Блажен, кто до седин дотянет

Дверь закрылась за его так горячо любимым подчиненным, и легкий смешок упал с его губ. Проведя руками по рыжим волосам, мужчина откинулся в своем кресле. Приятная дрожь прошла по его телу, осознавая то, что он только что провернул. Такой наглости он не позволял себе еще ни разу. Всегда это было сделано в тайне от глаз Александра, ибо Николай знал, что этот человек способен раскусить малейший обман, понять ход мыслей любого из нижестоящих и мгновенно делать безапелляционные выводы. Однако что-то было ему все же не подвластно, и это была любовь, что застелила своей пеленой глаза опытного следователя. Что же произошло? А произошел совершенно смехотворный случай, понять который можно лишь отмотав время назад. Пока Николай вслушивался в каждое слово Бенкендорфа, делая пометки в своей голове о том или ином вопросе, его голову не переставала посещать одна мысль. Зная характер своей правой руки, он знал, что тот сделает все, ради исполнения воли императора, причем, зачастую, во вред себе. Такая покладистость главы третьего отделения несомненно вызывало смех у Николая во время их ночных, особо откровенных посиделок, когда тот словно пес готов был устелиться под ноги своего государя, повинуясь каждому вздоху его, ровно как и чувство глубочайшего уважения со в стороны Николая Павловича, ведь это делало Александра самым надежным человеком в его окружении. А вот последствия данной черты характера заставляли его величество вечно беспокоится. Александр часто упахивался как лошадь, когда дело доходило до его любовницы - работы, что сказывалось на отношениях влюбленных. Будучи жадным до дивного, личного времени своей пассии, постоянно сталкиваются с подобным холодом было просто невыносимо. К тому же сейчас дела обстояли куда серьезнее. В данный момент его суженый, который изначально испытывал некое предчувствие скорых недобрых вестей, собирается расследовать очередное дело, за которое он решился взяться сам, по личной инициативе. Это означало лишь одно, что его любимая лошадка снова готова была бежать во всю прыть, пока наконец не свалится замертво в погоне за недосягаемым идеалом. Именно это сейчас и занимало все мысли Николая Павловича, пока его светлую голову не посетила блестящая идея. Не имея возможности и свободной минуты, было предпринято решение, с помощью которого удастся проследить за непутевым подчиненным. Что-то машинально ответив на конец доклада, мужчина тут же взял первый попавшийся лист бумаги, конверт и начал выводить своим изысканным, с кровью и потом выверенным почерком буквы на бумаге. Уважаемый Порфирий Абрамович! В очередной раз пишу вам, в надежде что вы отзовитесь на крик воспаленной беспокойством души. Знаю, порой я злоупотребляю вашими услугами, тем самым нарушая ваш покой, однако теперь вам предстоит иметь дело с работой чрезвычайной для меня важности. Прошу вас, сопроводите Бенкендорфа в его походе вместе с Николаем Федоровичем. Уверен, это не отнимет много сил и времени, а мне на душе станет гораздо спокойнее. Ваше молчание и предоставление в последствии ответа о проведении операции будет учтено в последующем распределении жалования. С уважением, Николай Павлович Романов. Причин для такого поведения было несколько, хотя в голове императора явно присутствовало подозрение лишь об одной из них. Во-первых это, конечно же, озабоченность безопасностью и благополучием любимого, что было бы понятно из предыдущих выводов. Было просто невыносимо смотреть на то, как жандарм до ночи сидит в своём кабинете, в который раз перечитывая абзацы нового произведения, внимательно выверяя градус опасности написанного для спокойствия жизни в стране, параллельно с этим выпивая очередную кружку темного, терпкого напитка. Однако рука об руку с этой тревогой шагала и вторая причина. Будучи третьим, и почти самым младшим ребенком в семье, получить хоть толику внимания старших с каждым годом становилось все сложнее и сложнее. В детстве, ему было дозволено многое: щеголять в военном мундире, без проса заходить в кабинет отца, а затем и старшего брата Александра, то и дело спрашивая о содержании кипы документов, а иногда и просто мило гулять со своей матерью по садам Петергофа. Но со