вес короны

Юнги не мог не замечать. Это стало его второй натурой — его взгляд всегда схватывал больше и быстрее, чем у других. Порой он не понимал до конца смысла увиденного, но остановиться не мог. Будто его сознание жаждало впитывать каждую деталь, каждый оттенок происходящего. Когда-то давно это было его единственным окном в мир людей — лишь наблюдая со стороны, он чувствовал себя хоть сколько-то причастным. Неделя миновала с того мгновения, когда принц поцеловал его, и Юнги свыкся с ноющей болью, будто заноза, засевшая глубоко в сердце. Тэхён не делал попыток сблизиться, но ледяная стена между ними чуть оттаяла. Избегание взглядов сменилось краткими, неловкими встречами глаз, формальными кивками — немым признанием присутствия друг друга. Но ни слова. Ни единого слова за все эти дни. Юнги до сих пор ощущает призрачную нежность прикосновения губ принца к своим — ту едва уловимую дрожь, трепет под рёбрами, что прожигал даже сквозь дымку опьянения. Это единственное, что осталось в памяти ясным. Вместе с внезапным падением в бездну под ложечкой, пламенем, охватившим тело, и тем, как душа таяла в бархате губ Тхэхёна. Воспоминание преследует его, как тень, но он жаждет его вновь — этого чувства, этого урагана, раскрывшего в груди незнакомые доныне бездны. Он не произнесёт этого вслух, но Юнги тоскует. Тоскует по тому, как принц вплетался в узор его дней, заставляя сердце сжиматься от восторга и боли в едином вздохе. Возможно, это будет больно — он готов. Готов принять всю горечь близости к тому, кого не сможет удержать, к тому, чей вкус останется на губах мимолётным намёком на невозможное. Готов к любому страданию… но не в силах ступить первым, сократить пропасть между ними. Не ему разрушать незримую преграду — не его право решать, когда рухнут стены. Этого не будет. Никогда. С глухим вздохом Юнги отрывает взгляд от спины принца. Тэхён говорит со строгим, почти ледяным выражением лица — резкие черты, пронзительный взгляд, скульптурная неподвижность. Уже сейчас в нём угадывается король. Когда Юнги смотрит на него, он видит его на троне — властного, но милосердного, сильного, но не лишённого сострадания. Видит ту самую человечность, что прячется за сталью характера. Тэхён всегда был недосягаем. Но все эти месяцы Юнги обманывал себя, веря, что может стоять рядом. Принц поднял его, втянул в свой мир — и тогда, впервые, Юнги почувствовал, что принадлежит этому месту. А теперь… Теперь он снова далеко внизу, а Тэхён — словно звезда в чёрной вышине. Красивый, холодный мираж. Картина, которую можно лишь бесконечно желать, но никогда не коснуться. Юнги еле волочит ноги по каменному полу, завершая последний поворот коридора, ведущего к покоям Чимина. В его руках — пустая плетёная сумка, полученная несколько дней назад; он сжимает её так, будто от этого зависит сама его жизнь. Высушенные листья для чая давно закончились, а без них нет и намёка на спокойный сон. Иначе — ночь метаний, где мысли, вопреки воле, снова и снова возвращаются к Тэхёну. Даже если сон придёт, он унесёт его в тёмную бездну, место, которое наутро стирается из памяти, оставляя лишь липкий ужас и тревогу, ползущую под кожей, как холодный дым. Он уже замер перед дверью, услышав голоса изнутри. Кулак, занесённый для стука, застыл в воздухе. Дверь прикрыта не до конца — едва-едва, слишком мало, чтобы разглядеть что-то внутри, но достаточно, чтобы каждое слово звучало в тишине коридора с ледяной ясностью. Сердце колотится где-то в горле, и половина его разума кричит: «Уйди!» — но он не может. Подслушивать — дело грязное, но в голосе Хосока, доносящемся из-за двери, звучит та самая хрупкость, которая заставляет Юнги замереть. Та самая, что он видел в их с Чимином взглядах — любовных, но печальных, будто разрывающихся между надеждой и болью. Дрожь в голосе Хосока — словно эхо тех взглядов: надломленная, но не сломленная, полная невысказанного. — Не всё, что ты видишь, сбывается, — звучит из-за приоткрытой двери голос Хосока, пронзая холодную тишину коридора. — Наше будущее не обязано быть таким. Каждое слово даётся ему труднее предыдущего — голос срывается, трещит, будто лёд под тяжестью невыплаканных слёз. Юнги чувствует, как эти трещины раскалывают что-то внутри него самого. Что-то тёмное сжимается в глубине его живота, с каждым мгновением всё туже, пока пальцы судорожно впиваются в трость. Ему не нужно видеть их лица, чтобы понять, какие эмоции на них застыли. Перед внутренним взором встаёт картина куда более беззащитная, чем всё, что он наблюдал раньше. Мука. Страх. Горькое поражение. Всё это звучит в их голосах, сквозит между слов. И когда раздаётся голос Чимина — слабый, хриплый, — дыхание Юнги прерывается. — Я вижу одно и то же уже несколько дней, — хрипит Чимин. Его голос, как и тело, слабеет с каждым часом; лихорадка сжигает последние силы. — Обстоятельства меняются… но у нас нет шансов. Ни в одном из сценариев. Плечи Юнги вздрагивают — он едва сдерживает прерывистый вдох. С тех пор, как Чимин открыл ему часть своей силы, прошли будто бы годы, но каждое слово до сих пор жжётся в памяти. Порой они звонят в висках навязчивым эхом; порой ему хочется встряхнуть колдуна, вырвать у него будущее — вдруг тогда он смог бы дышать свободнее, жить без этой бессмысленной надежды, что тщетно латает его неисцелимое сердце. Но он не может. «В этом нет смысла» — сказал тогда Чимин. Будущее предопределено, а то, что он видит, лишь один из вариантов. Никогда нельзя быть уверенным, что именно это сбудется. Даже если сбудется — какие бы действия ни предпринимались, исход останется тем же. Миллион дорог ведут к одному концу. Но видеть одно и то же снова и снова? Разве такое возможно? Мучаться, наблюдая всё тот же безнадёжный финал — разыгранный иначе, но всё равно сокрушительный? — Возможно, это ошибка. — Возможно, — соглашается Чимин, и Юнги поражается, как его голос остаётся таким ровным, будто выточенным изо льда. — Это может ничего не значить… но я не вправе игнорировать видения. — Похоже, ты уже смирился с тем, что у нас нет будущего. Юнги знает, что должен уйти. Сейчас, пока не поздно, пока не услышал то, что разорвёт его на части. Но ноги будто вросли в камень. Он не может пошевелиться, не может оторваться от этого голоса — хриплого, надтреснутого, будто нож, режущий и его собственную грудь. За дверью слышен звук разбивающегося сердца. Он буквально чувствует, как осколки сердца Хосока падают на пол, звеня в такт его шёпоту, пропитанному болью: — Я для тебя так мало значу? Резкий вдох — и затем голос Чимина, острый как клинок, разрезает тишину: — Я видел, как становлюсь супругом принца. Снова и снова. Каждую ночь. — Тогда не соглашайся! — резко бросает Хосок, и в его голосе звенит сталь. — Откажись от этого брака! Но Юнги едва слышит его. Голос Чимина всё ещё звучит в голове, отдаётся эхом в каждом уголке сознания. Надежда всегда была бессмысленна — он знал это. Знал с того самого дня, когда его объявили консортом; знал, когда позволил Тэхёну разрушить свои стены; знал, когда принц поцеловал его в губы, а он не смог отстраниться. Надежда — это нож, который рано или поздно вонзится в спину. Но надежда — ненадёжная, коварная тварь. Сколько