вес короны

С прибытием первых вестей, написанных воинами на передовой, дворец будто наконец смог перевести дыхание. По крайней мере, Юнги почувствовал себя так, словно всплыл из самых тёмных глубин моря. В детстве он часто заплывал так далеко, как только мог. Море каждый раз встречало его распростёртыми объятиями, но иногда волны внезапно утягивали его вниз, в пучину, в ледяную мглу, где не хватало воздуха. Дружелюбные объятия превращались в сковывающие оковы, вырывающие последний глоток воздуха. Невидимые руки тянули его всё глубже и глубже, в бездонную темноту... Юнги никогда не боялся, когда такое случалось. Он знал — рано или поздно вода вынесет его обратно на поверхность. Даже если легкие горели огнём, даже если солёная вода застилала глаза пеленой, даже если тело наливалось свинцовой тяжестью — он не испытывал страха. Он никогда не сомневался, что море вернёт его, никогда не думал, что может навсегда остаться в глубине, так и не сделав глоток воздуха. Но те дни ожидания... Они были похожи на медленное погружение в чёрную пучину. Как будто он не мог дышать. Как будто даже поверхности воды больше не существовало. И всё же это было непохоже на те времена на пляже. Нынешним волнам, что утягивали его в глубину все эти дни, он не доверял — они были сотканы из страха, тьмы и смерти. Когда он открывал глаза, зрение застилала не солёная вода, а кровь его людей. Эти дни в подводном мраке напоминали бесконечную схватку между жизнью и смертью. И вот, наконец, с прибытием долгожданного почтового ястреба, Юнги вырвался из цепких объятий смертоносного течения и вынырнул на поверхность. Его лёгкие снова наполнились воздухом. Он сделал глубокий, освобождающий вдох — и мир вокруг снова стал ясным. На узкой полосе бумаги уместилось лишь несколько скупых строк, но и они ослабили то удушающее напряжение, что сковывало всех обитателей дворца. Передовая уже знала несколько стычек – враг пока не пытался прорвать границы, но и не отступал. Это вынуждало всех пребывать в постоянной готовности, ведь расслабиться даже на мгновение означало дать противнику тот самый роковой шанс для нападения. Первые раненые воины уже направлялись в приграничные города, некоторых везли в королевство Юнги. Весть о родных землях вызвала в нем мучительную тоску. Восточное королевство, выполняя союзнический долг, прислало свои войска и теперь сражалось плечом к плечу с горными воинами. Но вместо облегчения в груди Юнги поселился леденящий страх. Казалось бы, он должен был почувствовать себя легче, зная, что они еще держатся, что враг пока не достиг границ его королевства... Однако облегчение приходило вместе с новой, еще более гнетущей тревогой. Как же он хотел сделать больше, чем просто сидеть здесь, в безопасности, и молиться о спасении своих людей, народа Тэхёна, всех, кто сражался там. Но это было всё, что он мог. И это бесило. Он сделал всё, что мог, — приехал сюда, скрепил союз между своим королевством и королевством Тэхёна, — но от этого лишь острее чувствовал свою бесполезность. Как бы ему ни хотелось сделать больше, его долг — оставаться здесь. Быть гарантом этого союза. С вздохом он безучастно водит палочками по тарелке. Рис, наверное, уже остыл. Столовая, до этого погружённая в тягостное молчание, с прибытием ястреба постепенно наполняется привычным гулом. Медленно, но неотвратимо. Юнги сидит на своём обычном месте. В одиночестве. Вокруг кипят разговоры, но он их не слушает — они сливаются в невнятный шум, словно прибой у его родного моря. За столом стало пустовато — так пусто, с тех пор как Чонгук и Намджун ушли с войском. Но не только их отсутствие заставляет Юнги чувствовать себя таким одиноким. Краем глаза он наблюдает, как Чимин легко скользит между столами. Тени под его глазами стали ещё темнее, но, поймав взгляд королевского стола, он всё равно улыбается. Его мягкие губы трогает лёгкая улыбка, а шаги становятся оживлённее. Как часто бывало раньше, он направляется туда, бросая на ходу пару слов Тэхёну, но не садится рядом с принцем. Это изменение — то, что Юнги заметил ещё несколько дней назад. Он наблюдает, как колдун грациозно опускается рядом с Хосоком, и тот улыбается ярче, чем за последние две недели. Они сидят близко — ближе, чем все остальные вокруг. Их плечи соприкасаются, бедра, вероятно, тоже, хотя с этого расстояния Юнги не может этого разглядеть. Но теперь его внимание привлекает не физическая близость. А полное отсутствие эмоциональной дистанции между ними — то, что Юнги узнаёт по тому, как они смотрят друг на друга, как оживляются, когда рядом оказывается другой. Как бы он ни напрягал слух, разобрать их тихий разговор было невозможно. Окружающие тоже не обращали на них внимания, пока те перешептывались, обмениваясь улыбками, предназначенными только друг для друга. Юнги вновь опустил взгляд, и, глядя на свой остывший рис, невольно вспомнил Сокджина и Чонгука. Между ними витало то же ощущение - словно он подсматривает что-то сокровенное, не предназначенное для чужих глаз. И все же он не мог удержаться, чтобы время от времени не бросить на них взгляд. От этого в его груди распускалось теплое чувство, но одновременно в животе сжимался тяжелый, темный комок. Едва он начал размышлять об этой сцене, как кто-то опустился рядом. Юнги поднял взгляд, но увидел лишь профиль Сокджина. Тот устроился вплотную, но не смотрел на него, не заговаривал, просто начал есть. Обычно Сокджин сидел в одиночестве, подальше от остальных, но сейчас оказался так близко, что их локти почти соприкасались. Юнги сжал губы и снова принялся ворошить рис. Они ели — или делали вид, что едят — в молчании, пока Сокджин наконец не заговорил: — Как самочувствие? Палочки Юнги замерли в сантиметре от губ. Он взглянул на собеседника, но тот продолжал смотреть прямо перед собой, с напряженным выражением лица — словно изо всех сил старался не повернуть голову. — Эм... как обычно? — в голосе Юнги зазвучало недоумение. Сокджин лишь хмыкнул в ответ и кивнул, будто и не заводил разговор, снова углубившись в еду. Юнги последовал его примеру, но в голове продолжал крутиться все тот же вопрос. Он механически жевал остывший рис, почти не ощущая его вкуса — словно во рту была пустота. Движения выходили автоматическими, наработанными до мышечной памяти, пока он разглядывал древесные волокна на столе. Его внимание привлекла особенно причудливая линия узора, когда Сокджин вдруг с шумом отложил палочки. — Ты… хочешь снова потренироваться со мной? — слова давались ему с трудом, голос звучал неестественно напряженным, но Юнги уловил искренность в его тоне. — Мне не помешала бы… подвижная мишень. Юнги едва сдержал усмешку, откладывая свои палочки. — Конечно, — уголки его губ дрогнули в легкой улыбке. — Думаю, это можно устроить. — Ладно. Тогда до встречи. Сокджин поднялся, слегка склонив голову, и в уголках его губ заплясала едва уловимая усмешка. — Принц Юнги, — добавил он с оттенком озорства в голосе. Юнги лишь покачал головой, наблюдая за этими театральными выходками, а затем вновь уставился в свою тарелку. Сокджин же, в отличие от него, все это время действительно ел. На дне чаши осталось лишь несколько зерен риса, и Юнги тяжело вздохнул. Разве он не должен был чувствовать хотя бы каплю облегчения? Теперь, когда с передовой наконец пришли вести? Наверное, да. И ему действительно стало немного легче, но аппетит… Аппетит так и не вернулся. Каждый раз, когда он смотрел на еду, желудок сжимался в болезненный комок, будто завязываясь в миллион узлов. Голод глодал его изнутри, но он физически не мог заставить себя проглотить хотя бы еще один кусок. Это было неправильно. И его присутствие здесь тоже было неправильным. Сидеть в безопасности дворца, укрыться среди гор, в то время как тысячи воинов рисковали жизнями ради этой самой безопасности. Воинов его собственного королевства. Его мать, вероятно, тоже сражалась на передовой — она никогда не отправила бы воинов на войну, оставшись отсиживаться за стенами дворца. Не такая она. Уж лучше бы его отец управлял королевством, а она была там, где ее народ. Так было всегда. Она сильная женщина — единственный ребёнок своих родителей и некогда единственная наследная принцесса их королевства. Его отец не был королевских кровей, в отличие от неё. Юнги знает, что между родителями нет особой любви, но их союз взаимовыгоден — они всё равно семья. Пусть и не связанные страстью, но семья. И его отец всегда был тише, всегда позволял матери распоряжаться всем, как она считала нужным. Юнги уверен — она лично ведёт свой народ в каждый бой. От этой мысли в его желудке сжимается тревожный узел, хотя он прекрасно знает, насколько она сильна. Но нет смысла размышлять и переживать о том, что он не в силах изменить. Даже если это кажется неправильным, даже если от чувства вины сводит живот — он исполняет свой долг, находясь здесь. Это единственное, что он может сделать для своего королевства, единственный способ помочь и защитить свой народ. В конце концов, он сдался, отодвинул чашу и поднялся. Внезапный проблеск красного привлек его внимание — взгляд упал на Джихё. Он даже не заметил, как она вошла в зал. Их разделяло несколько мест по разные стороны стола, но он мог разглядеть каждую деталь ее лица. Сегодня ее макияж был безупречен, ни единого волоска не выбивалось из прически. Но то, что заставило его перевести на нее внимание, был звук ее ногтей, постукивающих по столу. Она нетерпеливо барабанила пальцами по дереву. Казалось, каждое ее движение было неосознанным. Даже отсюда он видел раздраженную кожу вокруг ногтей — похоже, она срывала и ковыряла ее, пока та не начинала кровоточить. Юнги задержался у стола, следя за другой рукой Джихё. Она поднесла ее к губам, машинально грызя ногти. Это вызывало у него тревогу — он не мог объяснить почему, разве что тем, что безупречный образ Джихё давал трещину каждый раз, когда он ее видел. Поначалу ему казалось, что ничто не может вывести ее из равновесия, но, видимо, даже у нее есть предел. Это не имеет значения. Не должно его волновать. В принципе. И все же, когда Юнги вышел из зала, намереваясь переодеться во что-то потеплее для тренировки с Сокджином, он не удержался и бросил на нее последний взгляд. Даже с такого расстояния он видел, как ее пристальный взгляд был устремлен на кронпринца.

