Verdigris

      После такого, мало сказать «провального», завершения дня, он плохо спал. Беспокойство и неопределенность сжирали изнутри, выводя наружу всю нервозность. Весь последующий день Драко был не в духе, все время возвращаясь в памяти к неудавшемуся разговору. Загруженность на работе больше не спасала, скорее имела обратный эффект. Уставшее тело и разум сигналили всеми возможными способами: так дальше продолжаться не могло. Головная боль и боль в правом запястье добавляли в гремучий коктейль злости и неудовлетворенности еще и гадкое чувство потери контроля. Именно последнее и держало крепко, отчего Драко ощущал себя оборотнем посаженным на цепь. Коллеги сторонились сильнее и очевиднее обычного, осторожничая. Он был зол и похоже у него не осталось сил даже на поддержание внешней маски отрешонности или незаинтересованности.       После полудня вектор его раздражительности сменился. На встрече с Министром Магии, где Драко должен был присутствовать, он острее ощутил раздражающее снисхождение, после того как высказал сомнения касаемо поправки для нового закона о применении магии. Он высказался по делу конечно, но сути это ни для кого не меняло. «Бывший пожиратель смерти» — этот ярлык казалось навечно теперь выгравирован у него на лбу и плевать сколько раз он доказывал свою верность, полезность. Скольких бы Поттеров и Уизли он не спас во время войны, прощение и доверие все равно не распространялось на таких как он. Его амбициям уже который год не давали выхода. Несмотря ни на что, не признавали. И осознание того, что никогда ему не прыгнуть выше головы, раздирала не хуже огнедышащего дракона.       Остаток вечера он просидел в своем кабинете, зарывшись в бумаги, не желая никого видеть. Но порядок вещей имел собственное чувство юмора.       — Малфой.       Голос прозвучал неожиданно резко, будто в кабинет впустили порыв холодного ветра. Рон Уизли стоял на пороге, не торопясь заходить внутрь. Как обычно непонятно во что одет, с недельной щетиной и неопрятной стрижкой. Полная противоположность Драко, словно очередная насмешка над ним.       Глаза Уизли бегло скользнули по стенам, заваленным папками, по письменному столу — безупречно чистому, за исключением двух перьев, газеты и чашки ещё тёплого чая. И, наконец, — на самого Драко.       Драко не поднялся. Он даже не оторвал взгляда от строки в свитке. Только через пару секунд, будто нехотя, посмотрел поверх документа и неторопливо произнёс:       — Уизли.       Голос был холодным, но в нём слышалась вежливость — натянутая, как шелк перед разрывом.       — Гермиона родила, — проговорил Рон, все же входя в кабинет и закрывая за собой дверь. Его голос был чуть глуше теперь, но не менее прямым. — Месяц назад.       — Да. Я в курсе. — Драко откинулся в кресле, положив ладони на подлокотники. Его движения не были расслабленными. Во всей этой позе скрывалось что-то хищное. Сейчас он ненавидел Уизли до того неистово, что готов был убить. Буквально… Но все же смог собраться и продолжить: — Я отправил цветы. И записку.       Рон чуть приподнял брови.       — Странно, что Гермиона мне об этом не сказала…       Улыбка у Драко не появилась, но уголки рта едва заметно дрогнули. Эта мелочь грела, разбавляла череду неудач, приключившихся с ним недавно.       Повисла пауза. Звук стрелок магических часов на стене стал особенно отчётливым.       —Мы устраиваем небольшую встречу перед Рождеством, — наконец нехотя выдохнул Рон. — В нашем доме рядом с Бёрроу. В воскресенье. Только близкие…       — С трепетом приглашаешь меня на семейное сборище? — Уголок губ Драко дернулся, когда он перебил Рона. Почти насмешка.       — Ты тоже приглашен. — Продолжил тот как ни в чем ни бывало, решив не реагировать на заданный с явной издевкой вопрос.       — Я польщен.       Рон не уточнил, кто именно его пригласил: Гермиона — или он сам. Хотя, судя по напряжению в плечах рыжеволосого визитера, все было далеко не так просто.       — Не преувеличивай. Это ее идея, не моя. Я был против, — резко обрезал Рон. — И должен тебе напомнить — ты не входишь в круг близких мне людей!       Так значит это была затея Гермионы, пригласить его. День начинал обретать утерянные со вчера краски. Уровень самообладания Драко почти восстановился, от столь приятных новостей.       Он взял со стола свиток и начал складывать его, не отрывая взгляда от Рона.       — Удивительно, что ты еще не попытался ткнуть в меня палочкой, учитывая уровень твоего недовольства ее решением.       — О, поверь, я задумывался об этом много раз. — Голос Рона был ровным. Слишком ровным. Драко знал что внутри он кипел. — И если решишь явиться — веди себя… как положено.       — Как любезный гость? Или как человек, который вас всех однажды вытащил? — Драко произнёс это спокойно. Но под словами слышался лёд.       — Я до сих пор не понимаю, зачем ты это сделал. — Глаза Рона сузились. — И не думаю, что ты сам до конца понимаешь.       Молчание. В нём была правда. Но Драко продолжал молчать. Потому что сказать — значило бы признать. А признать — значит потерять то немногое, что ещё можно было назвать контролем. Драко посмотрел прямо ему в глаза. Пристально. Без улыбки.       — Может, я просто устал. Видеть, как кого-то мучают. Даже если этот кто-то — ты.       — Лжец.       Это прозвучало не громко, но разрезало воздух.       — Не пытайся притворяться, что ты решил сменить сторону из-за бесчеловечности Волдеморта. Все дело в Гермионе, — Он выделил ее имя. Четко. Осторожно. Как будто проверял реакцию.       Молчание. На этот раз — тяжелее предыдущего.       — Ты ревнуешь, Уизли? — Его слова вышли сухими. Без эмоций. Почти как диагноз.       — Я тебе не доверяю, Малфой. И Гарри тоже. — добавил Рон, словно мнение Поттера хоть когда-то что-то значило для Драко. — Но Гермиона… Она думает, что ты изменился. — Рон развернулся, не желая больше оставаться в этом кабинете ни на секунду. Уже на пороге добавил: — Приходи. Или нет. Лично мне — все равно.       Дверь, только что захлопнувшаяся за Уизли, будто отсекла остатки воздуха в кабинете. Драко остался сидеть. Не шелохнувшись. На его лице все еще невозможно было ничего прочесть. Но пальцы сжались сильнее, чем требовалось, чтобы удержать сложенный свиток. В тишине звучал только слабый стук сердца и неотступный голос Уизли: «Она думает, что ты изменился…»       Он уставился в свиток, но взгляд его стекал мимо строк — сквозь бумагу, стол, стены. Одной только фразой его окунуло в самое болезненное воспоминание из всех, которое возвращалось вновь и вновь, как боль, ненашедшая выхода.       Вечер в Лондоне. Холодный ветер с Темзы, запах мокрого асфальта и шум далеких машин. Все раздражало Драко. Все, кроме нее.       Это было вскоре после войны. Гермиона только вернулась — то ли из Австралии, то ли из Румынии. Он точно не помнил. В памяти его не осталась дата, лишь теплота не по-осеннему теплого вечера.       Они гуляли по набережной Темзы — среди магглов, которых он еще совсем недавно презирал всем своим существом. Гермиона говорила, что соскучилась по шуму большого города, по ветру, по запаху выпивки из местных пабов.       Она шла рядом, кутаясь в пальто, с капюшоном, почти скрывающим ее лицо. Улыбалась чему-то своему, ветер трепал волосы, сбивая их ей в лицо, смеясь.       — Неужели тебе все еще не нравится здесь? — спросила она, глядя на него с интересом.       — Нет, просто я все еще не понимаю, зачем кому-то жить среди магглов по собственной воле, — буркнул он.       — Ты неисправим, — усмехнулась Гермиона. — Я конечно не хотела тебе этого говорить, но шапку ты надел задом наперед.       Они остановились посреди тротуара, и она протянула руки, чтобы поправить. Прикосновение было мимолётным, но Драко замер. Её пальцы скользнули по его шее, замерли на мгновение. Наверное, он не смог скрыть свой горящий обожанием взгляд, потому что Гермиона быстро отступила, а затем добавила, сменив фокус внимания:       — Удивительно, что ты согласился на прогулку здесь, — сказала она, чуть улыбнувшись, плотнее кутаясь в пальто. — Не узнаю тебя, Малфой.       — Возможно, я просто отчаялся, — усмехнулся он, все еще глядя на нее.       Позже, в пабе с низким потолком и липкими столами, где пахло жареными орешками и разлитым элем, он пил маггловский ликёр с мятой и лимоном, а в бокале Гермионы было что-то странное, с пузырьками. Щёки у неё разрумянились, взгляд стал туманным. Она была немного пьяна — и совершенно прекрасна.       — Ты удивительно… хорошо вписываешься в маггловский мир, — проговорила она, опустив подбородок и глядя на него исподлобья. — Тебе идёт. Ненавижу это признавать.       Он тогда хохотнул и придвинулся ближе, с вызовом протянув:       — Да что ты говоришь?       Но Гермиона не отодвинулась от него, как делала обычно. Ее глаза уставились на него, будто она впервые его видела. Она выдохнула прямо ему в лицо, и Драко обдало сладким запахом корицы.       — Ты знаешь, — прошептала она, наклонившись еще ближе. — У тебя удивительно… правильный про-филь. — Ее палец коснулся его переносицы и прошелся вдоль всей спинки носа, соскользнул с кончика и коснулся губ.       — Не знала, что ты такой красивый вблизи, — протянула тогда Гермиона, наклоняясь все ниже. Глаза ее закрылись. Зрительный контакт, что они так долго держали оборвался. Она почти коснулась его губ. Почти поцеловала.       Резкий звон разбитого стекла и громкий стук мебели о пол, прозвучал как бладжер, растрощивший очередной ярус трибун во время Квиддича. Кто-то хорошенько надрался за соседним с ними столиком и начал драку, голося и ругаясь во всю глотку.       Она вздрогнула и расскрыла глаза.       — Прости, — быстро отстранилась и пролепетала, то и дело запинаясь, — я не дружу с алкоголем. Мне показалось что… Я думала, что ты… Что ты — это Рон…       Драко тогда ничего не смог сказать в ответ. Он замер, пораженный подобным сравнением. Она же заметила перемены на его лице, поэтому добавила:       — Правда, мне очень жаль. Видишь ли, — начала она своим поучительным менторским тоном, словно они все еще учились в Хогвартсе, но очень быстро стала заплетаться, — ты очень изменился за последние годы… И-и-и-и я считаю тебя своим другом, поэтому… Ох, Мерлин, отчего же это так нелепо звучит? Словно я оправдываюсь!.. Я думаю, ты и сам об этом знал… — Затем она глупо и вымучено засмеялась, чтобы скрыть неловкость.       И пока она смеялась, эти слова вонзились в него, как самые острые шипы, и до сих пор не были вытащены.       Драко силой воли сфокусировал взгляд на своих руках. На губах все еще ощущался привкус горечи. Возможно, он действительно лгал себе всё это время. Но одно он знал наверняка: если бы она снова потянулась… он бы не отстранился.       Собственно ради одного лишь призрачного шанса, он отчетливо понимал, что придет на эту их «семейную» встречу в Бёрроу, где собирались только «самые близкие» Уизли люди. Не потому, что был рад этому приглашению. И не потому, что кто-то ждал его там. Он придет, потому что все еще хотел верить: он ей не безразличен. Если Гермиона когда-нибудь признается себе — пусть даже в тишине, ни с кем не делясь, — что чувствует к нему хоть что-то… то уйдет. Бросит Уизли. И будет с ним.       Он не думал, как она будет жить рядом с ним. Не задавался вопросом, в каком качестве. И даже не пытался представить, каким должно быть «их потом», если он уже женат. Будет ли это любовь, которой он жаждал, или просто близость, от которой невозможно отказаться — неважно. Слишком рано, слишком больно было думать об этом. Это значило бы столкнуться с настоящим, а оно не оставляло места мечтам. Драко просто знал: если Гермиона даст хоть тень надежды — он сделает все, чтобы она принадлежала ему. Плевать на статус. На фамилии. На приличия. На брак, который не значил ничего, для него в эту самую секунду.       Губы сжались. Мысль была болезненной, опасной, но Драко лелеял ее. Как глубокую рану, которую нельзя трогать — но и сама она все никак не зарастала.       Он не нуждался в одобрении. Ни от Поттера, ни от всей этой их рыжеволосой стаи. Не собирался никому ничего доказывать, оправдываться или умолять. Гермиона видела и, этого было более чем достаточно, ценила его, пусть даже сухую, грубую заботу. И этого должно было хватать. Но не хватало. Никогда не хватало.       Признательность — не то, ради чего бьется сердце. Не то, ради чего сгорает надежда.       А что, если это все, что она испытывает к нему? Что, если дальше — пустота?       Когда терпеть неопределенность было невозможно, Драко начинал убеждать сам себя в ненужности этих чувств. Его качало из одной крайности в другую, штормило. Он хотел довольствоваться тем малым, что уже имел. Ведь ему и не нужно ничего от нее в ответ. Он даже не ждет взаимности.       Он так себе говорил.       Но каждый раз, на протяжении этого месяца, когда представлял ее с ребенком на руках, окруженную Уизли и их бесконечной вереницей конопатых лиц, что-то внутри выворачивалось. Не ревность — ярость. На себя. На нее. На весь этот чертов мир, где он оказался не тем, кто держит ее за руку.       Драко прерывисто выдохнул и уткнулся взглядом в угол стола. Молчал. Как всегда, когда внутри начинало скапливаться слишком много. Может, действительно стоит закончить все прямо сейчас. Признать, что проиграл. Отступить, пока не поздно? Пока не разрушил себя окончательно?       Но нет. Не мог. Просто не умел сдаваться.