бы Юнги ни гнал её прочь, она всегда возвращается. Заползает в трещины сердца, прячется в складках души — а потом прорастает там. Тянется к свету, которого нет, крепнет и… снова вонзает лезвие между рёбер. Если сны Чимина действительно предсказывают будущее — пусть даже без гарантий — но если он видит одно и то же снова и снова… В этом должна быть доля правды. Юнги думал, что уже вырвал надежду с корнем, что смирился с занозой в сердце. Но сейчас… Боль разрывает грудь, хотя он всегда знал: Тэхён выберет кого-то другого. Кого угодно, только не его. Принц всегда был для него недосягаем, и Юнги бессилен что-либо изменить. Он знал это с самого начала — что никогда не станет даже вариантом, — но услышать подтверждение от Чимина? Это словно нож, медленно входящий в уже разрывающееся сердце. Он почти готов бежать, но ноги будто подкошены. Мышцы не слушаются, каждая клетка тела словно наполнена свинцом. За дверью голос Чимина становится тише, слова, пропитанные слезами, падают в тишину, а Юнги едва сдерживает, чтобы собственное сердце не рассыпалось на осколки. — Ты же знаешь, у меня нет выбора, — говорит Чимин, и в его шёпоте слышится надлом. — Если меня изберут, я обязан принять это. — Будущее туманно! Не всё, что ты видишь, сбывается… О, как хочется Юнги вцепиться в эти отчаянные слова Хосока! Но надежда — яд, разъедающий душу. Он отказывается цепляться за призрачную надежду. Только не снова. Она предаст, вонзит нож в спину, разорвёт в клочья последние остатки рассудка. И как он вообще может надеяться в такой ситуации? Тэхён теперь ещё дальше, чем прежде. Принц избегает его, лишь недавно снова начал замечать — а Юнги уже осмелился впустить в сердце этот ядовитый росток надежды? Глупо. Больше чем глупо — безумие. Беззвучные слёзы стекают по щекам, и Юнги наконец отрывается от двери. Тишина из-за неё прожигает в груди новую рану, но едва он поворачивается, голос Чимина вновь высекает искру — крошечную, но жгучую. Надежда. Больная, безумная, смертоносная. — Я видел и другой исход… — слова Чимина звучат приглушённо, будто он боится их произнести. — Там принц выбрал не меня. Не его. Но если не Чимина — это не значит, что выбор пал на Юнги. Безумная надежда. Всё, что у него есть, — и всё, что убьёт. — Но его выбор… — голос коллуна дрожит, в нём появляется зловещая нотка, которой Юнги раньше не слышал. — Он принёс королевству проклятие. Расколол его на части. Я лучше тысячу раз стану его супругом, чем позволю этому будущему случиться. Чем позволю ему выбрать… того человека. Дыхание Юнги обрывается. Человек, который разрушит королевство. Глупый выбор принца. Пальцы судорожно сжимают трость, пока он слушает, пытаясь заглушить голосок в глубине сознания. Тот самый, что шепчет всегда — тихо, навязчиво, как змея, вползающая в сердце. Это ты, — твердит он. Если он выберет тебя — королевство падёт. Рассыплется в прах, ибо никто не признает тебя правителем. — Кого бы принц в итоге ни избрал, — голос Чимина звучит холодно, будто отлит из льда долга, — я надеюсь, он не забудет о своей обязанности вести королевство. А королевству нужны не романтические грёзы, а лидеры, на которых можно опереться. Юнги не остаётся слушать, что они скажут дальше. Ему не нужно — он не хочет, чтобы они подтвердили, что именно его видел Чимин в своих снах. Его — причину, по которой королевство рухнуло. Он идёт, щёки мокры от слёз, и с каждым шагом заноза в ноге впивается глубже, разрывает кожу, мышцы, превращаясь в зазубренный клинок. Разве это преступление — надеяться? Разве надежда запретна, если он чуть иной? Если жизнь его свернула на тропу несчастий? Он не просил об этом. Не просил ни о чём из этого. Надёжные лидеры? Разве он ненадёжен из-за своей инаковости? Из-за хромоты? Из-за шрама, исказившего лицо? Неужели этого достаточно, чтобы лишить его всей ценности? Он всегда верил, что ответ на все вопросы — «да». Это вдалбливали в него, это эхом отзывалось в каждом взгляде, каждом шёпоте за спиной. Ему приходилось доказывать, что в нём ещё остались крупицы достоинства — снова и снова. Всем… кроме Тэхёна. Юнги всегда отвергал его слова, но они оставили вмятины на душе. Неужели он и вправду столь никчёмен? Или слова Тэхёна — правда? Неважно… Совсем неважно… Но он начал впускать эти слова в сердце. Начал радоваться, что его видят, что признают — вопреки всему. Те слова, что Тэхён произнёс, кажется, целую вечность назад, поселились в его груди. Прижились, проросли корнями, расцвели под теплом его внимания и теперь высечены на рёбрах, как древние руны. «Ты сам этого не видишь, но я понял с первой встречи… Тогда, когда ты стоял передо мной со слезами в глазах. Я увидел в тебе принца. Того, кто рождён стать королём». Рождён стать королём… Возможно, это правда. Юнги был рождён для трона — но потом упал. Упал и потерял это право. Так ведь? Именно это ему твердили все вокруг. Он не годится для правления, слишком слаб, чтобы зваться истинным королём. Он — плохой выбор. Ошибочный. Будущее, о котором даже Чимин боится думать. Но Тэхён никогда не заставлял его чувствовать это. Несмотря на его несовершенства? Нет. Слово «несмотря» здесь не подходит. Для Тэхёна не существовало «несмотря». «Ты не можешь стать королём вопреки своим слабостям. Ты можешь им стать благодаря им. Именно они сделают тебя правителем сильнее любого, кто не прожил твою жизнь». Юнги вытирает слёзы с щёк и глубоко вдыхает. Возможно, эти слова так и остались всего лишь… словами. Пустыми, как ветер, уносящий пепел надежд.

-o-

Жизнь никогда не была лёгкой, но всегда казалась… устойчивой. Для Юнги было очевидно, что он принадлежит тому месту, куда его определили другие. Это было логично — ведь он не знал ничего иного. Но Тэхён показал ему иной путь — и теперь, без него, кажется, будто эту дверь вновь захлопнули перед носом. Юнги снова стал никем. Пустым местом. И всё же, даже без Тэхёна рядом, его слова продолжают жить внутри — тихим эхом, что стучится в рёбра. Юнги смотрит в окно. Стекло покрыто узором изморози, едва заметным, будто дыхание зимы. Крошечные белые снежинки кружатся в воздухе, касаются земли, но не задерживаются на ней. На улице достаточно холодно для снега, но ещё не настолько, чтобы он оставался. Он наблюдает, как ещё одна снежинка кружится в воздухе. Неужели Тэхён подобен этой снежинке? Свободный и недосягаемый? Если бы Юнги сжал его в ладонях, он растаял бы, исчез. Потому что ему не положено быть с ним. Тэхён — не тот, кого Юнги может коснуться. Всё, что ему остаётся, — наблюдать. Ведь наблюдение — единственное, что ему дозволено. Единственный способ почувствовать, что он хоть чему-то принадлежит. Медленно он прижимает ладонь к холодному стеклу. Ему не суждено быть принцем, не суждено стать достойным брака с Тэхёном и короны. Но кто решает, что такое «достойный»? Это несправедливо. Возможно, Юнги всегда это знал — знал, что не заслуживает всего этого. Не заслуживает такого обращения из-за того, о чём никогда не просил. И, может, поэтому он позволил Тэхёну приблизиться, впустил его в самое сердце. Потому что Тэхён — единственный, кто разглядел в нём ценность, которую все остальные отрицали. Ценность, которую у него отняли. Юнги скучает по