-o-

Юнги узнал, что утром прибыл еще один почтовый ястреб. На этот раз вести пришли из приграничного городка — донесение о первой партии раненых воинов, эвакуированных с передовой. Юнги не знал подробностей: сегодня он проспал. Не специально — просто тело требовало дополнительного отдыха. Он проснулся под бледные лучи солнца, пробивающиеся сквозь тяжелые серые тучи, с ноющей болью во всем теле. Пронзительная боль в ноге и бедре вызвала слезы на глазах, когда он с трудом поднимался с постели. И все же он не жалел о вчерашней тренировке с Сокджином — даже если сейчас каждое движение давалось через силу, даже если каждая мышца громко протестовала. Вчера эти повторяющиеся движения — атаки, блоки, попытки предугадать следующий шаг Сокджина — позволили ему на время забыть о тревоге. Он сражался на чистой мышечной памяти, пытаясь получить хоть малейшее преимущество над более подвижным противником. Но, возможно, он всё же немного перестарался. Воздух сегодня снова был ледяным. Он ощущался как холод на языке, а мурашки не покидали кожу почти весь день. Хотя Юнги провёл большую часть дня, бродя по дворцу, ему так и не удалось мельком увидеть Тэхёна — и даже Хосока, который обычно куда-то спешил. Лишь когда один из слуг подошёл к нему прямо перед тем, как он собирался вернуться в свои покои, Юнги наконец узнал о Тэхёне. Принц желал видеть его в своих личных покоях. И почему-то одних этих слов оказалось достаточно, чтобы в груди разлилось тепло, а упрямые мурашки наконец отступили. — Я видел тебя с Сокджином вчера, — это первое, что произносит Тэхён с момента прихода Юнги. Тот до сих пор не понимает, зачем его позвали. Когда он вошел, принц просто предложил ему сесть рядом — и с тех пор они молчали. Юнги не назвал бы это неловкостью — скорее странной, но комфортной тишиной. Он бросает взгляд на принца, который снова заговорил. Его голос звучит слегка хрипловато, низко вибрируя в груди: — Вы, кажется, стали ближе? Юнги не сразу отвечает, слегка меняя позу на циновке. Толстый плащ на его плечах едва защищает от ледяного ветра, врывающегося через распахнутые двери балкона. Холод все равно пробирается к кончику носа и щекам, заставляя их слегка гореть. Они сидят, скрестив ноги, прямо перед открытым выходом в горы, уставившись на заснеженные вершины, растворяющиеся в горизонте. Юнги задерживает взгляд на горизонте. Он не знает, какая именно из этих гор стала его темницей в ту ночь. Но он уверен — эта гора особенная. Не только потому, что она значит так много для принца, что он захотел показать ее именно Юнги. Именно в тот день, в ту ночь он понял: чувства, вопреки всем его попыткам их подавить, уже пустили корни в его груди и никуда не денутся. Что с каждой секундой, проведенной рядом с принцем, они будут только расти. Даже сейчас, оказавшись в покоях Тэхёна, Юнги не может остановить поток мыслей. Всего на секунду. Всего на одну краткую секунду он позволяет себе представить, как принц смотрит на него с тем же томлением. Как его сердце предательски учащенно бьется в унисон с его собственным. Но эта секунда исчезает из его сознания, как исчезают следы на песке у кромки прибоя — смытые накатывающими волнами. Всего лишь мимолетная мысль, всего лишь отчаянная мечта. Юнги не хочет по-глупому надеяться на то, что все равно никогда не случится. Ему не суждено быть рядом с принцем, будущим королем. И это... нормально. Так и должно быть... Правда... — Да... — наконец выдыхает он, и его голос звучит тише шелеста горного ветра. — С тех пор как пришли вести с фронта, он... стал спокойнее. — Я так и думал. Юнги бросает взгляд на принца, но Тэхён по-прежнему смотрит вдаль. Его глаза блуждают по бескрайним горным просторам, открывающимся с этой высоты. Зачем он вообще позвал его сюда? Тэхён снова и снова ищет его общества... Он упрямо втискивается в его жизнь, без спроса переступает все границы, которые Юнги так тщательно очертил вокруг себя. Относится к нему с непонятной нежностью, ведёт в свои сокровенные места — но зачем? Юнги не понимает. Не понимает, что творится в голове у Тэхёна, почему тот делает лишний шаг там, где любой другой давно бы остановился. Почему продолжает подбрасывать эти обрывки надежды — ложной, предательской, невозможной? Это изматывает душу. Юнги не хочет надеяться. Не хочет, чтобы сердце сжималось от сладостной боли при виде принца. Но оно бьётся чаще, живот сводит от странного трепета, а кожа вспыхивает жаром от одного лишь взгляда Тэхёна. Проклятая несправедливость судьбы. Юнги продолжает смотреть на горы — на багряные листья у подножия и белоснежные вершины, теряющиеся в облаках. Похоже, снег придёт раньше, чем они ожидали. — Он очень привязан к Чонгуку. Слова Тэхёна вновь разрывают тишину, заставляя Юнги резко повернуть голову. Голос принца звучит тихо, с непривычной мягкостью, и в уголках его губ дрожит тень улыбки — той самой, что в последнее время появлялась всё реже. — Я понимаю его. Он знает Чонгука почти столько же, сколько и я. Тэхён редко говорит о других консортах или их прошлом. Больше всего Юнги узнал либо от Хосока, либо по собственным наблюдениям. Но в последнее время, стоит лишь зайти речи о Сокджине, принц неизменно вспоминает Чонгука. Юнги не уверен, догадывается ли Тэхён об их отношениях, или только начинает что-то подозревать. Он хранит молчание на этот счёт. Не ему раскрывать чужие тайны. — Чонгук был совсем юным, когда попал в консорт, — задумчиво произнёс Тэхён. — Просто ребёнком... Он быстро привязался к Сокджину, и время показало, что чувства взаимны. Юнги молча кивнул и снова отвёл взгляд. С глубоким, почти неслышным вздохом он опустил лоб на колени. Поза начинала давать о себе знать — в бедре постепенно нарастала тупая боль. — Я тоже жалею, что он уехал, — прошептал Тэхён. — Жалею, что вообще кому-то пришлось уехать. В голосе принца появилась лёгкая дрожь, которой не было прежде. Юнги слегка изменил положение и повернул голову, чтобы взглянуть на Тэхёна — и это зрелище будто ударило его под дых. Такого выражения не должно было быть на лице принца. Этого он не хотел видеть никогда. Он смотрит вдаль, на пейзаж за балконом, и редкие солнечные лучи скользят по его лицу, высвечивая улыбку, когда он начинает смеяться. Сначала тихо, едва слышно, но, поворачиваясь к Юнги, смех нарастает. Громче и громче. Но в этом смехе нет радости. Если бы нужно было описать его — он казался бы отчаянным. Громким, надрывным хохотом, словно принц пытается изобразить счастье. Но Юнги видит насквозь — да и любой бы увидел. Он молча наблюдает. Пальцы бессознательно впиваются в собственные бёдра, пока он смотрит, как смех постепенно переходит в рыдания, как улыбка дрожит на губах Тэхёна, сползает, трескается и исчезает. Он не может ничего сделать, только смотреть, как принц рассыпается перед ним, словно лист в урагане. Его уносят волны отчаяния. Юнги мог только затаить дыхание, наблюдая, как слезы безостановочно текут по щекам Тэхёна. Его лицо искажено такой неприкрытой болью — смесью отчаяния и муки, которую Юнги никогда прежде не видел на чьем-либо лице. Столько эмоций бурлит в этих разбитых глазах принца, что Юнги не в силах даже начать их описывать. Он не понимает, что это. Но это разрывает его изнутри. — Прости... — всхлипывает Тэхён, тщетно пытаясь смахнуть слезы, которые