отрывая взгляда от глаз Сокджина. В этом нет ничего нового. Он слышал подобное тысячу раз прежде. И за жестокими словами, слетающими с уст собеседника, скрывается всё та же прежняя ярость. Юнги слышит, как она искажает его речь, как вплетается в каждый звук его голоса. — Ты сам отрёкся от всего, что подобает принцу, хотя формально титул за тобой сохранён, — Сокджин язвительно окидывает его взглядом. — Остриг волосы, одеваешься как слуга. Не сделай принц особого исключения, включив тебя в консорты, с тобой бы здесь иначе обходились. Юнги знает это. Знает слишком хорошо. Сколько раз он слышал эти слова за свою жизнь — не счесть. И всё равно, странное дело, они по-прежнему ранят, будто впервые. — Ну и? — Юнги вскидывает подбородок, расправляя плечи. Он не отступит — не потому, что Сокджин ведёт себя ровно так же, как все остальные на протяжении всей его жизни. Он больше не позволит этим словам проникнуть под кожу. Не сейчас. Не когда он ясно видит боль, плещущуюся в глубине глаз собеседника — прямо за маской напускного высокомерия. Как будто грубостью можно скрыть то, что на самом деле терзает душу. — Я ждал, когда же кто-то наконец скажет это в лицо. Кроме Джихё, все здесь относились ко мне подчёркнуто вежливо. Значит, мои подозрения не были напрасны? Всё это — лишь потому, что я пользуюсь расположением принца? Ни капли искренности? — О какой искренности может идти речь? — Сокджин издаёт звук, похожий на смешок, но в нём нет ни грамма веселья. Его голос дрожит, будто вот-вот сорвётся. — По крайней мере, с моей стороны... — Его слова затихают, растворяясь в тяжёлом вздохе, когда он первым отступает на шаг. Когда их взгляды снова встречаются, в глазах Сокджина читается что-то новое. Это не отвращение. Не то привычное презрение, которым обычно смотрят на Юнги. Что-то более сложное, неуловимое... — Я тебя не знаю, — спокойно произносит Сокджин, — Но я вижу: ты принц, который никогда не станет королём. Которого никогда не воспримут как принца. И который сам себя таковым не считает — ведь ты реалист, не так ли? Кровь стынет в жилах. В этом нет ничего нового, но никто ещё не бросал ему эти слова прямо в лицо. Никто не разгадывал его настолько, чтобы озвучить всё это вслух. Без тени жалости. Её здесь и нет — Сокджин просто констатирует факты. Не пытается переубедить. Не стремится ещё глубже вогнать нож. Он просто говорит то, что есть. — Тьфу, — Сокджин вновь отворачивается, бросая через плечо последний взгляд, — Я тебе не доверяю. — Ты тоже хорош, — фыркает Юнги. Он ещё не закончил. Вовсе нет — он пришёл сюда не для этого. — Ты слишком многое про меня предполагаешь. — То, что пока никто ничего не сказал, не значит, что не говорят за твоей спиной. Ты и правда думаешь, что все довольны решением принца включить такого, как ты, в свои консорты? — Сокджин вздыхает. — Но, полагаю, это неважно. Ему не обязательно вступать в брак с тобой, чтобы сохранить союз с твоим королевством. Достаточно и того, что ты просто останешься при дворе. Юнги переносит вес на другую ногу. Его пальцы сжимают трость, и он делает несколько шагов, снова оказываясь перед Сокджином — прямо между ним и тренировочными снарядами. — Я знаю, что меня никогда не будут рассматривать как возможного кандидата для него. Если бы он даже осмелился подумать о таком, его разорвали бы на части. Я знаю, что он не станет выбирать проклятого, опозоренного принца. Я всё это уже прекрасно понимаю. Понимал с самого начала. Он снова прикусывает внутреннюю сторону щеки. Да. Эти слова — правда. Только правда, и ничего больше. Не то чтобы Юнги жаждал быть избранным — он даже не уверен, зачем вообще об этом размышляет, когда это пустая трата времени. Он сам это признал. Тэхён, как и все остальные, прекрасно понимает: выбрать Юнги было бы роковой ошибкой. Это стоило бы ему репутации. Доверия подданных. Почти наверняка. Но Юнги с этим смирился. Он приехал сюда не за тем, чтобы его избрали. — Я просто хочу благополучия для своего народа. Защитить их — вот моя единственная цель. Для этого я и согласился войти в консорт. Вот и всё. — Глупый этот ваш... консорт, — сквозь зубы бросает Сокджин. Словно не рассчитывая, что Юнги услышит. Но сказано было недостаточно тихо. Его плечи снова содрогаются. Юнги инстинктивно отступает, когда Сокджин с яростью обрушивает меч на деревянный чурбан. Тяжёлый клинок