нему. Это правда. Его сердце тоскует по нему, сжимается от боли с каждым ударом. Всё ещё больно — он всё чувствует призрачное прикосновение губ на своих, но готов принять эту боль, лишь бы принц не избегал его. Если есть шанс остаться рядом — даже ценой страданий, — Юнги согласится. Это хуже, чем бесконечно терять надежду. Со вздохом он откидывается на спинку кресла, придвинутого к окну. Впервые за дни вокруг царит полная тишина. Желудок пуст, но Юнги не чувствует физического голода — он жаждет дистанции. Дистанции от всего, от всех. Будь на дворе лето, он укрылся бы в саду за замком. Но холод загнал его внутрь. Эта часть замка часто пустынна — особенно с тех пор, как большая часть войск отправилась на границы. Юнги обнаружил это убежище несколько дней назад. Здесь можно притвориться, что ничего не происходит. Что он — единственный человек в мире. Что его борьба — всего лишь мираж. Когда он сидит здесь, наблюдая за снегом, боль в ноге притупляется, а сердце перестаёт ныть — он просто существует. Без борьбы, без мыслей. Всего на миг. Только дыхание, больше ничего. Но его покой рушится в мгновение ока. Лишь прерывистый вздох, лишь сбившийся ритм сердца — и хрупкое спокойствие разбивается вдребезги. Широко распахнутые глаза встречаются с его взглядом у двери, и сердце замирает. Тоска — она вот-вот вырвется наружу, заставит вскочить, протянуть руки к тому, кто уже готов отвернуться и уйти. — Прости, — голос Тэхёна тих даже в этой звенящей тишине. Между ними всего три шага. Ничего. Это ближе, чем они были за последние дни, — руки Юнги дрожат, порываясь потянуться к нему, притянуть, стереть эту незримую преграду. Но он сдерживается. Не ему решать, когда сокращать дистанцию. Не ему. Принц недосягаем. Таков закон. — Я не хотел тебя беспокоить, — бормочет Тэхён, избегая взгляда. Короткий кивок — и он отступает на шаг, к двери. Прочь. Юнги торопливо поворачивается к двери, стараясь, чтобы дрожь не прокралась в голос: — Ты не мешаешь. Гримаса боли искажает лицо Тэхёна, но он замирает на месте — одна нога уже за порогом, взгляд упёрся в пол. Не уходит. Для Юнги это уже маленькая победа. Может, поэтому он решается на большее — протягивает руку в его сторону. Не чтобы сократить дистанцию, но чтобы обозначить её. Первый шаг. — Вам не нужно уходить, ваше высочество, — звучит тише, чем хотелось. В тишине слова гулко отдаются в ушах, будто крик. Слишком отчаянно? Может, Тэхён ошибся, зайдя сюда, а теперь даёт понять, что между ними всё кончено. Если так — пусть скажет прямо. Тогда Юнги сможет оборвать эту нить, пережить боль и забыть. Но если принцу просто нужны слова поддержки, чтобы остаться… Он попытается. — Всё в порядке… Я найду другое место, — слабо возражает Тэхён, всё так же глядя в сторону. — Не хочу стеснять тебя. Ты искал уединения неспроста. Я уйду. — Ты не стесняешь меня. — И тебе не стоит из-за меня уходить. Наконец Тэхён поднимает взгляд, и на мгновение в его движениях появляется неуверенность. Глаза слегка расширяются, встречаясь с глазами Юнги, и тот гадает: какое выражение сейчас на его лице? Что Тэхён видит в нём? Чего стоит этот взгляд? Юнги отдал бы всё, чтобы узнать. Но принц вновь отводит глаза. Второй шаг за порог уже сделан, но его тело всё ещё развёрнуто к Юнги, будто магнитом притянуто. — Всё равно благодарю за доброту… Я удалюсь, принц Юнги. И он поворачивается. Юнги провожает взглядом его спину: лёгкая лиловая ткань, спадающая с плеч, резко контрастирует с каштановыми волосами, рассыпавшимися по ней же. Три шага… Нет, два — осознаёт он, уже преодолевая расстояние между ними в одно мгновение. Пальцы впиваются в рукав Тэхёна в тот же миг, как он спотыкается от спешки. По ноге пробегает острая искра боли, но Юнги игнорирует её, выпрямляется без опоры на трость, стиснув зубы. Тэхён снова замер, повернувшись к нему с выражением, граничащим с шоком. Юнги не решается поднять взгляд, упрямо уставившись в пол — туда, где ступни принца развернуты в его сторону. Больше не уходят. Пальцы дрожат, но он не отпускает рукав. Уже переступил черту, уже нарушил все условности — пара слов больше не изменит ничего. Так он убеждает себя, прежде чем выдохнуть то, что годами копилось в потаённых уголках души. — Я не… хочу, чтобы ты уходил, — шепчет он, всё так же не поднимая глаз. Глоток воздуха — и следующие слова, словно прыжок в пропасть: — Прошу… останься. Тэхён. Он не смеет надеяться, что это стирает границы. Или хотя бы оправдывает их нарушение. Едва слова срываются с губ, оба замирают. Юнги чувствует напряжение, висящее в воздухе, — кажется, даже вкус его ощущает на языке. Он не планировал этого — отказа от королевского титула. Не припоминает, чтобы подобное хоть раз срывалось у него прежде. Но это не случайность — намеренное стирание границ. И с каждым ударом сердца, звучащим в натянутой тишине, Юнги корит себя за это. — Прости… — он резко вдыхает, рука бессильно опускается, сжимая пустоту, — Я не должен был… — Всё в порядке, — Тэхён прерывает его стремительно. Тёплые ладони внезапно смыкаются вокруг его пальцев, и Юнги вскидывает голову, широко раскрыв глаза. Их лица так близко, что дыхание смешивается, — и он вспоминает ту ночь в покоях принца. Сердце бешено стучит, будто вырвется из груди. Ладони Тэхёна сжимают его крепче, тепло растекается по коже. Но когда Юнги опускает взгляд на их сплетённые пальцы, принц резко отпускает его, словно обжёгся. Словно лишь сейчас осознал, что держал его руки. Он отступает. Но пропасть между ними уже не кажется бездонной. — Всё в порядке. Юнги… — произносит он, тоже опуская королевский титул. Казалось бы, для Юнги, кого часто называют без титулов и кто сам предпочитает это, здесь нет ничего необычного. Но когда так обращается Тэхён — это иное. Сердце пропускает удар, жар растекается по груди, поднимаясь к щекам. Он торопливо опускает взгляд, пытаясь скрыть румянец. — Юнги, — повторяет Тэхён, и в его голосе слышится улыбка. Уголки губ Юнги непроизвольно дрогнули. — Я бы с радостью остался… Спасибо. Он не отвечает, лишь молча принимает протянутую руку принца, позволяя проводить себя к креслу. Помощь была излишней — всего пара шагов, — но теперь он снова рядом с Тэхёном. Не смог бы отказать ему даже в мелочи. Принц садится рядом в тишине. Стоило лишь протянуть руку — и пальцы коснулись бы его волос. Но Юнги не шевелится. Он продолжает смотреть, позволяет взгляду скользить по изгибу носа Тэхёна, нежной коже, теням, пляшущим на его лице. Каждый раз, глядя на принца, он не верит собственным глазам. Кто-то настолько прекрасный, настолько самоотверженный... Сердце Юнги сжимается, но на этот раз боль приглушена. Длинные тёмные волосы Тэхёна струятся по плечам, а у макушки собраны в аккуратный пучок, скреплённый золотым гребнем с тонкой гравировкой цветов. Юнги так хочется коснуться этих узоров, проследить за каждым изгибом лепестков. Его взгляд скользит по розоватым губам, останавливается на глазах — острых, как клинок, но теплеющих, когда они встречаются с его взором. Тишина между ними не тягостна. Напротив. Сейчас Юнги счастлив — даже боль в сердце растворяется под лучами улыбки Тэхёна. Здесь, в этом мгновении, он может вообразить, будто всё идеально.