временем приоритеты в воспитании менялись, и вот уже младший сын был полностью отдан на попечение и воспитание к его надзирателю – генералу Ламздорфу. Горе учителю было поручено обучить Михаила и Николая всем тонкостям военной службы, основываясь на своем богатом опыте, привить им строгую дисциплину и научить с трепетом любить собственное государство. Однако методы, отобранные им, оказались более радикальны, нежели чем дети могли себе это представить. Вместо содействия во всех начинаниях, он решил полностью перестроить характер мальчишек на свой лад, отчего Николаю, с детства отличавшийся строптивой, горячей натурой, особо часто доставалось от преподавателя. Старшие же родственники постоянно были заняты государственными делами или же подготовкой второго по старшинству сына к правлению, отчего не то, что на жалобы, на попытки поговорить по душам со стороны младших реагировали без особого энтузиазма. В последствие мужчина пытался найти себе братьев по духу, найти любовь, однако никому из его жизненных спутников было не понять его истинных желаний, за пределами образа потомка императорской династии. Теперь же, получать безграничную любовь Александра, что строилась не на статусе или внешнем облике императора, но на глубокой внутренней связи и подобию в мировоззрении, стало отрадой для человека, недополучившего подобного в юности и даже от собственной жены. Подобная жажда внимания порой выражалась в совершенно, казалось бы, странных действиях со стороны самодержца. Несмотря на полное доверие между мужчинами, что-то не давало Николаю отпустить другого в свободное плавание. Нет. Только не после того, как он стал принадлежать душой и телом лишь ему. Во-первых, как бы ни была крепка их связь, все равно старшему из них не хватало ума понять, как же стоит заботится о себе. Это и послужило основной отговоркой, почему же стоило наблюдать за ним из тени. Государь мог спать спокойно, пока на посту стоит Бенкендорф, что надзирает за всем государством, в том числе его подпольем. Но пока он занят делом, кто-то должен следить за ним самим. Во-вторых, если бы что-то случилось с его дорогим сердцу человеком, стало бы худо не только нервам самодержца, но и всему государству в целом. Не раз во время того, как Александр Христофорович рассказывал о его деяниях во времена войны с Наполеоном, у Николая, и то не раз останавливалось сердце понимая, что его подчиненный так часто был на грани смерти. Хотя ему всегда импонировало военное ремесло, мысль о потере столь дорогого человека казалась ему невыносимой. В те же ночи ему не спалось, представляя себе жизнь без графа, отчего впоследствии страдала продуктивность царя. Тогда он не раз клялся себе, что он, как государь и родственная душа Александра, ни за что не позволит кому-либо в этой стране ранить своего подчиненного. Именно тут и пригождался Гусев, кого Александр не ставил почти ни во что. Началось это всё совершенно случайно. Однажды, пока Николай прогуливался по множеству сквозных помещений Зимнего дворца, незаметно и прямо под руку ему попался ретивый жандарм. Каждый раз, тот подкрадывался абсолютно бесшумно, так, что, обращаясь к императору с очередным рапортом, тот невольно дергался. Однажды, именно это его свойство пригодилось императору. Подозревая Бенкендорфа в чрезмерном употреблении кофеина, тот попросил Гусева проконтролировать этот вопрос. Получив подробнейший результат, установилась их совместное сотрудничество, к которому в критические моменты их отношений прибегал Николай. Однако всегда приказы он отдавал в строжайшем секрете, а теперь? Теперь же он решил пойти ва-банк и поручить самой жертве принести весть своему надсмотрщику. Именно это и позабавило императора. Заметив недоумевающий и слегка обиженный взгляд Александра, он едва ли не выдал все свои намерения громким смехом, вызванный то ли переизбытком чувств, то ли попыткой скрыть беспокойство. Выдохнуть он смог только после того, как шеф жандармов покинул помещение. Да. Судьбою им было предначертано связать свои судьбы. Будучи противоположностями друг друга, они все равно были как две капля воды своих взглядах на управление и жизнь в целом. Даже несмотря на разницу в возрасте, им удавалось найти общий язык и в горе, и в радости. И этому не изменится. По крайней мере, так всегда думал император.