глубоко вонзается в древесину и застревает там. Сокджин даже не пытается его вытащить — лишь в отчаянии проводит ладонями по лицу, оставляя на бледной коже красные полосы. Маска окончательно падает. На его лице — та самая мучительная беспомощность, которую невозможно скрыть. Её даже можно ощутить кожей — этот знакомый Юнги запах боли. Необъяснимый, но мгновенно отравляющий воздух вокруг. Юнги нерешительно протягивает руку, замирая в сантиметре от плеча Сокджина. — Тэхён знает, да? — Сокджин резко поворачивает голову. Мгновенно скрывая промелькнувшее на его лице удивление — или это была капля страха? Юнги уточняет: — Про вас с Чонгуком. Ага. Вот оно — то самое, что Юнги мог описать только как страх. Но и это Сокджин быстро прячет, напуская равнодушие и пожимая плечами: — Уверен, догадывается. Хотя мы ему ничего не говорили... — Но он же не слепой, — Юнги заканчивает фразу за него. — И никого из вас не выберет. Это вызывает у Сокджина смешок. Пустой. От которого по спине Юнги пробегают мурашки. — Откуда тебе знать? — Улыбка больше похожа на гримасу, дрожит по краям. В глазах — та же беспомощность, что Юнги носит в сердце. — В конце концов, он принц. Это его решение. Нам остаётся только принять. Наши чувства не имеют значения. Кого бы он ни выбрал — тому и выпадет честь стать его супругом. Порыв ветра проносится между ними, заставляя обоих слегка вздрогнуть. Юнги сжимает губы — ему нечего возразить. Конечно, в конечном счете важно лишь кого выберет Тэхён. Его решение — закон, не подлежащий обсуждению. При любых обстоятельствах. Ведь все они приехали сюда ради одного — в конце концов стать его супругом. Каждый в консорте знает: у них есть шанс быть избранными. Это их главный долг — единственный, который нельзя изменить ни при каких условиях. Если Тэхён выберет Сокджина или Чонгука — другому останется лишь безропотно отступить. Такова их реальность. Внезапно Сокджин громко кряхтит и с силой выдергивает меч из дерева. — Ну что, всё ещё хочешь сражаться? — поворачивается он к Юнги, — Или это был просто предлог поговорить? Уголки губ Юнги дрогнули в лёгкой улыбке. Он отступает на шаг, проворачивает трость — та легко раскрывается, обнажая тонкий клинок, холодно поблёскивающий на свету. Он не пропускает, как глаза Сокджина слегка расширяются, а тот сам делает шаг назад. Прошло несколько мгновений, но Юнги легко принимает защитную стойку. Со стороны это может выглядеть странно, но это единственное положение, в котором его больная нога не подведет. Единственная позиция, позволяющая использовать все его ограниченные возможности для защиты. — Я не самый быстрый и ловкий — это очевидно, — поясняет Юнги, слегка приподнимая клинок, — Но это не значит, что я не могу постоять за себя. Мне, конечно, до Чонгука далеко, но всё же это лучше, чем тренироваться в одиночестве. При упоминании младшего Сокджин едва заметно вздрагивает. Этого достаточно, чтобы волна тревоги, постоянно живущая у него в груди, снова накрыла с головой. — Ты беспокоишься о нём, — констатирует Юнги. — Но Тэхён был прав. Уверен, с ним всё в порядке — он же сильный, да? Сокджин медленно кивает. — И он захочет вернуться именно к тебе. Ветер пробегает между ними, и лишь шелест листьев нарушает тишину, пока Юнги затаивает дыхание. Он знает, что с Сокджином нужно выбирать слова осторожно. Взгляд того устремлён куда-то за спину Юнги — к серому горизонту, где, кажется, скрыты ответы на все их тревоги. Постепенно напряжение в его чертах спадает, и на губах остаётся нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Он поднимает меч, остриё клинка замерло в сантиметре от груди Юнги, а сам Сокджин слегка склоняет голову набок. — Продолжим болтать, или ты всё же докажешь, что не так уж беспомощен, ваше высочество? Юнги фыркает и отстраняется от лезвия. В нём вспыхивает лёгкое раздражение от язвительного тона, с которым Сокджин произнёс его титул. Странно. Сам Сокджин, кажется, совершенно не дорожит собственным княжеским званием. Ведь он такой же, как Юнги, — принц, присланный из небольшого королевства, нуждающегося в защите горных земель. Разница, пожалуй, в том, что Сокджин никогда не был наследным принцем. Юнги слышал, что он младший сын, и, возможно, никогда не чувствовал того давления, той тяжести титула, что легла на плечи его старших братьев… и самого Юнги. С тех пор как