продолжают катиться градом. — Я даже не знаю, почему я... ах... просто прости... Сломленный, он сидит рядом. Его плечи дрожат под тяжелым плащом, пока он рыдает перед Юнги, позволяя себе быть уязвимым. Это не образ принца, не образ будущего короля. Такие сцены не предназначены для чужих глаз — но Тэхён, кажется, совсем не смущен тем, что Юнги видит его в такой момент слабости. Это зрелище жалко, но не жалость заставляет Юнги придвинуться ближе. Не жалость заставляет его осторожно зацепиться мизинцем за мизинец принца. И когда принц раскрывает ладонь, не жалость побуждает его сжать его руку в своей — крепко, до боли. — Всё в порядке, — шепчет Юнги, сглатывая комок, подступивший к горлу, и насильно отворачиваясь от плачущего лица Тэхёна. Он не вынесет этого. Не если хочет сам не развалиться на части рядом с ним. Хотя, возможно, именно так и должно быть. В конце концов, если у Юнги и есть место рядом с Тэхёном, то только место сломленного человека. Разбитой оболочки принца, которого никто не признает, недостойного стоять рядом с кем-то вроде Тэхёна — разве что всем будет ясно: он здесь не потому, что заслуживает. А лишь потому, что он всего лишь тень, жалкий осколок, существующий по милости самоотверженного принца. Рядом с Тэхёном сломленным должен быть он. Только он. Не наследный принц горного королевства — не Тэхёну положено рассыпаться на части. Юнги крепко сжимает его руку, закрывая глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Это так несправедливо. — Тебе не нужно извиняться... С губ Тэхёна срывается смешок, и Юнги не может не взглянуть снова на его искаженное болью лицо. Темные ресницы, слипшиеся от слез. Соль, въедающаяся в кожу, когда он пытается улыбнуться, но губы не слушаются. Глаза, полные слез, с темными кругами, которые становились все заметнее с каждым днем. — Это просто... — голос Тэхёна дрожит, и он тянется к Юнги второй рукой. Неуверенно кладет ее на его плечо, едва сжимая пальцы, но это прикосновение жжет сквозь ткань, как раскаленный металл. — Я еще даже не стал королем, а груз ответственности уже... Он несоизмеримо тяжелее, чем я мог представить. Я знаю, сейчас исключительные обстоятельства, но именно с таким давлением мне предстоит жить. Юнги сжал губы. Развернулся к Тэхёну полностью, но взгляд его упёрся в дальнюю часть покоев — туда, где стояла кровать принца, где на стене висел большой тканый гобелен. Тэхён склонил голову так низко, что его распустившийся пучок волн коснулся подбородка Юнги. Отдельные пряди щекотали кожу, но он не отстранился. Не мог. Сердце забилось чаще, когда он сильнее сжал руку принца. — И я знал это, — тихо плакал Тэхён, его пальцы впивались в кожу Юнги, и это было больно — больно, но он даже не дрогнул, — Всю жизнь я готовился к этому, а теперь, когда отца нет рядом, я впервые по-настоящему ощутил вкус своего будущего... и мне просто страшно, что когда придёт мой черёд, я не справлюсь. Страх. Тревога. Юнги кажется, будто они уже вели этот разговор. Там, в горах, среди безмолвной природы, сидя на мокрой траве с каплями воды, стекающими по плечам, когда Тэхён рассказывал ему о своих тревогах и чувствах. Тогда он раскрыл душу, и Юнги впервые почувствовал, что кто-то действительно увидел его настоящего. Он не знает, что сказать. Нет слов, готовых сорваться с губ, чтобы заполнить остывающее пространство между ними. Перед ним Тэхён движется медленно, словно давая Юнги время оттолкнуть его, отстраниться. Но как он может? Как можно оттолкнуть его сейчас, когда слёзы текут по его лицу, а каждая черта дышит обнажённой болью? Тэхён прижимается лицом к плечу Юнги, и его свободная рука вцепляется в складки его одежды. На несколько ударов сердца они замирают так. Один. Два. Три... Четыре — и Юнги сдаётся, расслабляется, позволяя Тэхёну всё глубже погружаться в его объятия. Его лицо пылает, когда он поднимает руку и осторожно обнимает принца, притягивая ближе в этом неловком, но искреннем жесте. В этом не может быть удобства. Ни для одного из них. Но, кажется, никто не собирается отстраняться. Возможно, так — вдали от мира, от любопытных глаз, от обязанностей и долга — Юнги может позволить себе просто дышать. Хотя бы ненадолго. Ненадолго он разрешает себе чувствовать всё, что клокочет в груди. Позволяет сердцу бешено стучать в рёбра, крови — горячо пульсировать в висках, когда он крепче прижимает Тэхёна к себе. Позволяет бабочкам в животе взлетать, когда его лицо тонет в волосах принца. Всего на мгновение он разрешает себе любить его — без угрызений, без боли, без ложной надежды на то, что никогда не сбудется. — Возможно, это прозвучит как пустые слова, — тихо произносит Юнги, прижимаясь губами к волосам Тэхёна, надеясь, что тот услышит искренность в его голосе. — Но даже когда ты станешь королём, тебе не придётся нести всё это в одиночку. Принц не отвечает, но его рыдания становятся громче, слёзы пропитывают ткань одежды Юнги. И это нормально. Потому что сейчас он не может сделать ничего больше — Тэхёну нужно это, и Юнги более чем готов быть тем, кто его обнимет. Тем, кому принц, кажется, доверяет. Ведь это всё, чем он может отплатить за всё, что Тэхён уже сделал и продолжает делать для него. Он даже отдалённо не может представить, что чувствует Тэхён. Целое королевство, столько жизней на его плечах, другие страны, которые на него полагаются — и всё это на грани войны. Где-то в глубине души он знает: мог бы оказаться на его месте. Если бы не тот роковой случай, он сам был бы наследным принцем своего королевства. И нёс бы схожее бремя. Возможно, не такое огромное, но всё же. Оно всё равно раздавило бы его, стёрло в прах. И эта часть его — та, что знает, каково это могло бы быть, — не может решить: плакать ли от горя или радоваться, что всё сложилось иначе. Что он не понимает, что чувствует Тэхён. Юнги, возможно, несёт иную ношу, но она столь же тяжела. Так или иначе, оба они едва держатся на плаву, пока волны продолжают биться о них, пытаясь утянуть на дно и утопить. Тэхён плачет, и слёзы льются всё сильнее, пока его тело не становится всё тяжелее в объятиях Юнги. Пока рыдания не стихают, а дыхание не выравнивается, тёплое и ровное, у самой его шеи. Лёгкие касания воздуха на коже — и Юнги ещё долго просто держит уснувшего принца. Держит, пока боль в бедре и ноге не становится невыносимой. Он тяжёлый. Принц оказывается на удивление тяжёлым, когда Юнги пытается перенести его к кровати — мягкому ложу на деревянном возвышении в углу комнаты. Нога горит, и он почти волочит Тэхёна, но тот не просыпается. Должно быть, он истощён настолько, что не чувствует ничего. За их спинами тьма уже поглотила небо. Юнги даже не заметил, как солнце скрылось за горными вершинами. Вечер ещё не наступил по-настоящему, но дни становились всё короче и короче. Поправляя толстое одеяло, укрывающее Тэхёна, он едва не позволил рукам задержаться - почти коснулся его лица, щёк, отмеченных слезами, потрескавшихся губ. Но момент растворился в мгновение ока. Юнги лишь позволил взгляду задержаться на мгновение дольше положенного. "Хотя бы это... это ведь не преступление?" - пронеслось в его мыслях. Выходя, он осторожно прикрыл за собой дверь, с трудом сохраняя равновесие и стараясь не производить шума. Едва развернулся, чтобы направиться в свои покои - и