-o-

Не всё сразу возвращается к тому, что Юнги прежде называл нормой. Лёгкая неловкость между ним и Тэхёном сохраняется — почти незаметная, но для Юнги, чуткого к таким вещам, она очевидна. Он не может игнорировать ту едва уловимую дистанцию, что всё ещё висит в воздухе. Но это первый шаг — и он верит, что всё наладится. Верит, потому что принц снова улыбается при их встречах, больше не избегает его. Медленно, но неуклонно они возвращаются к прежней «нормальности». Всё же Юнги по-прежнему проводит дни в одиночестве. Чимина он не видел уже несколько суток — ни намёка на колдуна, а вместе с ним пропал и Хосок. Советник, вероятно, не отходит от постели больного, поддерживая его в борьбе с недугом. Состояние Чимина не улучшается, и это тревожит всех. Все, кроме Тэхёна. Стоит лишь заговорить о Чимине — его плечи опускаются ниже, словно груз бессилия давит сильнее. Не то чтобы он был безразличен: он тоже навещает колдуна, но его долг лежит в ином русле. Он смирился, что не в силах помочь. Кто-то другой лучше справится с заботой о Чимине, а Тэхён и без того поглощён потоком соколиных донесений, летящих из всех уголков королевства. Даже тренировки с Сокджином, обычно отвлекающие от тревог, теперь недоступны. Тот взялся обучать оставшихся стражей замка. Юнги не в обиде — в конце концов, сражаться с ним совсем иное. В долгосрочной перспективе одних лишь их занятий было бы недостаточно. И это нормально. Пустота, оставленная Сокджином, вскоре заполнилась Тэхёном. С принцем всё иначе — их встречи реже, но он выводит его на заснеженные дворы, учит приёмам, о которых Юнги прежде лишь читал. Пусть это мелочи — но они согревают грудь, и на замёрзших губах Юнги расцветает улыбка, когда он ловит в глазах принца ту самую искру азарта, что считал угасшей. Юнги бросает взгляд в окно — земля уже укрыта хрупким саваном снега. Метель всё ещё кружится в неспешном танце, и тяжёлые снежинки, словно не желая торопиться, плавно опускаются с небес. Они зависают в воздухе, будто пытаясь продлить миг полёта, прежде чем коснуться земли. Снег не просто укутал всё вокруг — с его приходом воцарилась тишина. Звуки словно тонули в белизне: голоса, шаги, даже время. Дни стали короче и холоднее, пролетали мгновенно, но странно тянулись, словно застывшая капля смолы. Всё вокруг превратилось в монотонную череду одинаковых мгновений. Он всё чаще оказывается в западном крыле — в крошечной заброшенной комнате, ставшей его убежищем. Шаги эхом отдаются в пустых коридорах, но даже этот звук приглушён, будто доносящийся сквозь толщу воды. Мир вокруг словно обернули ватой. Повернув за угол, Юнги замирает. В конце коридора — дверь, ведущая во двор. Одна из створок распахнута, и леденящий ветер впивается в подол его плаща. В метре от него, на коленях, застыла чья-то фигура. Длинная алая ткань ниспадает на её гибкие плечи. Чёрные волосы убраны в изящную причёску, скреплённую золотыми шпильками. Наверняка холодно, несмотря на плотный наряд, но Джихё не дрожит. Она стоит на коленях, повёрнутая спиной к Юнги. Он медленно приближается, стараясь ступать бесшумно, но кажется, она не заметила бы его даже при громких шагах. Вся её внимательность устремлена на лист бумаги. Кисть скользит по нему с привычной лёгкостью — ей даже не нужно смотреть вниз. Взгляд девушки прикован к пейзажу за распахнутой дверью, к одной-единственной ветке вблизи. Та прогнулась под тяжестью снега, и сквозь искристую белизну проглядывают последние зелёные листья. Лишь когда тень Юнги падает на бумагу, Джихё вздрагивает. Пронзительный взгляд на мгновение останавливается на нём, а на её лице, до этого собранном в сосредоточенности, появляется недовольная складка. Она резко наклоняется вперёд, словно пытаясь прикрыть рисунок от чужих глаз. — Чего? — ядовито шипит она. Всего одно слово, но в нём столько жгучей кислоты, что кожа будто обжигается. Однако Юнги не моргнув переминается на ноге, будто не замечая яда в её голосе. — Я уже всё видел, — невозмутимо кивает он на прикрытый рукой рисунок, — Прятать бессмысленно. Джихё не удостаивает его ответом, лишь гневно фыркает, торопливо собирая кисти. От резкого движения зелёная краска брызгает на подол платья, впитываясь в алую ткань мрачным пятном. Она либо не замечает этого, либо не придаёт значения. Юнги склоняется ко второму. Прежде чем она успевает окончательно вырвать лист, он успевает рассмотреть рисунок ещё раз. Невесомые мазки кисти — лёгкие, но уверенные. Это не работа новичка. Хрупкое переплетение ветви, проступающее сквозь тяжесть снега, словно дышит холодом. Юнги едва сдерживает порыв коснуться бумаги — проверить, останется ли на кончиках пальцев ледяной отзвук этого пейзажа. — Прекрасно, — звучит его голос тише снегопада за окном, но от этого слова становятся только искреннее. — У тебя дар. И, возможно, именно эта искренность сбивает Джихё с толку, едва слова слетают с его губ. На мгновение её лицо озаряет улыбка, а обычно тусклые глаза вспыхивают, как угли на ветру, но уже в следующий миг всё исчезает. Словно и не было — черты вновь застывают в знакомой Юнги маске: сжатые губы, сверкающий взгляд. Безупречная резкость, отточенная годами. Она уже собрала свои вещи. Взгляд скользит мимо его лица, цепляясь за что-то на полу между ними. Юнги привык смотреть на неё свысока, но сейчас, когда она всё ещё стоит на коленях, разница в росте кажется неестественной. Почему она не поднимается? Ведь если встать, ей легко превратить его в тень своим величием. Но она не движется. — Всё равно это неважно, — её голос звучит ровно, но под гладью — трещина. Тело напряжено, будто готово рассыпаться от слов, глаза закрыты, словно она прячется не от него, а от самой себя. — Живопись — бесполезное занятие. Пустая трата времени. Он наклоняет голову, и в его голосе звучит вызов: — Тогда зачем ты это делаешь? Алые губы вновь издают презрительный звук, и наконец она поднимается. Даже теперь он ниже ростом, но когда её ледяной взгляд сталкивается с его глазами, Юнги будто уменьшается, растворяясь в тени её величия. Так же, как рядом с матерью — будто само существование Джихё подавляет его суть. — Тебе ещё что-то нужно, принц Юнги? Титул звучит из её уст, как плевок, каждый слог пропитан желчью. Его лицо каменеет — это их самый долгий разговор за всё время. И пусть он едва длился минуту, теперь ясно: даже этот хрупкий мостик рухнул. Вместо того чтобы настаивать на теме рисунка — её явной тайны, — он задаёт вопрос, что жёг язык все эти дни. — Ты боишься? — тихо спрашивает он, ловя, как её глаза на миг расширяются, прежде чем лицо искажает издевательская гримаса. — Боюсь? — Джихё судорожно смеётся, или, может, дрожь в губах — от чего-то иного. Юнги не может понять. — Чего именно? Он предполагал, что её, как и всех, гложет тревога о войне — что и у неё есть те, кого можно потерять. В прошлый раз Хосок не смог рассказать многое о её прошлом. Сведений о семье Джихё почти нет, но даже по крупицам Юнги уверен: её странное поведение коренится в страхе. Конечно, он не ждал честного ответа. Если за время наблюдений он чему-то научился, так это тому, что она сожжёт всё, лишь бы не выказать слабости. И раз её маска начала трескаться, причина должна быть весомой. Опасность для близких — самое логичное… и то, что он понимает лучше всего. — Твоя семья, — начинает он, следя за каждым её движением, — я слышал, они знатные северяне. Живут в регионе, где сейчас набирают рекрутов. — Голос Юнги звучит мягко, но настойчиво. — Ты беспокоишься о них? На этот раз Джихё действительно смеётся. Звук этот — пустой, будто эхо в заброшенном зале, — вырывается из её губ и растворяется в морозном воздухе. — Ты ничего не понимаешь. Моих родителей не призовут, а братьев или сестёр у меня нет. — Тогда почему... — Я ухожу, — она обрывает его, подчёркивая каждое слово. — И не намерена тратить время на пустые разговоры. Она уходит, не оглядываясь, но Юнги продолжает смотреть ей вслед. Алый силуэт платья, судорожно сжатые в пальцах кисти — даже её шаги, уже неслышные, будто отпечатались в воздухе. Когда эхо стихает, он поворачивается к распахнутой двери. Ветер резко вздымается, и ветвь, так старательно выписанная на рисунке, вздрагивает в реальности. Снег осыпается с последних зелёных листьев, а у него по спине пробегает холодная дрожь. Юнги вздыхает. Может, однажды он и разгадает тайну Джихё. Но сегодня — точно не тот день.