***

После полудня, когда основная масса всех дел была выполнена, наконец у императора появилась свободная минута чтобы просто пройтись по городу. Так, без сопровождения, хотя он и знал, что жандармы его личной охраны всегда где-то рядом на случай опасности. Именно это и позволяло ему проветрить голову после того, как целый день был проведен в душном кабинете. Снова можно было насладится тем, как складывается жизнь простых людей, на чьих плечах не лежит груз ответственности за все государство. Пройдя на главную улицу, он видел, как в открытых окнах матери пытались убаюкать своих только недавно родившихся детей. Ребята же постарше, освобождённые на время от домашних обязанностей, вывалили на улицу и играли в салки. На извозчике прямо мимо императора, проехала пара. Парнишка при погонах совершенно влюбленными глазами смотрел на свою, по-видимому, супругу, пока та, обняв того за руку, что-то энергично рассказывала ему, и не было нужно им ничего другого в этом мире, кроме компании друг друга. Именно такой видел жизнь простых граждан император. Незамысловатую, полную мелких утех и радостей жизни. То, чего он не мог себе позволить по праву рождения и воле случая. Совершенно изначально не желая быть монархом, жестокая судьба вынудила его распрощаться с обычной карьерой генерала и стать царем. Мог ли он тогда подумать, что все сложится именно так? Был ли у него тогда выбор отказаться от власти? На тот и другой вопрос ответ оставался простой - нет. С тех пор как Александр передал ему весть о том, что Константин почти наверняка отречется от престола, его спокойной семейной жизни пришел конец. Точка в этом вопросе была поставлена манифестом Александра, что утверждал отречение цесаревича и великого князя Константина Павловича и утверждавший наследником престола великого князя Николая Павловича. Сразу после того, как в Зимнем дворце узнали о кончине императора в Таганроге, Николай, еще тешивший надежду на то, что Константин взойдет на престол и тем самым убережет младшего брата от несчастья правления, начал приводить войско к присяге. В последствие вместе с публично обнародованным манифестом почившего царя, это создало громадную неразбериху, позже названной напряженным положением междуцарствия. Армии пришлось впервые в истории переприсягать новому императору. О дальнейшем восстании декабристов Николай старался не вспоминать. С тех пор он не человек. Отныне и во веки - он царь. У него всегда на первом месте будет стоять государство, потом он сам, а уже на самом последнем месте личная жизнь. И именно работа непропорционально забирала все силы и время государя. Ему это было не сложно, ни в коем случае. Это безусловно была честь стать императором, получить ключи от всех замков в государстве. И все-таки, в глубине души иногда проскальзывала мысль, а что бы было, если бы на трон заступил Константин? Быть может сейчас вместо того, чтобы крутится как белка в колесе, стараясь разобраться в вопросах экономики, политики, он крутился бы на балах, меняя партнерш как перчатки, практически не заботясь о репутации. Быть может, вместо постоянных разговоров о работе и выслушивания докладов, он сидел бы в кабинете и рассуждал бы о насущных проблемах с коллегами. Возможно, вместо того чтобы горбатится в душном кабинете он летел бы на вороном коне в гущу событий и умер бы с честью и славой, оставшись в памяти лишь любящей жены и его потомков. Его бы тогда никто не пускал под нож вечного суда, и прожил бы он совершенно незаметную, но тем не менее весомую жизнь. Однако настоящего ответа на этот вопрос, видимо, не узнает уже никто. История не любит сослагательного наклонения. Из забытия его вывел оклик вполне конкретного его знакомого - Николая Федоровича. Обернувшись, он увидел запыхавшегося лекаря, что пытался изо всех сил догнать рослого императора. Между мужчинами уже давно установились дружественные отношения, братские узы, что неподвластно было разорвать ни возрасту, ни разности мировоззрений. Все произошло незадолго после того, как Николай 1 вступил в должность императора. На фоне множества потрясений и обилия работы, организм императора