чуть не столкнулся с кем-то в темноте. Свободная рука застыла в воздухе, когда он собирался поправить помятый халат. Ткань разошлась от того, как отчаянно цеплялся за неё Тэхён, как вжимался лицом в его плечо, пытаясь заглушить тихие рыдания. Никто не должен был видеть принца в таком состоянии. И все же... сердце бешено колотится в горле, пока он смотрит на человека перед собой. Юнги не ожидал встретить кого-либо, Юнги не рассчитывал столкнуться с кем-либо, покидая покои Тэхёна в ночной тиши, но вот же Хосок - стоит, будто призрак, проступивший сквозь полумрак. — Это не то... — Юнги почти давится словами, пытаясь объяснить, что между ним и принцем ничего не было. Он знает, как это выглядит, знает, что в его положении консорта это даже не было бы странным, но они... ничего не произошло. — Мы просто... разговаривали... — Не мне судить, — шепчет Хосок в темноте, слегка склоняя голову. Юнги сомневается, что тот верит его словам. Сердце бешено стучит в груди, ударяясь о рёбра, пока он сжимает кулаки. Он лишь надеется, что Хосок никому не расскажет об этом, даже если не поверит, что ничего не случилось. — Он уснул... Хосок лишь тихо вздыхает. Его пальцы слегка дрожат, а Юнги... Юнги просто измотан. Зачем Хосоку было появляться именно сейчас? Зачем ему было видеть, как он выходит из комнаты Тэхёна в таком виде? Тревога медленно разливается под кожей, впиваясь в плоть острыми клыками, пока он шагает прочь. Прочь от Хосока, прочь от Тэхёна, прочь от ситуации, которой так боялся, которой так хотел избежать. — Он очень измотан, — внезапно раздаётся голос Хосока. Юнги замирает. — Нужно попросить Чимина приготовить успокаивающий отвар. Хотя бы на ночь. Рад, что ты помог ему уснуть. Юнги опускает голову, и мир перед глазами расплывается. Это не ложь. Он и правда помог. Только... — Всё было не так... — его шёпот тонет в ночи. По пути в свои покои Юнги снова и снова вспоминает тепло принца в своих объятиях. Его бешено стучащее сердце. Тот росток надежды, что пустил корни в его груди. Неужели так плохо — мечтать о невозможном? Возможно. Но в конечном счете пострадает лишь он один. А Юнги уже столько раз терпел боль, что она стала ему чем-то привычным. Не незваным гостем, рушащим все планы, а старым знакомым. Боль напоминает ему, что он жив, что всё ещё здесь. Она говорит и о хорошем, и о плохом. И если пострадает только он... Может, позволить себе надеяться? В конце концов, разрывать на части будут всё равно лишь его одного.

-o-

Дни текут чередой. Все чаще возвращаются почтовые ястребы, вести приходят быстрее. Они поддерживают связь с приграничными городками, принявшими первых раненых воинов. Тех, чьи раны не тяжелы, лечат на месте, но Юнги знает — самых серьёзные случаи направят глубже в королевство, к лучшим лекарям, каких только могут предложить земли Тэхёна. Он лишь надеется, что среди них не окажется знакомых лиц. И все же он рад — пока что всё складывается удачно. Границу удерживают без серьезных потерь. Пока. Тревога о том, что враг вновь перейдет горные перевалы, похоронена под белоснежными сугробами, уже укутавшими высокогорье. Дни становятся короче, а холод — всё ощутимее. Ночь забирает небо всё раньше с каждым восходом солнца. Даже сегодня утром Юнги разбудил лёгкий снежный покров, сковавший сад дворца ледяной плёнкой. Правда, к полудню он растаял без следа. Он прислонился лбом к прохладному стеклу, взгляд устремив к горным вершинам, теряющимся в дымке горизонта. Их пики подёрнуты белоснежным покрывалом — таким пушистым и безмятежным, что сложно поверить в его обманчивую суровость. Дни утратили привычный ритм. Юнги проводит светлые часы одинаково: сидит, наблюдает, изучает — ведь больше ему нечего делать. Он замечает то, что ускользает от других, подмечает детали, которые остаются невидимыми для непосвящённых. Потому что они не умеют видеть. Не умеют наблюдать так, как умеет он. Он замечает, как морщины тревоги на лице Сокджина постепенно разглаживаются. Видит, как Джихё нервно теребит рукава, когда думает, что никто не смотрит, — её беспокойство буквально витает в воздухе. Но это, пожалуй, стало общим состоянием — прежней «нормальности» больше нет. Не может быть, пока у самых границ бушует война. Пусть воины сражаются далеко, но это ощущается пугающе близко. Юнги вздыхает, отрывая взгляд от заснеженных вершин и возвращаясь к саду, за которым наблюдал прежде. Уже первые морозные узоры ложатся на землю. Его внимание привлекает фигура в плаще, склонившаяся над цветочными клумбами. Даже не видя лица под капюшоном, Юнги сразу понимает — это Чимин. Он безошибочно узнаёт эти медленные шаги, в которых больше нет привычной прыти. Её не было уже какое-то время. Юнги не знает наверняка, но чувствует — с колдуном творится что-то неладное. Будто что-то вытянуло из него все силы. Лишь изредка в нём вспыхивает прежний огонёк, будто последняя искра пытается разгореться вновь. Чимин стоит на коленях на промерзшей земле, осторожно выкапывая растения. Он аккуратно укладывает их в плетеную корзину, а оставшиеся накрывает плотными циновками, укутывая каждую грядку. Юнги знает — так колдун спасает самые ценные растения, пряча их в дворце от надвигающихся морозов, от ледяного плена, который скоро сковает землю. Те, что заберут внутрь, снова посадят весной, когда сойдет последний иней. А пока они надеются, что хотя бы часть цветов переживет стужу под открытым небом. Юнги смотрит, как Чимин методично обрабатывает одну клумбу за другой, и на губах его появляется улыбка. Но движения чародея неестественно медленны. Плечи его ссутулены, и он слишком часто замирает, будто собираясь с силами. Юнги не понимает, в чем дело, и чувствует, что не вправе спрашивать. Может, коллун просто не выносит холода — ведь с наступлением зимы он всегда становится бледнее и хрупче, словно первый снег, готовый растаять от прикосновения. По промерзшему саду спешит вторая фигура — и Юнги вздрагивает, видя, как она подкрадывается к Чимину и озорно стаскивает с него капюшон. Даже отсюда, сверху, видны две одинаковые улыбки, озарившие их лица на холодном ветру. Улыбка Чимина слабее, но она есть. Теперь колдун редко выходит из своих покоев, но когда появляется — почти всегда рядом с ним этот человек. Хосок и он сблизились так стремительно, что сначала Юнги решил — это произошло внезапно. Но стоит оглянуться назад... Хм. Он гордился своей наблюдательностью, но упустил все эти едва заметные знаки между ними. Хосок взъерошивает волосы Чимина и забирает у него корзину. Будто так и надо — опускается на колени на холодную землю и принимается за работу вместо чародея. Точно так же, как сблизились Сокджин и Юнги, сократилось расстояние между Чимином и Хосоком. Только быстрее. Только чуть иначе. Наблюдая за ними, Юнги не может сдержать улыбки. Их привязанность так очевидна, что кажется, будто он слышит громкие удары их сердец, когда те остаются наедине. Хосок не входит в консорт, но Чимин — один из главных претендентов на брак с Тэхёном. И однажды чувства, расцветающие между ними, могут перестать что-либо значить. Вот так просто. Юнги смотрит на них с лёгкой грустью — не только потому, что их любовь может угаснуть из-за различий в статусе, но и потому что... разве не этого хочет он сам? Любви? Возможности любить? Права на взаимность?