-o-

Замок поглотила тревога. Чимину становится хуже с каждым днём, а с границ всё чаще приходят вести о растянувшихся линиях фронта. Воины разделены на два отряда, сражающихся на разных направлениях. В такие мрачные времена Юнги старается заполнить каждую минуту делами — чтобы в мыслях не оставалось места страху. — Спасибо… — голос Чимина обрывается на каждом звуке, словно ржавый шепот. Юнги осторожно прижимает прохладный компресс к его пылающему челу, но тот морщится, пытаясь отвернуться. — Не подходи так близко… — кашель вырывается из груди хриплым спазмом, а на губах дрожит улыбка, прошитая болью. Юнги сжимает пустую ладонь и протягивает чашу с водой. — Не хочу, чтобы ты… тоже заболел. — Не заболею, — тихо отвечает он, взгляд скользит по мелкой дрожи, пробегающей по телу Чимина. Его тело мечется между жаром и холодом, будто зажато в тисках невидимого недуга. Сейчас он замёрз — мускулы судорожно подрагивают, из-под груды одеял торчит лишь бледное лицо, испачканное алым румянцем. Лихорадка бьёт всё сильнее: кожа влажная от пота, взгляд мутный, словно затянутый дымкой. Мутный и бесприютный. Юнги поправляется на плотном тюфяке, подтягивая колени к груди, и окидывает взором комнату. Окно сейчас наглухо закрыто, но её регулярно проветривают, впуская струи морозного воздуха — чтобы колдун мог дышать полной грудью. В углу потрескивает огонь, над пламенем раскачивается медный котёл. Запах отвара Юнги не узнаёт, но густой аромат трав уже заполнил пространство, обволакивая язык горьковатым привкусом. Это снадобье должно помочь Чимину — облегчить дыхание, вернуть силы. Лихорадка — не единственное, что тревожит всех. Его грудь сжало словно тисками, а кашель превратился в настоящую пытку. Порой Чимин не может отдышаться: хриплый, булькающий кашель вырывается из его потрескавшихся губ, пока слёзы не застилают глаза. Сегодня Хосок отправил его сюда сам — не смог ухаживать за Чимином, ибо был нужен рядом с Тэхёном. Юнги чувствует, как щёки вновь вспыхивают румянцем при мысли о принце. Возможно, это лишь от духоты в комнате… Да, наверняка так. Последние дни он учился обращаться к Тэхёну без титула. Сначала это казалось странным — позволять имени принца слетать с языка так непринуждённо. Это словно нарушало незримую границу. Но постепенно это стало естественным, как дыхание. И каждый раз, когда Тэхён зовёт его просто по имени, сердце Юнги замирает, будто останавливая время. Когда другие опускают его титул и зовут по имени, это не то же самое. Не то, потому что это не Тэхён, потому что они не смотрят на него так, как смотрит принц. Они отбрасывают формальности не из близости — а от презрения или потому, что он сам позволил. С Тэхёном всё иначе. Кажется, они сделали шаг навстречу. Возможно, даже ближе, чем были до того поцелуя, что разъединил их. Но Юнги клянётся: между ними осталась дистанция, непостижимая и тихая. Не та резкая пропасть, что возникла тогда, а что-то меньшее. Едва уловимое. Может, её и вовсе нет. Он не уверен, но чувствует: Тэхён приближается к нему иначе. Словно между ними теперь иная мера близости — необъяснимая, но неоспоримая. Она есть. Он это знает. — Всё в порядке? — усталый голос Чимина прерывает его мысли. Юнги вздрагивает, отрывая взгляд от кристаллов, мерцающих на потолке. Чимин выглядит чуть бодрее, но его болезненное состояние по-прежнему очевидно. — Да… — Юнги отвечает с опозданием, неосознанно проводя подушечками пальцев по серебряным узорам на своей трости. Холод металла успокаивает его всё ещё бешено бьющееся сердце. Даже в таком состоянии Чимин видит его насквозь. — Не беспокойся обо мне. — Не могу иначе, — коллун улыбается, прежде чем его веки смыкаются. На мгновение Юнги думает, что тот уснул или потерял сознание, но губы Чимина вновь шевелятся. Медленнее, тише, но слова гулко звучат в почти безмолвной комнате. Лишь бульканье отвара у огня нарушает тишину. — Принц тоже постоянно беспокоится о тебе. Юнги напрягается при упоминании Тэхёна — пульс снова учащается, и он резко отворачивается, пытаясь скрыть лицо от взгляда Чимина. Тот всё ещё не открывает глаз, но Юнги не хочет рисковать, выдавая румянец. Хотя Чимин, вероятно, чувствует его реакцию, как бы он ни маскировался. — Поэтому вы и держитесь на расстоянии всё это время, да? Юнги не отвечает. Вместо этого он сильнее впивается пальцами в трость, оставляя на коже мимолётные следы, которые исчезают в мгновение ока. Одеяло шуршит, но он упрямо отводит взгляд. Зубы впиваются в нежную плоть губы, и боль — крохотная, острая — отвлекает от мыслей. — Все видели, — тихо шепчет Чимин, и Юнги вздрагивает, когда тот высвобождает руку и касается его холодных пальцев раскалённым прикосновением. Это заставляет встретиться с знающим взглядом Чимина. — Но я слышал, дистанция снова сократилась? — До определённой степени, — его голос растворяется в шёпоте. После этого в комнате воцаряется тишина. Веки Чимина снова сомкнуты, дыхание выровнялось. Возможно, он действительно уснул. Юнги остаётся на месте, не зная, что делать. Его взгляд скользит по лицу колдуна: капли пота стекают по вискам, кожа алеет, полуоткрытые губы выпускают дрожащие струйки воздуха. Может, от жары, а может, от тяжёлого аромата трав, но в голове начинает кружиться. Вопрос, что жжёт язык уже давно, не даёт покоя. Неужели речь о нём? Он ли тот, кого Тэхён не должен выбирать? Юнги пытался загнать вглубь сознания подслушанный разговор Чимина и Хосока, но тщетно. Мысли всплывают вновь и вновь. Каждый раз, когда он перестаёт отвлекаться, чужие слова гудят в висках, крадут сон, просачиваются в грёзы и возникают в самые неподходящие моменты. Он хочет спросить — необходимость узнать, о ком говорил Чимин, жжёт грудь. Но одновременно… боится, что ответ сломает его. — Принц Юнги… — Слабый голос Чимина вновь вырывает его из раздумий. Не шевельнись губы, он бы поклялся, что колдун спит. Слова едва шелестят: — Будущее страшит. Но его не избежать. И снова… словно Чимин читает его мысли, словно знает, какой вопрос обжигает язык Юнги, оставляя горький привкус немоты. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. На коже должны оставаться полумесяцы ран, но Юнги не чувствует даже тупой боли. Зрение плывёт, а жгучие слёзы застилают взгляд, превращая сжатые кулаки перед ним в размытое пятно. — Всю жизнь мне являются сны, но и сейчас порой я не могу смириться с тем, что вижу. — Должно быть, речь об этом. Юнги резко вдыхает, сердце колотится в ожидании слов Чимина. — Мне стоило бы знать лучше. Мне стоило бы благодарить судьбу за шанс заглянуть в грядущее… Но это скорее проклятие, если честно. Проклятие? Юнги понимал, почему дар Чимина можно было принять за благословение — он и сам когда-то так считал. Но чем дольше он размышлял, тем яснее осознавал: это проклятие. Муки предвидения — знать, что грядёт, но не мочь ничего изменить. Страшно даже представить, какая ноша лежит на плечах колдуна. Юнги не забыл, как голос Чимина разорвал ему сердце в тот день, когда тот, сломленный, признался Хосоку: между ними нет будущего. Как жить, зная, что никогда не обретёшь счастья с любимым? Видеть нежеланное будущее снова и снова? — Ты уверен, что определил своё место в грядущем, — голос Чимина звучит серьёзно, выбивая воздух из лёгких Юнги, который не в силах отвести взгляд, — но ничто не предрешено. Обещаешь мне кое-что? Одеяло шуршит, и рука колдуна медленно приближается к его ладони, почти касаясь кожи. — Прими то, что дарует судьба. Не беги от будущего, — шепчет Чимин, и в тишине эти слова звучат как заклинание. Их руки соприкасаются — и словно искра пробегает по всему телу Юнги. Белая, ослепительная молния рвётся по венам, взрываясь за веками. Рука Чимина сжимает его ладонь с такой силой, что Юнги задыхается. Образ колдуна перед ним распадается на краях, плывёт, расплывается, пока он уже не видит ничего, кроме перемены. Всё словно обрывки кошмара, который пытаешься вспомнить на пороге пробуждения. Образы мелькают — темнее, быстрее. Снег. Всё тот же снег, и замок, знакомый до боли. Свет — пламя ли это? Юнги не уверен, но дрожащие отсветы танцуют над двором, как языки огня, озаряя белизну кровавым отсветом. Видение длится мгновение — словно сквозь толщу мутной воды. Пугающе, невыносимо. Сердце Юнги замирает, когда он узнаёт себя: он стоит на коленях во дворе, кровь алеет на бледной коже. Перед ним — Тэхён, чьи черты расплываются, но он знает, что это он. Лицо