оказался истощен, что вылилось в, как тогда говорили придворные медики, «воспалительного свойства нервической горячке». Тогда, когда весь царский двор не на шутку стал страшится возможности оставить России регентство, в Зимний дворец прислали Николая Федоровича. Уже как несколько лет находящийся на гражданской службе, врач Николай Федорович смог в считанные дни поставить на ноги императора, тем самым спасая не только человеческую жизнь, но и благополучие всего государства в целом. С тех пор он стал не только его лейб-медиком, но и верным спутником во всех поездках, другом и советником. — Николай Павлович! Ну наконец я смог до Вас достучаться! - Николай остановился, и мужчина смог окончательно его нагнать. Немного переведя дыхание, мужчина продолжил, - решили наконец погулять на свежем воздухе? Наконец то хоть кто-то прислушался к моим словам! Хотя я бы все же рекомендовал вам с этой целью отправится ближе к самим горам. Горный воздух имеет поразительные оздоровительные свойства! — И вам добрый день, Николай Федорович, - ответил Николай Павлович, жестом предлагая продолжить прогулку по городу уже в компании лекаря, - только что от семьи Беляевых? Позвольте узнать, каков ваш диагноз? Услышав вопрос выражение лекаря тут же сменилось на более серьезное, даже скорбящее выражение. — Хотел бы я рассказать Вам что-нибудь хорошее, Николай Павлович, однако увы… современная медицина теперь здесь бессильна. Изначально, им прописывали лекарства от горячки, хотя проблема крылась гораздо глубже. И здешних врачей не в чем винить. Чахотка болезнь крайне тяжело диагностируемая, обычно уже на крайних стадиях развития. Теперь я могу лишь облегчить страдания бедной женщины, - после заключения доктора, между мужчинами повисло недолгое молчание. — Когда Вы отправитесь в следующий раз к ним в дом, засвидетельствовать кончину, прошу, передайте мои глубочайшие соболезнования, - на просьбу, выраженную императором, лекарь только кивнул. Прошло еще не мене минуты, прежде чем их разговор продолжился. — Кстати, Вас же должен был все это время сопровождать Александр Христофорович. Где же вы умудрились потерять моего верного подчиненного? - с легкой ухмылкой произнес император, пытаясь развеять ощущение скорби. — Хах! Позвольте, Ваше Величество! Я никогда и ничего не теряю, я все что валится у меня из рук, теряется само по себе! А вот Ваш жандарм, быстро что-то выпалив о том, что ему срочно нужно ретироваться, ускакал сверкая копытами с каким-то из своих младших коллег. Я бы и рад был, если бы он остался и составил мне компанию на обратном пути, так я же ведь и слова не успел сказать! - с наигранным, а быть может в какой-то степени и реальным возмущением произнес медик, что слегка позабавило царя. — Ретировался значит? А вы не знаете куда и с какой целью? — Уверяю вас, ускакал прежде, чем я успел произнести его имя! — Хм… на него это не похоже. — Оттого то оно и еще более странным становится! Хотя, видимо ищейка напала на чей-то след, а посему и решил ловить на живое. Подобные слова ввели императора в состояние глубокой задумчивости. Ведь правда, несмотря на количество дел, и незаметных попыток императора притупить желание главы третьего отделения расследовать дело о каком-то бродячем монахе-медике, ему видимо удалось с утра отдать приказ о том, что и кого необходимо найти. Подобный стиль ведения дел был под стать Александру. — Похоже на то. Если Александр Христофорович за что-то взялся всерьез, он дотянет это до победного конца. Лишь бы только при этом не пострадал он сам. — Именно! Ему в таком возрасте уже не пристало скакать на лошадях — мужчина хотел было сказать что-то еще, как вдруг его перебили. — Но разве вы не на четыре года младше его? Скорчивши совершенно нелепое раздосадованное выражение, Николай Федорович выпалил: — Мы то с ним почти ровесники, но сохранились совершенно в разных кондициях! Если бы тот по молодости, да и сейчас, побольше бы берег себя, может быть, у нас и было бы меньше поводов для беспокойства! — Хах, так уж и быть, не буду спорить, - с озорством в голосе ответил император. Разговор продолжал течь в своем темпе, пока они наконец не обнаружили себя у здания гостиницы, где мужчины горячо распрощались