он здесь, никто и никогда не называл Сокджина принцем или как-то иначе напоминал о его происхождении. Ни разу. Он с лёгкостью отрекается от собственного титула, но когда дело касается Юнги - это вдруг становится странным. Поводом для насмешек. Юнги расправляет плечи, встречая вызывающий взгляд Сокджина. Тот уже слегка пригибается, с грацией бойца принимая стойку. Юнги тоже движется - отработанные до автоматизма движения, вбитые в мышцы с юных лет, заставляют его тело подчиняться. Боль есть, но она давно перестала быть чем-то большим, чем фоновый шум. Эта боль стала частью него, как дыхание. Принц. Особа королевских кровей. Возможно, Сокджин насмехается над ним не потому, что Юнги сам отверг свои титулы, а потому, что это сделали за него другие. Даже если бы он не отрёкся - ничего бы не изменилось. Мир уже давно перестал видеть в нём принца. Юнги просто привык существовать без короны, тогда как Сокджину она в принципе безразлична. Но Сокджин в любой момент может вернуть себе титул - и никто не посмеет усомниться. Никто не бросит на него снисходительный взгляд. С Юнги всё иначе. Отказался бы он от короны, если бы у него был выбор? Если бы не знал, что это единственный возможный путь? Если бы мир не сделал этот выбор за него? Ответа у него нет. Пока нет. Он переносит вес на здоровую ногу ровно в тот момент, когда Сокджин бросается в атаку. Их клинки сходятся - и Юнги чувствует, как электрический разряд пробегает по всему телу.   Всё это должно было отвлечь Сокджина от тревог, сблизить их? Позволить узнать друг друга лучше? Юнги уже и сам не уверен. Но сейчас, тяжело дыша, с ноющей болью во всём теле и дрожащими от напряжения руками, он понимает — это было нужно не только Сокджину. Но и ему самому. В эти мгновения, когда существовали только Сокджин и скрещивающиеся клинки, он забывал о своих тревогах, о тьме, сгущающейся над замком. Минутные передышки — редкие глотки воздуха в этих кромешных временах. Теперь же Юнги готов рухнуть без сил — или хотя бы прилечь ненадолго. Сокджин, конечно, не обученный воин, но всё равно на голову выше него. Юнги и раньше это знал. Даже если их навыки не так уж различаются — он уверен, что технически превосходит Сокджина, который полагается на эмоции и грубую силу — преимущество здорового тела не перечеркнуть. Сколько ни тренируйся, сколько новых приёмов ни осваивай. Его увечье навсегда останется преградой, которую не преодолеть. Но на его губах появляется лёгкая улыбка — теперь он больше не считает это такой уж бедой. Всегда есть обходные пути. Иногда не нужно лоб в лоб сталкиваться с преградой, иногда существуют другие способы. А порой её и вовсе не преодолеешь — и всё равно всё сложится как нельзя лучше. Порой то, что ты видишь как препятствие, в глазах другого оказывается совсем иным. В памяти вновь звучат слова Тэхёна: «Не "несмотря на". Благодаря им. Ты не можешь быть королём «вопреки» своим увечьям. Ты можешь им стать именно благодаря им. Потому что они позволят тебе стать правителем куда более великим, чем любой, кто не прожил твою жизнь.. Или сказанное Хосоком однажды: «Я восхищаюсь тобой, знаешь ли? Чтобы прожить твою жизнь, нужна особая сила. И у тебя её с избытком». Возможно, Юнги всегда воспринимал все испытания как преграды, как то, что сдерживает его. Но в конечном счете именно они сделали его сильнее, сформировали того, кем он стал. Он резко поднимает голову, удивлённый громким вздохом Сокджина рядом — на мгновение его мысли полностью уплыли в сторону. — Ты не так уж плох, — бросает Сокджин. Юнги фыркает и переносит вес на другую ногу. Утреннее облегчение, когда боль в мышцах наконец отпустила, уже кажется далёким — он знает, что после этой схватки она вернётся. Бедро ноет, но дышать всё же стало чуть легче. Хотя бы ненадолго — несколько минут покоя, прежде чем тревога и беспокойство снова подкрадутся. — Взаимно, — отвечает он, пошатываясь, когда Сокджин слегка толкает его. Но, взглянув на того, видит, как игривое выражение сходит с его лица. Секунды — и реальность снова настигает их обоих. Беспокойство. Страх. Тревога. Всё это снова сжимает их глотки, впивается зубами в плоть, высасывает воздух из лёгких. Краткий миг беспечности растворяется, будто его и не было. Лицо Сокджина застывает, и в то же время кажется таким... беззащитным. Открытым. Юнги чувствует его боль, его