принца искажено мукой, а рядом — другой силуэт. Юнги пытается разглядеть его, но образы обрываются. Он возвращается. В комнату Чимина, где перед ним — лицо колдуна, исчерченное тревогой. Его рука дрожит в захвате Чимина, сердце бьётся, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. — Не позволяй этому будущему свершиться, — шепчет Чимин, и в шёпоте звучит мольба. — Даже если всё внутри тебя кричит «нет»… не беги от судьбы. -o- Слова Чимина пугали его. Не то чтобы они звучали откровенно угрожающе, но они не покидали его сознание, навязчиво повторяясь в такт каждому шагу. И это было ещё не всё... Тот миг, когда он коснулся руки Чимина, словно распахнул дверь в будущее — теперь, стоило Юнги закрыть глаза, перед ним вновь возникала та сцена. Это не было похоже на сон, тающий с каждым вздохом. Видение оставалось, напротив, становясь всё чётче и детальнее. Оно разворачивалось перед ним с пугающей реальностью: он словно ощущал ледяное дыхание зимы, чувствовал, как снежинки тают на кончике носа, вдыхал едкий дым, смешанный с запахом гари. Во дворе, озарённом тревожным светом пламени, огонь танцевал, отбрасывая на кожу дрожащие тени, — и этот образ врезался в память, как раскалённое клеймо. Он видит себя там, на коленях, в сине-золотых одеждах, с кровью на лице и слезами в глазах. Видит, как дрожит на земле, искажая черты ужасом. Видение исчезает с морганием, но возвращается вновь, преследуя как наваждение. Леденящий душу — не его собственный образ. Нет. Пугает лицо Тэхёна. Детали проступают чётче с каждым разом, но тень всё скрывает один глаз — будто в нём таится иная эмоция, что-то, чего Юнги не должен увидеть. Мысль не отпускает. Будущее, которое Чимин хочет предотвратить. Или лишь одно из множества. Видение, которое должно остаться лишь видением — не став судьбой. Не став неизбежным. Юнги вздыхает, крепче сжимая ручку чайника, и направляется к покоям Тэхёна. День уже клонится к закату, небо темнеет, но принца никто не видел за пределами комнаты. Даже Чимин, едва оправившись, начал выходить на короткие прогулки и ужинать в общем зале. Но теперь, когда колдун вернулся, Тэхён словно растворился в тени. Весь день его не покидало тревожное чувство. Легкое беспокойство. И это, должно быть, было написано у него на лице, потому что Хосок вскоре отвел его в сторону. На лице Хосока читалось волнение, когда он объяснил, что ранним утром, с первыми лучами света, во двор прилетел еще один почтовый ястреб с посланием. Оно так расстроило принца, что тот заперся в своей комнате. Принц отказался говорить кому-либо, что было написано на том клочке бумаги, но Хосок, бывший рядом в тот момент, рассказал Юнги, что лицо принца побелело, едва он прочел краткие строки. Не проронив ни слова, принц сунул записку в карман и приказал всем оставить его в покое на весь день. С тех пор его больше никто не видел. Юнги и сам не понимает, зачем сейчас направляется к покоям принца. Потому что хочет узнать, что случилось? Возможно, отчасти. Утешить принца? Безусловно. Но с каждым шагом тяжелый ком в животе растет, а тревога, словно цепкие плети, опутывает ноги, замедляя шаги, будто пытаясь приковать к земле. Он не хочет, чтобы его прогнали. Если он дойдет до двери — не хочет, чтобы его снова отвергли. Но Юнги слишком хорошо осознает: это может случиться. Более того, скорее всего, так и будет. Даже если они снова стали ближе — с какой стати принц станет делать для него исключение? Разве Юнги — кто-то особенный? Когда-то он верил, что да. Теперь — нет. И всё же, подойдя к двери, он не останавливается. Робко поднимает руку с тростью, замирая перед стуком. Сердце колотится в горле, тревога пульсирует под кожей, будто живая. — Тэхён? Дни, когда обращаться к принцу без титула казалось странным, ещё не остались в прошлом, но сейчас Юнги просто не мог заставить себя произнести «ваше высочество». Ему не нужен был принц, обязанный быть опорой королевства, или человек, чьё совершенство не допускает и тени слабости. Сейчас он хотел говорить только с Тэхёном. Письмо, должно быть, сильно его потрясло, и Юнги не мог отогнать желание убедиться, что с принцем всё в порядке. Или хотя бы дать понять, что он не один. Тревога, тяжёлым камнем лежавшая в животе, сдавливала грудь, мешая дышать. — Тэхён? Он повторил имя, снова постучав в дверь чуть громче, но всё так же осторожно. На этот раз даже тени неловкости не осталось — будто обращаться к тому, кто всегда казался недосягаемым, по имени стало... естественно. Возможно, Юнги просто хочет показать ему, что сейчас видит в нём не только принца. В этот момент это — Тэхён. Тот самый Тэхён, что привёл его в горы купаться под звёздами, что восторженно слушал шум моря в раковине. Тот, что сжимал его руку так крепко, будто боялся отпустить, чья улыбка ослепляла ярче солнечного света. Просто Тэхён. Отказаться от формальностей — казалось бы, мелочь. Но этого достаточно, чтобы принц понял: пропасть, обязанная лежать между ними, исчезла. Хотя бы на миг. Может, Юнги надеется, что, называя принца по имени, он преодолеет новую дистанцию — ту, что возникла после того поцелуя. Что сам факт, что он пришёл сюда по собственной воле, станет мостом. Ведь он хочет быть рядом с принцем — неважно, на каких условиях. Но, возможно, принц вовсе не хочет, чтобы он был рядом. Тишина за дверью заставила его закусить нижнюю губу до боли. Может, принц вышел? Или его там вовсе нет? Или… он просто не желает никого видеть. Юнги не понимал, что за послание могло так сокрушить принца, но отчаянно хотел помочь — даже если для этого придётся нарушить все правила. Но что, если его помощь нежеланна? Он уже готов был отступить — с тяжестью, сковывавшей живот, и острой болью, синхронной ударам сердца, — когда дверь внезапно щёлкнула. Приоткрылась на едва заметный просвет. Ни слова, ни вздоха — лишь безмолвное приглашение, которое Юнги принял как знак. Сжав в ладони ручку керамического чайника так, что костяшки побелели, он толкнул дверь плечом, впуская в комнату полоску света. — Я принёс чай, — прозвучало тише шепота, но громче грома в этой тяжелой, густой тишине. Тэхён уже не стоял у порога — он сидел на плетёной циновке у выхода на балкон, отвернувшись к полумраку, словно пытаясь слиться с тенями. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, будто даже это простое движение требовало нечеловеческих усилий. Тёмные тени под глазами, бледная, почти прозрачная кожа, волосы, спутанные в беспорядочные пряди, спадавшие на спину. Даже шелковый халат был накинут кое-как, словно после долгой ночи борьбы с бессонницей. Юнги промолчал. Молча подошёл, попытался поставить чайник на пол рядом с принцем. Когда тот закачался, едва не опрокинувшись, Тэхён поспешно принял его из рук. Снова улыбнулся — натянуто, как маска. Обычно его улыбки заставляли сердце Юнги трепетать, но сейчас лишь сдавило грудь ледяным кольцом. — Спасибо… Слова сорвались с губ Тэхёна хриплым шёпотом. Он так и не поднял взгляд, но Юнги, стоявший вплотную, разглядел красноту вокруг слегка припухших век. Он плакал. Тишина висела в воздухе тяжелым грузом. Юнги беспокойно переминался с ноги на ногу, глядя на принца, который по-прежнему крепко сжимал чайник обеими руками, словно пытаясь согреть ладони. Он хотел попросить Тэхёна остаться, спросить, что случилось, всё ли в порядке… Но — имел ли он право задавать такие вопросы? После всего, что между ними произошло, он считал себя близким к принцу. Но тема явно была болезненной. Юнги не хотел давить на Тэхёна, сказать лишнее и быть изгнанным. Дистанция между ними только начала сокращаться — потерять это снова он не мог. — Ты… останешься ненадолго? Вопрос Тэхёна застал его врасплох — такой тихий, что Юнги едва расслышал. Невольно его губы дрогнули в слабой улыбке. — Могу, — шепчет он, опускаясь на пол. Подгибая ноги, подавляет сдавленный стон — острая боль пронзает бедро, когда левая нога сгибается слишком сильно. На миг его лицо искажает гримаса, которую он не в силах скрыть. Он чувствует на себе взгляд Тэхёна. Пристальный, невыносимо тяжёлый, будто прожигающий кожу даже сквозь слои одежды. Но стоит Юнги поднять глаза — принц уже смотрит в сторону, словно и не следил за ним вовсе. Тишина снова висит между ними, но теперь она иная — не давит, почти успокаивает. Или должна бы. Юнги продолжает красть робкие взгляды, прикусывая щёку изнутри, чтобы не выплеснуть вопросы, что жгут язык. Раньше, до того