с друг другом. Каждый из них направился в свои покои, где могли насладится уединением. Пройдя внутрь спальни, Николай обнаружил что окно, видимо до этого плохо закрытое, колыхалось на ветру, подобно флюгеру, давая прочувствовать нарастающую силу ветра. Это придало помещению несомненно больше свежести, что так была необходима в работе сидя. Пройдя к нему, император, уперевшись руками деревянный, покрашенный девственно белой краской подоконник, в крайний раз вдохнул полной грудью прохладный и крайне влажный воздух. Напряжение с плеч сняло как рукой, отчего дышать стало легче, и волна спокойствия вместе с ощущением немого удовлетворения прокатилась мурашками по телу Романова. Однако, даже прибывая в состоянии секундного блаженства, он не мог не заметить, как тучи постепенно сгущались над городом, затмевая дневной свет, отчего сказать сколько сейчас времени без часов становилось практически невозможно. Предчувствуя скорую бурю, он плотно закрыл окно. Казалось, будто именно в этот день, природа решила оплакать судьбу женщины, лежавшей на смертном одре. В который раз голову императора наполнили мысли о жизни и смерти. Табуированная тема в его жизни. В детстве, готовясь к военной службе и слушая многочисленные истории о военных походах, молодому Романову прививали мысль о том, что ему придется до конца своих дней идти рука об руку со смертью. В то время это казалось чем-то само собой разумеющимся. Когда плохие страны на падают на тебя, ты защищаешься, и это делает тебя благородным. Когда другие государства вредят тебе, ты со своей армией рветесь в бой по приказу императора, и ты становишься героем. Все равно, не тебе как генералу решать, кому умереть, и куда идти в бой. Часть ответственности всегда лежит на вышестоящих, отчего бремя становится менее отягощавшим для многих, ведь всегда можно посетовать на то, что ты следовал приказу свыше. Отношение к смертям поменялось тогда, когда ему пришлось самолично отдать приказ об открытии огня по декабристам - молодым представителям русской интеллигенции, заразившиеся чумой французской «свободы» и идеи конституции. Молодой царь только взошел на престол, а уже обязан был вершить судьбы своих людей. Более того, важно было не только то, что подумают о нем его подданные, отдавая такой приказ, но и как отнесутся к этому в Европе. Однако медлить было нельзя, ведь на кону стояла корона. Падение оплота самодержавия в Европе означало бы крах страны и целой системы, построенной еще Петром Великим. Это привело бы страну к немыслимым последствиям, и, возможно, еще большим потерям. В тот день ему было радостно лишь то, что он был вдали от Зимнего дворца, и не мог слышать крики этих людей. Это и помогло ему принять верное решение. Позже, уже возвращаясь обратно, единственное что встретило его, была пустая площадь перед дворцом, где с брусчатки еще не успела сойти вся кровь. Тогда он понял, что смерть и государство идут рука об руку даже теснее, чем с генералом, который убивает своим штыком тысячи людей, кому не посчастливилось быть у него во врагах. Было принято множество отягощающих решений. Множество убитых, раненых, повешенных или сосланных в Сибирь, где бунтовщики уже не могли представлять какой-либо угрозы. Все это было оправданно лишь тем, что с помощью кнута, ему удалось сохранить спокойствие и порядок в стране, избежав тем самым еще больше жертв. Расчет числа жертв стал основным принципом его правления. Если, подавив восстание, он сохранит власть и убережет страну, значит это было не зря. Хотя в душе он не мог не думать о матерях, что потеряли своих сыновей, о молодых загубленных судьбах, на чьей жизни был теперь поставлен крест виде каторги, что возможно были через чур инфантильны, чтобы предсказать свою участь. Однако эти мысли он старался отгонять прочь. Теперь настал час снова погрузится в работу с документами. Сначала одно, затем другое. Казалось бы, этому не было конца, и каждый день наполнялся обязанностями словно временная петля была затянута на его шее, не давая выйти за рамки. Это редко тяготило его, ведь времени на раздумья оставалось немного, да и кому вообще интересны чувства государя? В очередной раз память сыграла злую шутку вновь повторяя заезженную