Тишина под кожей

Он не спросил, куда она едет, а она не сказала. Только мимолётное "на пару недель", брошенное между прочим, как будто незначительное. Пару недель. Он отмахнулся тогда. Молча кивнул и даже не сделал попытки уточнить. Гордый, чёрт возьми, или глупый. Или и то, и другое, потому что теперь он считал дни. Считал, как проклятый. Поначалу он убеждал себя, что всё нормально, люди уезжают, ничего особенного. Она не обязана отчитываться, ведь они даже не... ну, никто не говорил, что это что-то. Не называли, не обсуждали. Но утро после её ухода было хуже, чем он ожидал. Комната снова казалась пустой, плед всё ещё помнил её тепло, а чашка на полке её чай с бергамотом. Словно все в квартире знало, что она не придёт. Он пытался забить себя работой. Варил, сортировал, переливал, писал формулы, перечитывал старые заметки, даже перечистил котлы до блеска. Это заняло полдня, а остальное время заняло одиночество. Он ворочался на диване, засыпал под книги и просыпался с головной болью. К концу третьего дня он начал думать, что, может, она просто устала. Устала от него, от его... тишины, от колкостей, от стен, которые он сам выстроил, а потом в них же и сидел. К четвёртому он уже почти был уверен, что она не вернётся или вернётся, но... другой. Осторожной, сдержанной, с тем взглядом, в котором читается "нам нужно поговорить". К пятому дню он начал себя ненавидеть. Не за то, что она уехала, а за то, что он ничего не делает, что сидит, как щенок, и ждёт. Ждёт, чтобы его выбрали, чтобы его признали. Опять. Всю жизнь ждал. Хватит. Он вытащил старые черновики формул, доработал описание стабилизирующего раствора, переписал отчёт об эффекте лилиевого экстракта на магическую память. Всё, что могло выглядеть хоть каплей профессионально. Не как брошюра безумца, а как работа зельевара. Злобно, уперто, зато чётко. И отправил три письма. Одно в отдел исследований Мунго, второе в частную алхимическую лабораторию и третье в никуда, точнее, в маггловский госпиталь, где был магически-защищённый сектор. Они вряд ли откликнутся, но чёрт с ним, он хотя бы попробовал. И всё равно это не глушило ощущение, что внутри всё дрожит. Будто он подросток, которому отказали на балу, и он делает вид, что это не важно. Он хотел написать ей и даже дважды начинал. Один раз почти саркастичное "Хорошо ли отдыхать от слизеринского присутствия?" Второй просто "Ты как?". Оба раза не отправил, потому что если она не пишет то значит, не хочет, а он не собирался быть тем, кто вечно просит. Он хочет, чтобы его выбирали просто так, без спасения, без жалости. Потому что с ним хотят быть. А потом он думал: а кто, чёрт возьми, захочет быть рядом с этим? Он оглянулся - убого, тускло, ни уюта, ни тепла. Только зелья, схемы и старые книги. И он сам. И всё равно хотел, чтобы она вернулась. Потому что рядом с ней было хоть что-то настоящее. Он закрыл глаза и медленно выдохнул. — Терпеть не могу ждать, — выдохнул в пустоту. — Особенно, когда не знаю, чего. И всё равно ждал. Её шагов за дверью или письма или хотя бы сна, в котором её голос. Он ждал, чтобы она вернулась, чтобы было хоть немного тишины, не похожей на одиночество.