поцелуя, он бы спросил без колебаний. Тогда ещё верил, что имеет право быть так близко. Вспомнил их разговор у озера — лёгкость, с которой слова лились между ними. Как ценил то, что принц доверился ему. Ту ночь, когда Тэхён заснул у него на руках, измученный слезами. Всё это казалось теперь таким далёким, будто случилось в другой жизни. Раньше он мог без колебаний спросить принца, всё ли в порядке. Но те времена канули — сколько бы они ни сближались вновь, между ними всегда оставалась та самая щель. Невидимая трещина, которую Тэхён провёл меж них той ночью, назвав поцелуй ошибкой. Больше всего ранило даже не это. Юнги понимал, почему это могло быть ошибкой. Принимал доводы. Но та щель… Именно она жгла сильнее всего. Потому что часть его верила — глупо, наивно — что он особенный. Что уже стал им. А может, и нет. Когда он поднял взгляд, принц протягивал ему свою чашку. Юнги замер, следя, как пар клубится над тёмной поверхностью чая. Отказаться — значило оскорбить. Медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, он принял чашку, поднёс к губам. Напиток обжёг язык; он сделал крошечный глоток, едва смочив губы, и вернул её. Позволил чаю застыть во рту, прежде чем проглотить — горьким, как невысказанные слова. Тепло быстро разлилось по груди, пробежалось до живота и кончиков пальцев. Тэхён всё так же не встречал его взгляд, но его тихий голос снова заполнил узкое пространство между ними: — Могу я попросить об одолжении? Юнги сглотнул, вцепившись пальцами в складки халата. В голосе принца, когда он заговорил снова, звучала ещё большая измотанность: — Ты… помнишь, у озера ты заплетал мне волосы. Сделаешь это снова? Он пристально смотрел на чашку в своих дрожащих пальцах. — Не обязан, конечно, но я… — Сделаю. Юнги перебил его резко, почти торопливо. Сердце колотилось чаще, пока он пододвигался по полу, игнорируя ноющую боль в ноге. Устроившись за спиной Тэхёна, он приподнялся на коленях — теперь его рост позволял смотреть сверху на ссутулившуюся фигуру принца. Тэхён легко откинул голову назад — будто между ними не стояло месяцев неловкости. Его глаза закрылись, плечи расслабились, как только пальцы Юнги вплелись в первую прядь. Он не начал заплетать сразу, сначала медленно, почти нежно распутывал мелкие узелки, образовавшиеся в шелковистых волосах принца. Он едва заметно улыбнулся, сидя так близко, что чувствовал лёгкий аромат лаванды — её всегда добавляли в воду для ванн принца. Он смешивался с чем-то неуловимо Тэхёновским — горьковатым, как хвойный ветер в горах. Говорят, сам Юнги пахнет морем; выходит, они — противоположные стихии. Тепло разливалось по телу, пока пальцы Юнги плели косу. Движения были автоматическими, мышечная память, а взгляд скользил по лицу Тэхёна. С этого ракурса видно лишь часть профиля, но выражение смягчилось: принц откинул голову, губы слегка приоткрыты, будто ловя каждое прикосновение. — Хосок тебя прислал? — спросил Тэхён после паузы. Руки Юнги замерли на миг, но тут же продолжили работу. — Он только рассказал про ястреба. Принц промолчал, лишь тихо вздохнул, снова расслабляясь. Отсутствие отказа вдохновило Юнги, и вопрос вырвался сам: — Всё в порядке? Напряжение вернулось — осело на плечах, застыло в чертах лица, и Юнги мгновенно пожалел о сказанном. Надо было молчать. Чувство вины сжало горло, когда он впился зубами в внутреннюю сторону щеки, так сильно, что во рту появился привкус крови. Пальцы дрожали, пока он заканчивал заплетать косу. Не смея вернуться на прежнее место, остался сидеть сзади, уставившись в пол и беспомощно теребя складки халата на коленях. Тишина снова стала густой, тяжёлой — и это была его вина. Иногда лучше просто молчать. Он уже собирался пробормотать извинения и уйти, когда Тэхён повернулся. Их колени теперь соприкасались. Сердце Юнги колотилось где-то в горле, пока он смотрел в глаза принца, полные боли. — Отец… — голос Тэхёна дрогнул, — …его возвращают. — Он… — Ранен, — прошептал Тэхён, — В письме мало подробностей. Но Намджуна и Чонгука тоже отправляют обратно. Сердце Юнги провалилось. Тревога поползла по жилам, сжимая каждую клетку. Он мало знал других консортов, но те всегда были добры к нему. — Они тоже ранены? — спросил осторожно. Возможно, он даже не хочет слышать ответ. Зачем ещё их возвращать, если они не ранены? Его мысли сразу же переносятся к Сокджину и найденной в его комнате картине. Если с Чонгуком что-то случилось… — Насколько я знаю, не серьёзно, — голос Тэхёна прерывает его панические мысли. Юнги вздыхает с облегчением, но фраза «не серьёзно» всё равно оставляет горький осадок. — Но я боюсь не этого, — продолжает принц. Слова пропитаны болью, будто режут его язык в момент произнесения. — Если их тоже возвращают… значит, раны отца… — Тэхён замолкает, а Юнги терпеливо ждёт, стиснув пальцы, — …значит, собирают консортов, чтобы я выбрал одного до коронации. — Но твой отец всё ещё король — зачем тебе выбирать так рано? — Юнги не понимает. Даже если отец ранен, это не значит, что он должен отречься от трона. Разве что… — Их возвращают в рамках подготовки к его смерти. Тишина после этих слов пронзила душу Юнги как лезвие. Он резко вдохнул. Письму не нужны были подробности — сам факт возвращения консортов говорил о состоянии короля достаточно. — Если он умрёт от ран, меня немедленно женят и коронуют, чтобы у народа был правитель. Юнги не находит слов. Словно язык прилип к гортани, а взгляд прикован к дрожащим рукам, расплывающимся перед глазами. Зачем он верил… Во что? Что до свадьбы Тэхёна остались годы? Глупо. Он снова позволил себе наивность. — Это страховка на случай худшего, — продолжает Тэхён. Он резким движением вытирает глаза, опуская голову, скрывая лицо от Юнги. Но, честно говоря, Юнги сейчас не до этого. Куда важнее, чтобы Тэхён не заметил, что творится у него на душе. — Если бы раны были смертельными, об этом бы прямо написали. Но даже не смертельные травмы могут привести к концу, если что-то пойдёт не так. Проблема в том, что я не знаю. Никто не знает, что будет. Он может выжить, и мне не придётся брать власть… но мы в неведении… Юнги впивается ногтями в ладони, чтобы боль заглушила жжение в глазах. Говорит глухо, слова звучат пусто: — Значит, есть надежда, что он выживет… — Конечно, — Тэхён вздыхает. Поднимает лицо — слёзы поблёскивают на ресницах. Сердце Юнги сжимается; он едва сдерживается, чтобы не стереть ладонью ту единственную слезу, что скатилась по щеке принца. Пальцы предательски дёргаются, жаждая прикоснуться. — Но теперь я чувствую это иначе… Давление ответственности. Знание, что однажды придётся сделать выбор, который изменит всё. Слова Чимина снова зазвучали в голове Юнги. Сделать выбор. Правильный выбор. “Кого бы принц ни выбрал… Надеюсь, он помнит о своём долге. О королевстве, которому нужны надёжные правители.”— так говорил Чимин. Надёжные правители. Тэхён, безусловно, один из них. Но и тот, кого он изберёт, должен соответствовать. Все они это знают. — Я уверен, ты примешь верное решение, — прошептал Юнги, взгляд прикован к полумесяцам, вдавленным ногтями в ладони. — Это твой долг. Ты выберешь так, как велят интересы королевства. Тэхён издал пустой, безжизненный смешок. Звук эхом раскатился по тишине комнаты, сливаясь с прерывистым стуком сердца Юнги. Когда он поднял глаза, то встретил взгляд принца. Тэхён склонил голову набок, медленные слёзы катились по щекам, а его глаза, казалось, смотрели Юнги прямо в душу. — Возможно, я не хочу делать выбор, руководствуясь лишь долгом. Юнги сглотнул. Слова принца почему-то сдавили сердце свинцовой тяжестью. Не столько их смысл, сколько тон — будто за ними пряталось что-то, что Юнги должен был понять, но не мог. — Что ты имеешь в виду? — «Как велят интересы королевства», — Тэхён повторил его фразу, резко встряхнув головой. — Но им всё равно придётся принять любого, кого я выберу. — …Полагаю, — Юнги подбирал слова с осторожностью, боясь сорваться на что-то непоправимое. — Но выбор всё равно бывает верными… и ошибочным. Тэхён цокнул языком — и вдруг его палец коснулся подбородка Юнги, лёгким движением заставив поднять взгляд. Сердце забилось так, что звенело в висках. — Юнги, — голос принца звучал твёрдо, и от того, как он произнёс его имя, в животе Юнги ёкнуло. — Я думаю, выбор бывает лишь безопасным… и отчаянным. Я знаю, что должен играть по правилам. Но всегда выбирал отчаянное. И теперь… не уверен, что смогу остановиться.