отчаяние, просто глядя на него — и это сжимает ему сердце. Взгляд Сокджина устремлён в никуда, и Юнги точно знает, о ком он думает, когда кажется, что тот смотрит сквозь всё вокруг, погружённый в свои мысли. — Боюсь, он не вернётся живым... — шёпот Сокджина уносит ветер. Только свист ветра наполняет повисшую между ними тишину. Юнги не знает, что ответить. Он даже не решается смотреть на него — это кажется слишком личным. Как будто он не имеет права видеть его таким. Тихий усмешка заставляет его резко поднять голову. — Спасибо... за это, — Сокджин неопределённо размахивает рукой, прежде чем его взгляд снова пронзает Юнги. — Но это не значит, что я тебе доверяю. — Я и не смел надеяться на иное. Сокджин коротко кивает и разворачивается в противоположную сторону. Мышцы Юнги ноют, бедро пульсирует болью, но, несмотря на это, на его губах играет лёгкая улыбка. Он делает глубокий вдох, и холодный воздух слегка обжигает лёгкие. Его вкус свеж и резок — почти как лёд. Хотя осень только началась, он уверен: зима настигнет их раньше, чем они будут готовы. Обычно этот ледяной привкус появляется в воздухе лишь на исходе осени. Так было в его родных краях. В его королевстве. У моря он всегда знал, что зима близко, когда вдох словно обмораживал изнутри рот, оставляя ледяной след в горле и глубоко в лёгких. Это означало, что скоро пойдёт снег. Юнги надеется, что снег не выпадет слишком скоро. Зимы в горах, как он слышал, куда суровее прибрежных. Ветер здесь злее, снег глубже, а мороз беспощаднее. Юнги слегка беспокоится, что не успеет привыкнуть к холоду — что зима сломит его слишком легко. Он переносит вес на трость, когда острая боль пронзает ногу — пожалуй, он переусердствовал в схватке с Сокджином. Едва оправившись после прошлых тренировок, он снова изнуряет своё тело. Чимин точно будет его отчитывать. Кстати о чародее — сегодня нужно показать ему порез на лбу. С этой мыслью он разворачивается, направляясь к покоям Чимина. За поворотом кто-то стремительно пробегает мимо, едва не сталкиваясь с ним. Юнги в последний момент успевает отпрянуть в сторону и, подняв голову, мельком видит лицо Джихё. Её взгляд скользит сквозь него, будто он пустое место. Она не удостаивает его даже наморщенным лбом — выражение её лица не меняется, когда она стремительно проходит мимо. Юнги замирает, провожая глазами, как её фигура исчезает за следующим поворотом. Даже когда звук её шагов уже не слышен, он всё ещё смотрит в ту сторону. Это повторилось снова. Хотя он видел её лицо лишь на мгновение, что-то было... не так. Выражение отличалось от той безупречной маски, что она всегда носит — будто трещина, начавшаяся с небрежно завязанного банта несколько дней назад, теперь медленно, так медленно разрушает её идеальный образ. На этот раз всё было в макияже. Обычно безукоризненный, сегодня он расплылся вокруг одного глаза. Такое она никогда не допустила бы в обычных обстоятельствах. По крайней мере, насколько Юнги знал. С тех пор как он прибыл сюда, она всегда выглядела безупречно. Совершенно, как кукла. Но такая мелочь — такая ничтожная деталь, сразу бросающаяся в глаза именно потому, что выбивается из её образа идеальной королевы — вдруг завладела всеми мыслями Юнги. Чёрная подводка, обрамляющая её пронзительный взгляд, расплылась по рисовой пудре, покрывающей лицо. Это не выглядело так, будто она плакала или случайно размазала её пальцем. Скорее казалось, что она изначально нанесла её неровно. Необычно. Юнги не понимает, почему такая мелочь вызывает в нём такое беспокойство. Возможно, всё дело в том, что она — одна из тех, кто так яростно держится за образ совершенства, кто не позволяет ничему и никому поколебать свой безупречный фасад. И теперь этот фасад, кажется, даёт трещину под гнётом происходящего. Он выходит во внутренний двор, вздрагивая, когда порыв ледяного ветра поднимает мёртвые листья до самых колен. С каждым днём становится всё холоднее. Юнги натягивает плащ плотнее на плечи и направляется через двор. Ещё один сильный порыв ветра донес до него крик птицы. Юнги резко поднимает голову. С востока, рассекая небо, летит ястреб. К его лапе привязана развевающаяся фиолетовая лента, а чуть ниже — едва различимый кожаный цилиндр. Почтовый ястреб. Тот самый гонец, которого они отправили несколько ночей назад к передовой, где сражаются их воины. Он наконец вернулся.