-o-

Привычки — от них трудно избавиться, но так легко обрести. По крайней мере, для Юнги. Он ловит себя на том, что снова и снова погружается в рутину — ведь больше ему нечем заняться. Обычно. Но что изменилось за эти дни? За последние две-три недели? Он и сам не уверен — время течёт странно, когда каждый день похож на предыдущий: серый, тусклый, где тьма поглощает и без того скудный свет. Где-то в этом монотонном потоке появилась новая привычка — сражаться с Сокджином, давая лишнюю нагрузку старой травме. Но он не хочет останавливаться. Это освобождает. Отвлекает. Не только от войны, бушующей где-то далеко, но и от другой новой привычки, которая зародилась вопреки его воле. Привычки, разрывающей его надвое. Одна часть расцветает, когда это происходит, наполняя грудь теплом. Он не знает, когда и почему это началось — возможно, в тот вечер в покоях Тэхёна. Вскоре после первых вестей с фронта. Наверное, тогда — та близость, что возникла между ними, и положила начало этому новому ритуалу, от которого сердце готово выпрыгнуть из груди. Юнги сражается с Сокджином, посещает все трапезы, бродит по знакомым коридорам замка. Наблюдает, как с каждым днём глаза Чимина тускнеют, кожа становится прозрачнее, а улыбка — шире, когда рядом Хосок. Видит, как Сокджин сжимает в руках тот самый листок, прибывший два дня назад с торопливыми строчками от Чонгука. Замечает, как лицо Хосока омрачается тревогой, а взгляд смягчается, когда он ищет тепла Чимина. Он подмечает мельчайшие детали, едва заметные трещины в безупречном облике Джихё. Наблюдает за всеми ними — ведь это то, что он делал всегда. И тогда Тэхён вторгается в его привычный порядок. Просто так. Юнги ничего не может с этим поделать — ведь есть часть его, которая... ценит эти моменты. Которая заставляет сердце бешено колотиться, когда принц намеренно ищет именно его. Когда Тэхён находит время и силы, чтобы побыть с ним наедине. Раньше это лишь вызывало удушье. Раньше это было худшим из возможных сценариев — привлекать к себе внимание. Но теперь Юнги не может отрицать: ему нравится проводить время с Тэхёном. Нравится быть тем, кто — он осмеливается думать — по-особенному дорог принцу. Потому что Тэхён доверяет ему — свои сомнения, страхи, улыбки, которые, как предполагает Юнги, не дарит больше никому. Конечно, он не может быть уверен, но сомневается, что принц ведёт себя так со всеми. От этого его почти охватывает головокружение. И в то же время его охватывает страх. Потому что, возможно, в нем и есть та часть, что томится от любви и расцветает под вниманием Тэхёна, — но другая половина, другая сторона его души не может не трепетать перед их близостью. Уже вошло в привычку проводить время вместе, хотя бы раз в день, только вдвоем. Даже если это всего несколько минут, Тэхён всегда находит возможность поговорить с Юнги наедине. Место не важно, но чаще всего Юнги оказывается в покоях принца. В отличие от первых визитов, его комната больше не кажется чужой. И всё же… Юнги боится. Он боится, потому что в нем живет часть, которой все это нравится, часть, которая не может не надеяться на большее, не мечтать о шансе, раз уж с ним обращаются с такой добротой. Он боится, потому что эта часть разобьется вдребезги, когда все пойдет прахом. А так и будет — неминуемо. Тэхён не думает о статусе Юнги, не заботится о том, как это выглядит в глазах других. Но Юнги — думает. И Юнги знает. Знает, что надеяться на такое — нелепо. Это глупо. Но он все равно надеется. И это пугает его так сильно, что иногда он не может думать ни о чем другом. Потому что он знает: принц ему нравится. Он нравится ему настолько, что... Но это не имеет значения. Чувства никогда не имеют значения. Не в их положении. Чувства — это нечто глупое, они только мешают исполнять долг. А Юнги знает свой долг — и он не в том, чтобы влюбляться в принца. И уж тем более не в том, чтобы выйти за него. Он может позволить себе лишь глупую надежду. Лишь бы не забывать, что именно эта глупая надежда в конце концов разобьёт ему сердце. Если уж он всё равно цепляется за неё вопреки всему, то в последующем отчаянии винить будет только себя самого. И всё же... всё же он продолжает держаться за эту безумную надежду, всё равно чувствует, как учащённо бьётся сердце, когда Тэхён зовёт его в свои покои. Это уже вошло в привычку. Юнги неровно вздыхает, пытаясь снова сосредоточиться на происходящем вокруг. Воздух тёплый, густой аромат лаванды пробивается даже сквозь запах дыма от огня, потрескивающего в камине. Он ставит чашку на стол и резко поднимает взгляд на Тэхёна, когда тот тихо произносит: — Кажется, Чимин заболевает. Юнги не помнит, о чём они говорили до этого, но, видимо, речь тоже шла о чародее. Заболел. Да, он это заметил. Даже не слышав предыдущих слов Тэхёна. Вместо ответа он лишь тихо гудит, потому что язык будто налился свинцом, стал слишком неповоротливым. Его плотный плащ растекается складками вокруг скрещенных ног, а в груди разливается тепло — жар от вина, которое Тэхён принёс сегодня вечером. На вкус оно горькое, заставляет его невольно морщиться, когда жидкость обжигающе стекает по горлу. Такое жгучее ощущение он ещё не испытывал. То вино, что они пили у моря, не было таким крепким. По крайней мере, так ему помнится. Хотя этот напиток ему не противен — но он ощущает его всем телом. Лёгкое покалывание под кожей, уже разливающуюся во рту мягкую ватность. Оно притупляет тревогу в груди и, главное, глушит ноющую боль в ноге и бедре. Он сидит с Тэхёном на этом плотном вязаном ковре уже довольно долго, не меняя позы, но напряжение в мышцах не чувствуется. Только это тихое, согревающее опьянение. Юнги обдумывает слова Тэхёна. Чимин... Он видел, как тот с каждым днём становился всё более измождённым, как темнели круги под его глазами, а кожа приобретала болезненную бледность. Возможно, он просто плохо переносит холод. Но что на самом деле знает Юнги? Очень немногое. Ни о Чимине, ни о Тэхёне. Он знает... что именно? Что Тэхён к нему благосклонен? По крайней мере, должно же это быть правдой, хотя бы отчасти. Принц явно хочет, чтобы он чувствовал себя... обычным человеком. Каждый раз, когда Юнги начинает себя гнобить, Тэхён тут как тут — подбодрит, заставит взглянуть на ситуацию иначе. Но зачем? Зачем он всё это делает? Юнги совершенно не понимает. Ни капли. Это бесит. Всю жизнь он выстраивал вокруг себя неприступные стены, а Тэхён с лёгкостью разрушил их за такое короткое время. Да, Юнги тоже кое-что узнал о принце, но как много он на самом деле понимает? Почти ничего. Совершенный минимум. Дал бы Тэхён прямой ответ, если бы он просто спросил? Юнги бросает взгляд на принца, скользя глазами по его лицу, где играют отблески оранжевого огня, будто он какое-то волшебное создание. Длинные тёмные волосы рассыпаются по его спине, обрамляя красивые черты лица, когда он без труда ловит взгляд Юнги. Губы Тэхёна растягиваются в улыбке, прежде чем он отхлёбывает из своего бокала. Лицо принца не искажается от горького вкуса вина. Даже если сейчас Тэхён и испытывает к нему симпатию... раньше он его не знал. Не знал, кем был Юнги, что он за человек — и всё равно принял его таким, какой он есть. Юнги не понимает этого. Совершенно не понимает. И хотя этот вопрос вертелся у него на языке с самого прибытия сюда, он никогда не осмеливался произнести его вслух. Всегда прикусывал язык, подавлял эти слова, едва они пытались сорваться. — Почему я здесь? И вот теперь они вырываются наружу, освобождённые жгучим вкусом