-o-

Свежий снег хрустел под ногами — непривычное ощущение. Особенно для Юнги: удержать равновесие на рыхлой земле было сложнее. Под белоснежной пеленой порой скрывался лёд, и это грозило настоящей бедой. Одно неверное движение — и падение, а для него, с его шаткой походкой, это могло обернуться травмой. Без трости он чувствовал себя уязвимым, будто лишился части опоры. Но за спиной стоял Тэхён — близко, так близко, что Юнги ощущал легкое давление его груди сквозь слои одежды. Тепло не проникало через ткань, зато само присутствие принца было якорем. Впереди, среди бескрайней белизны, чётко выделялась ярко-синяя мишень. Юнги прищурился. Белый. Белый. Белый. Кругом — лишь снег, поглотивший краски мира. Он сжал рукоять лука ещё крепче. — Не тяни рукой, — голос Тэхёна прозвучал прямо у его уха, и Юнги слегка напрягся. Казалось, с тех пор как принц рассказал ему об отце, тот стал чаще нарушать личные границы. Эмоциональная дистанция между ними оставалась, но физическая? То рука, небрежно брошенная на плечо, то мимолётное касание пальцев, то намеренный толчок плечом. А в такие моменты Тэхён стоял так близко, будто боялся, что Юнги упадёт, — под этим предлогом он сокращал расстояние до предела. — Спина, — ладонь принца упёрлась между лопаток, заставив его выпрямиться. — Сила — в спине. Юнги глубоко вдохнул, оттянул тетиву, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Удержать равновесие было сложно — ещё сложнее без руки Тэхёна, твёрдо лежащей на его плече. Но он справился. Стрела сорвалась с тетивы и вонзилась в снег в сантиметре от синей мишени. Юнги даже не моргнул — ему было плевать на меткость. На его губах расцвела улыбка, когда он поднял взгляд на Тэхёна. Принц стоял так близко, что тёплое облачко его дыхания танцевало на коже Юнги, заставляя её вспыхнуть румянцем. Спасибо морозу, — подумал он, списывая красноту щёк на колючий холод вокруг. Взгляд Юнги скользнул к губам Тэхёна, мягко изогнутым в полуулыбке. Ещё мгновение — и он сорвался бы сказать то, о чём потом пожалел… Но внезапный грохот разорвал тишину. Это били в огромный гонг у ворот — звук, глухой и властный, прокатился по замку, достигнув даже их уединённого уголка. Взгляды Юнги и Тэхёна встретились — оба поняли, что значит этот звук. Король вернулся. Юнги бросил лук, торопливо хватая трость. Глаза Тэхёна расширились, в них мелькнуло что-то болезненное, почти отчаянное. Затем принц резко подхватил его под руку, приподняв, и они зашагали так быстро, как только мог Юнги. Снег проваливался под ногами. Лёгкие горели, ледяной воздух обжигал грудь, а Юнги из последних сил цеплялся за Тэхёна, едва поспевая. Он был благодарен — видел же, как дрогнуло лицо принца при звуке гонга. Тэхён рвался бежать, лететь к отцу, но вместо этого нёс его, замедляя свой порыв. Юнги и не ждал бы иного — будь он на месте Тэхёна, бросил бы всё ради отца. Но Тэхён сдерживал себя, двигаясь в ритме Юнги, даже если слегка подталкивал его быстрее, чем тот смог бы сам. Это не имело значения. Бежать пришлось недолго. Двор постепенно заполнялся людьми, вышедшими из замка на грохот гонга. Все смотрели, как через массивные деревянные ворота въезжала небольшая группа воинов. Юнги, наконец оторвавшись от Тэхёна на краю двора, тяжело дышал, сердце бешено колотилось, пока он всматривался в лица возвращающихся, ища знакомые черты. Двери дворца распахнулись с треском. Сокджин выбежал наружу — в одном толстом халате, без плаща, без всего, что спасло бы от ледяного ветра. Его лицо было бледным, взгляд — отчаянным, когда он бросился к группе воинов. В центре стояли две крупные лошади, впряжённые в деревянную повозку. Когда взгляд Юнги упал на неё, он наконец увидел то самое знакомое лицо. Среди всех выделяется Чонгук: щека в синяках, доспехи в засохшей крови, волосы грязные, с льдинками в спутанных прядях. Он едва не падает, спеша слезть с повозки. Даже издали Юнги замечает толстую повязку на его бедре, уже проступившую кровью. Никто не обращает внимания, как Чонгук и Сокджин бросаются друг к другу, сжимаясь в объятиях, которые, кажется, никогда не закончатся. Никто не слышит тихих рыданий, вырывающихся из груди консортов, — все взгляды прикованы не к ним. Из повозки выходит Намджун. Юнги на миг ловит его взгляд, замечая, как тот слезает, крепко прижимая руку к боку. Внезапно чья-то ладонь хватает его за плечо. Обернувшись, он сталкивается лицом к лицу с Чимином. Колдун, всё ещё слабый после лихорадки, кутается в тяжёлые шубы. Его щёки горят румянцем, а тело дрожит от холода и слабости. Чимин шатается, цепляясь за плечи Юнги и Хосока, чтобы удержаться на ногах. Весь двор замер, когда воины расступились, давая дорогу Тэхёну, медленно идущему к повозке. Остальные осторожно придвинулись ближе, жаждущие увидеть происходящее. Лошади медленно подтянули повозку к лестнице, ведущей в замок, и Юнги наконец разглядел её содержимое. Если бы он не знал, что внутри лежит человек, то принял бы это за груду одеял. Но он различил бледные очертания лица, похожего на восковую маску: пепельная кожа, закрытые веки, потрескавшиеся губы. Тело короля было полностью укутано, защищая его от снега и лютого холода. Единственное, что выдавало жизнь, — едва заметное дрожание губ с каждым хриплым вдохом. Словно даже дышать ему приходилось через нечеловеческие усилия. Он сжал кулак у бедра, взгляд метнулся к Тэхёну, опустившемуся на колени рядом с безжизненным телом отца. Дрожащие пальцы принца потянулись к лицу короля, замершему в мертвенной бледности. Юнги не мог даже предположить, какие мысли терзали принца сейчас. — Немедленно перенесите его внутрь! Голос Чимина прозвучал неожиданно — Юнги даже не заметил, как колдун отошёл от него. — Сначала нужно согреть его, прежде чем я смогу осмотреть. Его слова всё ещё хрипели, будто ржавый механизм — лихорадка отступила, но не отпустила до конца. И всё же Чимин уже брал контроль, как всегда: уверенно, почти резко. Кто, как не он, справится лучше? Стражи поспешили перенести короля внутрь, и большинство людей последовало за ними. Юнги остаётся позади. Его внимание приковано к Тэхёну, который всё ещё не отошёл от повозки. Принц застыл, уставившись на пустое место, где секунду назад лежал отец. Юнги медленно подходит к нему. — Тэхён… — он произносит шёпотом, но принц не отводит взгляда от снега. — Тэхён — давай зайдём внутрь, а? Ответа нет. Тогда Юнги осторожно протягивает руку и обхватывает ледяную ладонь Тэхёна своей. Принц не сопротивляется мягкому усилию, лишь покорно следует за Юнги внутрь. И не отпускает его руку.