мысль. С 1825 года, он перестал быть человеком. Он стал властью, ее человеческим воплощением. Вся его жизнь - государство, подданные - его дети. Иначе быть не могло. Ощущать себя по-другому ему удавалось лишь в те редкие моменты проведенные в кругу его пассии - Бенкендорфа… Александра… Саши… Он, хотя и держал показательный вид, что между ними ничего нет и быть не может, продолжая обращаться к монарху, Ваше Императорское Величество, все же видел нечто большее, чем фасад царя. Хотя часто его поведение и вызывало в царе смех и игривость, но оно вызывало. Оно волновало чувства, в отличие от перекладывания многочисленных бумажек. Он мог позволить себе чувства. Стать более уязвимым перед кем-то. Думая об этом, невольно на устах государя заиграла легкая, блаженная улыбка. Пока с ним есть такой надежный человек как Александр, ему ничего страшно. Романов не будет одинок, ему всегда будет с кем разделить свои радости и горе. Этим он дорожил больше всего на свете, и в случае чего, готов был бы пожертвовать всем, лишь бы его родная душа была бы рядом с ним до скончания лет. Неожиданно свет на его столе погас, что заставило его отвлечься от работы и прочих нелепых мыслей. Пока царь пребывал в раздумьях и рассматривал оставшиеся документы, свеча успела исчерпать свой срок, и растечься лужицей в глубине подсвечника. Царь вскинул бровь и, предварительно сладко потянувшись, да так что кости во всем его теле затрещали, он повернулся на стуле назад и посмотрел в окно. Сумерки. А от его верноподданного не было вестей. Обычно в это время он хотя бы забегал на минуту, сказать, что работа выполнена, или спросить, нуждается ли государь в его помощи, однако теперь от него не было вестей. За окном тем временем пошел дождь. Разразились и первые раскаты грома, что впервые на памяти Николая напомнили о себе так рано. Это не могло не подкрепить подозрение Николая касательно пропажи своего подчиненного. Уже было намереваясь выйти в коридор, да бы выяснить истинную причину резкого холода со стороны жандарма, снизу разразился шум и крики. Сначала с улицы послышался гулкий шум нескольких пар копыт, затем, уже когда неизвестные вошли в помещение; этажом ниже начался полнейший хаос. Сломанные скрипучие двери бились друг о друга из-за сильной непогоды, люди что-то во всю кричали, но до покоев императора доносились лишь обрывки фраз: «Держите крепче!.. Под руки!.. Держитесь…!». Такое резкое нарушение порядка не могло не подкрепить опасения самодержца. Чтобы выяснить в чем же заключается дело, Николая вышел в коридор. — Николай Федорович! Господин Арендт! Кто-нибудь, срочно вызовите врача! - послышался крик, что невозможно было спутать ни с кем. Это был Гусев. Тут же из своей спальни, что находилась в другом конце коридора вывалил лейб-медик. Будучи еще немного сонным, он подошел к лестничному пролету, потирая глаза. Его выражение, до этого недоумевающее и спокойное, резко изменилось на противоположное, когда он увидел нечто внизу. — Пресвятая Богородица! Несите его в спальню! Произнося единственную фразу, остатки сна тут же покинули его. Мигом тот оказался в своей спальне, а затем также молниеносно вылетел во все той же рубашке, с походной сумкой наперевес. Вторя таким резким движениям медика, на улице послышался очередной раскат грома. От такого бурного течения событий Николай опешил. Такого разгоряченного беспокойством медика он не видел уже давно. Обычно не особо расторопный, местами неуклюжий в повседневной жизни медик теперь летел вниз по лестнице так, будто бы сверху на него неслась целая кавалерия французских наемников. Это означало лишь одно, причина тревоги его было до того опасна, что смогла вернуть в уме медика во многом позабытые воспоминания о войне. Император, пытаясь не поддаваться всеобщей панике, быстро подскочил к лестнице и только оказавшись на середине пролета перед ним предстала такая картина, что в его глазах все чуть было не поплыло. Двое жандармов, в числе которых был и сам Гусев, несли тело, чьи черты не могли принадлежать никому иному как Бенкендорфу. Он, потерявши всякое чувство, теперь выглядел будто белый лист. Руки его безжизненно свисали вниз, не подавая признаков жизни. Вены на его руках своим