алкоголя, наполняющего его живот теплом. На мгновение Юнги подумал, что, возможно, лишь вообразил собственный голос. Вообразил, что задал этот вопрос вслух — но он видит, как глаза принца расширяются, как его губы на секунду размыкаются, прежде чем вновь складываются в улыбку. Возможно, ему лишь кажется, что щёки Тэхёна слегка порозовели. Или же это всё-таки действие вина, которое явно не прошло для принца бесследно. — Что? — Принц слегка усмехается и опускает взгляд на бокал, стоящий между ними. Юнги следует за его взглядом, сосредотачиваясь на собственном болкале. Всё это кажется странным — Тэхён звучит почти смущённо, когда продолжает: — Я просто... хотел компании. А мы... принц Юнги, мы ведь неплохо ладим, не так ли? Юнги медленно кивает. Его сердце бьётся о рёбра ещё сильнее, чем прежде. Но сейчас это не нервное возбуждение — скорее, тревожное беспокойство. Теперь, когда вопрос задан, он не уверен, хочет ли знать ответ. Он тянется за бокалом и делает ещё один глоток, на этот раз больше прежнего. Алкоголь прожигает его изнутри, спускаясь по пищеводу, и он содрогается, прежде чем снова осмелиться встретиться взглядом с Тэхёном. Лёгкое опьянение, разливающееся под кожей, заглушает трепещущую в жилах тревогу. — Мы и правда ладим... Но я не об этом, ваше высочество, — медленно произносит он. Язык всё ещё кажется слишком тяжёлым и неповоротливым, но, видимо, в этом стоит винить алкоголь. Сегодня больше ни капли — он боится, что вялая речь может выдать слова, которые лучше не произносить перед принцем. Тэхён шевелится перед ним, их колени соприкасаются, когда он наклоняется ближе, и Юнги чувствует лёгкий запах вина в его дыхании. Должно быть, это отвратительно, но почему-то только усиливает опьянение. Сердце бешено колотится в груди, когда Тэхён улыбается ему — так ярко, так... интимно. Улыбка, которую видит только Юнги. — Знаешь, если ты не хочешь, чтобы я обращался к тебе по титулу, то, пожалуй, тебе стоит ответить мне тем же, а? — принц смеётся, и его смех звучит тёплым эхом в тишине комнаты. Юнги лишь крепче сжимает бокал, чувствуя, как эти слова отдаются в его сознании. — Я не... против, — шепчет он, упрямо разглядывая родинку на кончике носа Тэхёна вместо его обжигающего взгляда. — Если это ты... мне неважно, как ты меня называешь. Всего на секунду он поднимает глаза, встречая удивлённый взгляд принца. Но и этого мгновения хватает, чтобы кровь прилила к лицу. Жар поднимается от живота к груди, ползёт по шее, заливает уши и щёки. Он тут же отводит взгляд, смущённый и растерянный. И поскольку язык его сегодня слишком развязан, он не может удержаться от следующих слов, срывающихся с губ: — Потому что ты говоришь это искренне. — Он опускает взгляд на свои руки, слегка дрожащие вокруг бокала. — Мне неважно... потому что ты действительно веришь, что я принц. Из груди Тэхёна вырывается прерывистый выдох — нечто среднее между смешком и вздохом, но гораздо мягче. — Это потому что ты им и являешься, — произносит принц, и сердце Юнги болезненно сжимается. Оно стучит в рёбрах, готово выпрыгнуть из горла. Юнги кивает, сжимая губы, пока бешеный ритм сердца не утихает. — Я хотел спросить... Почему я здесь? В качестве консорта? Ты ведь не собираешься сделать меня своим супругом... — шепчет он. Эти слова — чистая правда, одна только правда, но от этого в груди не становится легче. Та самая часть его — упрямая, надеющаяся, любящая — снова даёт о себе знать. Он продолжает любить, потому что эта часть его души отказывается умирать, отказывается прятаться во тьме, где ей и положено быть. Она бунтует, ведь Тэхён снова и снова подпитывает её - капля за каплей вливает в неё надежду. Но Юнги знает правду. Знает, что всё это тщетно. Брак по любви - не более чем редчайшая удача, почти невозможное стечение обстоятельств. Особенно для наследного принца. Не то чтобы совсем невероятное... но уж точно не то, на что стоит рассчитывать. И даже если он любит - даже если его предательское сердце бьётся только для Тэхёна - это вовсе не значит, что принц разделяет его чувства. А даже если бы и разделял... Юнги прекрасно знает своё место. Не рядом, на свету - а в тени, где ему и положено быть. Именно поэтому в его голове звучит один и тот же вопрос: Зачем? Почему? Он не знает ответа. Никогда не решался спросить вслух... но почему он здесь? Юнги поднимает взгляд. Тэхён чуть отстранился - хотя их колени по-прежнему соприкасаются, принц откинулся назад, создавая между ними эту странную, почти зримую дистанцию. Дистанцию физическую - оттого что отодвинулся, и эмоциональную - которую Юнги сам так тщательно выстраивает. Тэхён не смотрит на него, его взгляд устремлён куда-то позади, а губы складываются в лёгкую улыбку. — Значит, ты думаешь, что каждый из консорта станет моим супругом? Румянец заливает щёки Юнги, и он вновь опускает взгляд. — Возможно, — бормочет он, пальцы судорожно сжимая бокал, прежде чем поставить его на свою сторону — теперь пространство перед ним занято коленями Тэхёна. Следующие слова — то, что ему твердили всю жизнь, что определяло его существование, — всё равно обжигают, как яд, срываясь с языка: — Но со мной всё иначе. Тишина повисает между ними, и сквозь внезапно натянувшуюся атмосферу вновь звучит тихий голос Тэхёна. — Почему ты так в этом уверен? — голос принца заострился, он вновь меняет позу. Юнги не поднимает глаз, но чувствует, как Тэхён вновь наклоняется к нему. Его дыхание прерывается, когда пальцы принца скользят по линии челюсти, мягко приподнимая подбородок, заставляя встретиться взглядом с принцем. — И не смей снова говорить что-то вроде "такой как я". Дыхание Юнги застревает в горле — но губы всё равно шевелятся: — Но я... я и правда такой. Он не пытается себя унизить — уже нет. Просто это правда. И все будут видеть его именно таким. Независимо от того, что думает он сам или что думает Тэхён. Это не имеет значения. — Пусть тебя это не беспокоит, и пусть я сам стал меньше переживать... для остального мира это по-прежнему важно, — продолжает он. — Если ты выберешь в супруги опозоренного принца, ты потеряешь поддержку королевства. И ты это знаешь. Так почему... почему я здесь? На этот раз Юнги сознательно встречает взгляд принца. Ни тени смущения на его щеках, ни предательского трепета в груди, когда он смотрит в эти тёмные глаза. На лице Тэхёна застыло удивление — атмосфера между ними резко переменилась. — Это лишь из-за твоей щедрости? Или есть другая причина? — продолжает допытываться Юнги. В его голосе теперь звучит только серьёзность — прежняя размягчённость, вызванная вином, бесследно исчезла. Даже жар в животе словно поутих. Тэхён вздыхает, и по его лицу пробегает какая-то непонятная Юнги тень. Мелькнув на мгновение, она исчезает, прежде чем принц открывает рот: — Консорт всегда казался мне... глупостью. Содержать людей, которые не вправе отказаться от брака со мной. Это было нелепо. Поэтому я стараюсь дать вам всем возможную свободу — я не хочу запирать никого в роли консортов. Юнги сглатывает, опуская взгляд. — Легко сказать, что я принял тебя в консорт, потому что это был единственный способ спасти твоё королевство. Но почему я вообще должен беспокоиться о каком-то королевстве, о котором раньше даже не слышал? Слова обжигают. Обжигают, хотя Юнги прекрасно слышит — Тэхён не имеет их в виду, он просто озвучивает то, о чём Юнги сам думал все это время. Почему — просто почему он должен заботиться о судьбе маленького королевства у моря? Почему ему должно быть дело до опозоренного, изувеченного принца? Просто — почему? Юнги знает, что ему не всё равно — он действительно переживает. Но он не понимает почему. В этом нет никакого смысла. Совсем. Тэхён вздыхает — и внезапно сокращает расстояние между ними, приближаясь так близко, что его дыхание снова овевает кожу Юнги. Он протягивает руки, охватывает дрожащие пальцы Юнги своими, сжимает крепко — и Юнги чувствует, как тепло принца растекается по всему его телу, сопровождаемое тёмным румянцем, заливающим кожу. — Когда я впервые увидел тебя, то сразу понял — не хочу отпускать тебя обратно, — Тэхён шепчет, разрывая тишину между ними. Эти слова — мост через воображаемую дистанцию, попытка достичь той душевной пропасти, что выстроил Юнги. — Не знаю почему... Но я рад, что так и сделал. Юнги поднимает взгляд и замирает, ослеплённый внезапной близостью. Что-то сжимает его сердце, заставляет живот предательски ёкнуть, когда он видит мягкое выражение на лице принца. Неосознанно он сжимает пальцы — и только сейчас замечает, что Тэхён по-прежнему держит его руки. Принц притягивает их к себе, укладывая сцепленные ладони на свои бёдра. Его взгляд обжигает — настолько интенсивный, завораживающий, что у Юнги перехватывает дыхание. Он не может решить: отвернуться или впиваться в эти глаза вечность? Оба варианта кажутся одинаково невыносимыми. Если бы время могло замедлить свой бег, Юнги уверен — это случилось бы именно сейчас. Как волна в знойный полдень — плавно, неспешно — Тэхён движется в такт стуку их сердец, в ритме прерывистого дыхания, сокращая расстояние между ними. Юнги видит — видит, как тот приближается, и клянётся, что чувствует, как ресницы принца трепещут перед тем, как сомкнуться. Его палец скользит по тыльной стороне ладони Юнги — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, нежнее лепестка, касающегося воды. В близи Юнги различает ещё одну родинку — точь-в-точь как та, что украшает кончик носа Тэхёна, как та, что прячется у него на линии ресниц. И ещё одна — на нижней губе, Это последнее, что он успевает заметить, прежде чем веки сами собой смыкаются. И тогда та самая родинка, за которой только что следил его взгляд, касается его губ. Тэхён прикасается к нему — и Юнги чувствует, как всё внутри него мгновенно превращается в жидкость. Жар разливается по телу, поглощая с головой. Принц целует его. Этот миг так быстротечен — длится лишь одно мгновение. Так скоротечен, что всё тело Юнги вздрагивает. В нём рождается жажда большего и одновременно страх перед этим «большим». Он отстраняется, будто уколотый тысячью игл. Тэхён смотрит на него широко раскрытыми глазами, одной рукой опираясь о пол, вторая беспомощно застыла в воздухе — там, где Юнги вырвал свои пальцы из его хватки. — Я... — голос принца дрожит, — прости. Прости? За... поцелуй? Он поцеловал его. Тэхён поцеловал... его. Осознание приходит не сразу. Юнги осторожно касается губ — они всё ещё пощипывают, как и всё тело. Он будто объят пламенем, но в этом странным образом есть и блаженство, и мука. Его кожа горит — или это уже не кожа? Может, она уже растаяла? Да и не растаяло ли уже всё? Сердце яростно бьётся о рёбра, и Юнги даже не замечает паники, мелькнувшей на лице Тэхёна. Вернее, видит, но сквозь туман, окутавший его после поцелуя. — Это... я... — Тэхён запинается, и Юнги наконец фокусирует взгляд на принце. Тот избегает встретиться глазами, прикрывая рот ладонью, словно пытаясь стереть случившееся. — Прости. Я не хотел... не хотел навязываться. Пожалуйста, не думай, будто я чего-то жду от тебя. Это была ошибка. Мне не следовало так поступать. Искренне не следовало. Ошибка... Не следовало... Слова рикошетом отдаются в сознании Юнги — слишком быстрые, слишком сбивающие с толку. А губы всё ещё горят, покалывают так навязчиво. Он наблюдает, как Тэхён тяжело вздыхает и поднимается. Сам же чувствует себя... застывшим. Всё это кажется нереальным. И поцелуй, и эти сбивчивые оправдания. Навязываться? Но он не... Юнги... ему не было неприятно. Этот поцелуй. Поцелуй принца. В груди что-то болезненно сжимается, и Юнги смыкает губы, чтобы не вырвалось что-то глупое. Например, что принц вовсе не навязывался. Но откуда Тэхёну знать? Он не ведает о его чувствах... да и не должен ведать. Ведь даже если этот поцелуй случился — это была ошибка. Не более того... верно? Тэхён вновь поворачивается к нему, опускаясь на колени точно так же, как тогда, когда извинялся за оставление в лесу. От этого сердце Юнги ноет ещё сильнее. Не за что извиняться — поцелуй был неожиданным, но у него было время отказаться. Отстраниться. Однако он позволил этому случиться. Он позволил принцу поцеловать себя, зная, что это разобьёт ему сердце. Это лишь его собственная вина. — Принц Юнги... — Сердце замирает от раскаяния в голосе Тэхёна. — Мой принц, я не хотел ставить тебя в неловкое положение. Прошу, прости мою необдуманность. Мне... тебе лучше уйти. Прости... я слишком устал. Усталость и вино — не оправдание моему поступку, но я... мне нужно поспать. Чтобы не совершить подобного снова. Образ наследного принца, склонившегося в поклоне у его ног, расплывается перед глазами, когда Юнги поспешно поднимается. Ему нужно уйти. Правда нужно. Острая боль пронзает ногу, но Юнги не чувствует её сквозь гулкое биение сердца в груди. Этого следовало ожидать. Он знал это с самого начала — с той самой минуты, когда позволил своим чувствам к принцу выйти из-под контроля. — Прости... — тихий шёпот Тэхёна провожает его за дверь, в объятия ночной тишины. Не успевает он свернуть за первый же угол, как рыдание, копившееся в глубине горла, срывается с губ. Слёзы катятся по щекам, но Юнги не обращает на них внимания. Он знал — он и правда знал. Принц всегда будет недосягаем. Он понимал, что будет больно, но не ожидал, что настолько. Он не ожидал, что это окажется больнее, чем переломы костей все те годы назад. Эта боль другая — но куда мучительнее. Она пульсирует во всём его существе, разливается тупой тяжестью, которую невозможно локализовать, потому что она везде. Вплетена в каждую клетку его тела. Но хуже всего — ощущение, будто сердце разрывается на части прямо в груди. Оно продолжает биться, но Юнги отчаянно хочет, чтобы оно наконец перестало биться ради принца. Хочет вырвать эти чувства из груди и забыть о них. Потому что он не желает чувствовать эту боль. Юнги прижимает ладонь ко рту, тщетно пытаясь заглушить рыдания, вырывающиеся из горла. Лишь за собственным дверным замком он позволяет себе рухнуть на колени и выплакать всю боль в безмолвное ночное пространство. Зачем... Зачем Тэхён это сделал? Он же знал — знал, что между ними не может быть ничего, что, переступив эту черту, он лишь вселит в него ложную надежду. Юнги чувствует себя игрушкой. Его чувства настоящие, а принц так легко в них вторгся, перевернул всё с ног на голову. Но он... не знал. Не знал о чувствах Юнги, о ложной надежде, которую посеял в его груди. И всё же Тэхён должен был понимать, что так поступать нельзя. Он всегда такой ответственный, так тщательно следит, чтобы не переступать границы с членами консорта без их согласия — но сейчас просто поцеловал его, без раздумий. Юнги не понимает. Он больше ничего не понимает. Не уверен даже, плачет ли он из-за самого поцелуя, или потому что это самое близкое, что у него когда-либо будет с принцем, или же из-за того, что всё было названо ошибкой, а его — отослали прочь. Но он точно знает одно: хочет, чтобы этому пришёл конец. Всё должно было сложиться иначе.