зеленовато-голубым цветом вырисовывали витиеватые узоры. До кучи он, как и сопровождавшие его подчиненные, промок до нитки, а часть его сюртука, привычного черного, всегда опрятно и ровно выглаженного костюм, была в грязи. Создавалось ощущение, будто бы в гостиницу внесли совершенно другого человека, и самое главное, непонятно, жив он, или уже был на грани. — Александр… Что произошло? - все еще пребывая в состоянии оцепенения произнес Николай. Его сердце отказывалось верить в происходящее. Мужчины, посчитав вопрос скорее риторическим, потащили Александра дальше по коридору, пока не достигли его спальни. Оказавшись там, предварительно уложив своего начальника на диван, Гусев с оглушающим хлопком затворил дверь, скрывая происходящее внутри от посторонних глаз. До императора доходили лишь отклики команд Арендта. Что с Александром? Почему он выглядит будто труп, что еще не поддался полнейшему оцепенению? Где он был и как такое могло случиться? Эти вопросы хаотично крутились в голове сходящего с ума от беспокойства любовника. Много раз думавший о возможности столкнуться с чем-то подобным, множество раз встречаясь с кошмарными снами, Николай оказался просто не готов к тому, что могло произойти при худшем развития событий. Да и как к такому можно быть готовым? Из спальни шефа жандармов послышалась очередная строгая команда, что смогла вывести Николая из забытия взять себя в руки. Ловкими движениями он принялся бегом спускаться вниз, пропуская по несколько ступеней за раз, а затем рванул к спальне Бенкендорфа. Уже будучи у двери, та резко отворяется и из-за нее как угорелый вылетает Порфирий Абрамович. — Ваше Величество! Умоляю Вас простить меня! - сказал жандарм, видимо испугавшись, что тот задел императора дверью, и, что было ему совершенно не свойственно, рванул, проигнорировав негодование императора, куда-то наверх. На мужчине на этот раз не оказалось излюбленного мундира, ведь тот был на операции, и попросту не мог оставаться инкогнито не нося при этом гражданскую одежду. Хотя и сюртук был небрежно брошен где-то в глубине комнаты, открывая вид на одну лишь плотно прилегающую к подтянутому телу рубашку. Николай снова опешил. Что за черт здесь все-таки творится?! Но медлить и раздумывать над этим не было времени. Он быстро проскользнул в кабинет. Арендт, стоя на коленях перед диваном, на который был уложен Бенкендорф, держался за руку мужчины, параллельно пристально смотря на часы. Стремительное приближение императора видимо смогло отвлечь врача от некоего действия, отчего тот выругался. — К черту! И так понятно, что пульс слишком мал! Сделав такое заявление, он тут же принялся расстегивать сюртук, облегчив тем самым работу легких. Далее он приказал жандарму, что до этого беспорядочно крутился вокруг, чтобы тот открыл форточку и, взяв какой-нибудь веер начал размахивать им, позволяя вдохнуть больше свежего воздуха. Судорожно жандарм начал искать глазами нечто, что могло бы ему помочь, и, найдя только какую-то тонкую книгу, он небрежно раскрыл ее, тем самым увеличивая радиус действия и начал ритмично размахивать ей. Вместе с воздухом это подняло пыль, что заставило того чихнуть, на что лекарь снова раздражительно выругался. Он бы и стал отчитывать глупца дальше, если бы за это время Гусев не прибежал с баночкой прозрачной жидкости. Тут же забыв о раздражителе, Арендт быстро выхватил стеклянную тару. Откупорив бутылку и, нанеся, как предположил Николай, нашатырный спирт на краешек первого попавшегося платка, врач поднес пахучую смесь к лицу жандарма. Едкий запах вещества тут же наполнил помещение, доходя до всех находившихся в комнате, однако, желаемого результата добиться не удалось. Тогда врач, приказав все еще паникующему, а оттого мешающему жандарму выйти вон, сопровождая это чуть ли не благим матом, и снова нащупал пульс. — Да что же это такое, что есть, то пропадает! Я же говорил, что сердце не игрушки, - высказав свои недовольства в никуда, Николай Фёдорович повернулся на генерала, что стоял позади него, - Порфирий, расколите кочергу! От такого заявления Порфирий на мгновение впал в ступор, однако, стараясь не поддаваться эмоциям, и оттого наконец походя на настоящего военного, а не напыщенного павлина, он