-o-

После того рокового вечера в покоях принца сон не приходил к Юнги легко. Просыпаясь, он всё ещё чувствовал на своих губах призрачное прикосновение губ Тэхёна. Этот след преследовал его повсюду. Как заноза, вонзившаяся в ступню. Маленькая, но раздражающая, которую никак не извлечь. Юнги думал, что сможет её игнорировать - да, это больно. Колет и напоминает о себе с каждым шагом. Но он живёт с болью почти столько, сколько себя помнит. Она всегда была его постоянным спутником, и даже если первая ночь принесла страдания, он верил, что сможет это вынести. Да, это было больно — больно, как умирать снова и снова, как падать с обрыва раз за разом. Той ночью Юнги думал — хуже быть не может. Хуже, потому что он злился на Тэхёна за этот поцелуй, злился за то, что принц даже не понимает, в какое положение его поставил. Ведь в отличие от мыслей наследного принца — будто он принуждает Юнги к нежеланному — настоящая проблема в том, что он дал ему попробовать то, чего тот никогда не сможет иметь. Вот что ранит. Поэтому Юнги зол на него, бесконечно зол. Но в то же время ему бесконечно грустно — грустно, потому что Тэхён не виноват в незнании того, что Юнги сам от него скрывает. И грустно, потому что если Тэхён поцеловал его... значит, что-то между ними есть, верно? Пусть даже самое крошечное, едва теплящееся. Что-то должно быть — не может же это быть лишь влиянием вина? Тэхён почти не казался пьяным. Но Юнги ощущал хмель в крови. Возможно, поэтому его реакция той ночью была столь бурной — спутанность сознания, опьянение и эта сметающая всё на своём пути смесь эмоций в груди попросту... разорвали его на части. Той ночью он утонул в собственных чувствах. Последующие дни принесли облегчение. И Юнги решил, что сможет жить с этой занозой, с этим чувством, преследующим его по пятам, болезненно напоминающим о себе всякий раз, когда их взгляды случайно встречались. Никто из них не заговаривал о случившемся, но Юнги видел вину на лице принца. Тэхён больше не приглашал его в свои покои. Но Юнги всё равно пошёл бы. Даже если бы это причиняло боль. Даже если бы заноза вонзалась глубже, отравляя рану. Ведь яд уже проник в его кровь — он давно влюблён в принца, и ничто не может это изменить. Хотя он понимает всю безнадёжность, всю глупость этого — его сердце продолжает биться для Тэхёна. Сон бежит от него по ночам, и Юнги ломает привычку — привычку быть рядом с принцем. Прошли лишь дни, но Тэхён так и не позвал его, не попытался встретиться, а Юнги не смеет сам переступить через эту внезапно возникшую дистанцию. Одна утраченная привычка рождает другую. Бессонные ночи заставляют его бродить по дворцовым коридорам. Здесь холоднее, тише, и это странным образом успокаивает. В темноте длинных галерей Юнги наконец позволяет себе почувствовать ноющую боль от занозы в ноге. Ведь это он заслужил за свою глупость. Не позволь он этим чувствам расцвести — тот поцелуй не значил бы для него ровным счётом ничего. Это был бы просто досадный случай, о котором он легко забыл бы. Но Юнги позволил своему глупому сердцу надеяться, тосковать — хотя знал, что в конце концов оно будет разорвано на части. Он знал это и всё равно допустил это. И то, что даже после извинений Тэхён так и не ищет с ним встречи... Разве это не подтверждает, что и он что-то чувствует? Юнги знает, как больно обжигает глупая надежда, но снова и снова поддаётся ей. Всё ещё надеется. Юнги вздыхает, еле переставляя ноги. Холод уже проник в кости — поселился в них глубоко, затрудняя каждое движение. Он чувствует скованность не только в костях, но и в мышцах. Усталость тяжело давит на конечности, и Юнги впервые за эту ночь делает паузу, прислоняясь к холодной стене. Обычно он просто позволял ногам нести себя куда угодно. Но хоть эта усталость, боль в ноге, скованность в мышцах — хоть эти ощущения он может точно определить. Может назвать, где именно болит, какие движения усиливают боль, а какие приносят облегчение. Но душевная боль в груди — та, что он носит в себе постоянно, — неуловима. Где-то в груди, но постоянно перемещается. Блуждает внутри, и что бы Юнги ни делал, он не может ничего изменить. Это сводит с ума — как та самая заноза в ноге. Маленькая, но невыносимо раздражающая с каждым шагом, с каждым ударом сердца. С вздохом он собирается идти дальше, отталкивается от стены и рассеянно окидывает взглядом коридор перед собой. Что-то вроде судьбы... Верил ли Юнги в неё когда-либо? Не особо, разве что чуть-чуть — с тех пор как встретил Чимина. Но это должно быть шуткой. С того места, где он стоит, отчётливо видна дверь в покои Тэхёна, из-под которой пробивается мерцающий свет. Неужели это жестокая шутка? Судьба издевается над ним? Должно быть так. Юнги уже готов развернуться, пойти обратно — в свою комнату, но громкий хлопок двери заставляет его застыть на месте. Его глаза расширяются, ослеплённые на мгновение внезапным светом, хлынувшим в коридор, но он тут же гаснет — дверь с силой захлопывается. Сердце колотится где-то в горле, пальцы судорожно сжимают трость, когда он узнаёт знакомый силуэт, окутанный теперь ночными тенями. Мелькает красное — длинный алый халат, обвивающий стройный стан. Чёрные волосы рассыпаются по изящной спине, а лицо... прекрасное, как у куклы. Или нет. Дыхание Юнги застревает в горле, когда он узнаёт Джихё. Она грубо проводит пальцами по волосам, запутывая их в узлы, и в отчаянии вытирает глаза. Макияж на её лице размазывается, но ей всё равно — она растирает его по коже, будто это не имеет никакого значения. Она не замечает его. Даже когда поворачивается в его сторону, и Юнги видит, как слёзы на её щеках мерцают в лунном свете. Её лицо — всегда безупречное, безукоризненное — искажено выражением, которого он никогда раньше не видел. Гневная гримаса на алых губах, взгляд, подчёркнутый чёрной подводкой, будто пронзает его насквозь. Она не видит его. Или делает вид, будто его нет. Юнги просто стоит и наблюдает, как весь её образ идеальной куклы рушится, обнажая что-то настолько неприкрытое, что у него внутри всё сжимается. Это почти пугает. Нет. Не почти — это ужасает. И Юнги задерживает дыхание, пока звук её шагов не стихает вдали. Когда к нему возвращается способность двигаться, он неожиданно для себя оказывается перед закрытой дверью покоев Тэхёна. Всего лишь тонкая деревянная преграда отделяет его от принца... Почему Джихё была так зла? Почему ушла в таком состоянии? Неужели с ней произошло то же, что и с Юнги? Поцеловали и выпроводили? Вряд ли. Он не знает почему, но просто не верит в это. Может, её не целовали, а выгнали? С первого дня здесь Юнги видел, как она при каждом удобном случае стремится быть рядом с принцем. Впервые он увидел её, когда она ждала Тэхёна в его постели, едва прикрытая одеждой. Тот непринуждённый тон, с которым принц отреагировал тогда, ясно давал понять — такое случалось и раньше. Так почему... почему сейчас её реакция столь бурная? Или это всегда так? Юнги вспоминает её фырканье, тот лёгкий гневный изгиб губ и едва заметный блеск в глазах тогда, когда её отослали в тот день. Ему не положено совать нос в чужие дела. Но Юнги всё ещё стоит перед дверью Тэхёна, будто собирается войти. И часть его действительно хочет этого — однако в конце концов он снова отворачивается. Он уходит, возвращается в свою комнату и до самого утра прячется под толстым одеялом. На следующее утро Юнги просыпается от ледяного холода в комнате. Холод просочился в каждую щёлочку его тела, в то время как сон всё ещё тяжело давит на веки. Он садится на кровати, голова ещё кружится от смутных воспоминаний о прошлой ночи, и вдруг взгляд его падает на окно — дыхание замирает. Снег. Идёт снег.