двинулся к печи и, взяв кочергу в руки, поднес ее к огню. Николай же, что все это время наблюдал за попытками вернуть к жизни своего любовника, такого действа понять был не в состоянии. — Николай, к чему это? — Николай Павлович, доверьтесь моему врачебному опыту! Таким образом мы не раз доставали солдат с того света. Когда кочерга накалилась чуть ли не до красна, Гусев быстрым движением пересек комнату и отдал раскаленный метал в руки доктора. Понимая, что сейчас будет, Николай рефлекторно закрыл глаза рукой. В то время, Арендт резким движением прислонил раскаленный конец кочерги к плечу шефа жандармов. Мышцы руки тут же сократились, пальцы едва ли не оказались сжаты в кулак. Веки его сомкнулись плотнее, а губы образовали собой тонкую линию, явно реагируя на резкую, острую боль. Одновременно с этим послышался громкий вдох. От этого звука у Николая чуть не остановилось сердце, осознавая ужас происходящего. Видимо до этого подчинённый императора дышал редко, либо забывал это делать вовсе. После таких явных признаков жизни доктор отдал обратно медицинскую кочергу в руки Порфирия Абрамовича. Прислонив ухо к губам больного, тот услышал, уже более-менее ровное и глубокое дыхание. Дав больному полежать еще пару секунд, медик снова нащупал пульс. Минута, две, три, по крайне мере столько времени прошло по ощущениям императора с момента начала отсчета. Наконец врач выдохнул, а после него и двое мужчин рядом. — Пульс учащенный. Зато стабильный. Наконец врач достал еще один платок и вытер холодны пот со лба. Быстрыми и точными движениями, врач начал перевязывать ожог, предварительно помазав его жиром. Наконец решив взглянуть на главу третьего отделения, император заметил, как тому начал возвращаться здоровый цвет лица. Невольно на лице самодержца проступила легкая нервная улыбка. После того, как врач немного отдышался, он встал с колен и, потирая руки платком, тот наконец сказал: — Ну Александр Христофорович, только вы можете так напугать всех вокруг! - после он наконец повернулся назад, увидев за собой императора, что явно хотел услышать нечто большее, чем пустые колкие фразы, - Николай Павлович, прошу меня простить, что вам пришлось все это лицезреть. — Что произошло? Что с Бенкендорфом? — Ох, предполагаю, что это обычная падучая слабость, только в очень тяжелый ее форме, - после сказанного фразы врач повернулся к Порфирию Абрамовичу, - боюсь, если бы вы помедлили хотя бы еще немного, вам пришлось бы назначать нового начальника. От такого заявления императора едва ли не покинули последние силы. Самые страшные его кошмары и мысли едва ли не стали суровой реальностью. — Что вы такое говорите, Николай Федорович! - отозвался наконец Гусев. — Говорю я истину в последней инстанции. Но теперь уже всё позади. Осталось наблюдать за ним до того момента, пока он не придет в сознание. А этот процесс может затянутся от пары минут до нескольких часов. — В таком случае, позвольте мне остаться с ним до наступления этого момента, - без капли стеснения или лишних раздумий сказал император. Взор его при этом был направлен лишь на лежачего больного. — Ваше Величество! Это исключено! Вам не следует жертвовать сном, когда впереди нас ожидает публичное празднество и долгая дорога обратно, - тут же в ответ возмутился Арендт. — Николай Федорович… - только и смог произнести Николай, тяжело выдохнув. Такой ответ заменил собой тысячи слов оправдания, хотя это все еще не было благосклонно воспринято медиком. — В любом случае, мне сегодня тоже не удастся отдохнуть. В случае чего, дайте мне знак, Ваше Императорское Величество. Император, еле чувствуя пол у себя под ногами двинулся в сторону дивана, на котором расположился его провалившийся в бессознание любовник. Параллельно с этим, господин Арендт положил склянку с нашатырным спиртом обратно на свое законное место и, ощутив, что атмосфера в комнате стала чересчур интимной, что подтверждало некоторые его догадки относительно истинных взаимоотношениях коллег, поспешил выйти из комнаты. Гусев же как будто хотел сказать что-нибудь еще, но все ждал и ждал для этого подходящего момента. Однако Николай Федорович, что мог считать данный ступор генерала, взял того под локоть и выволок с собой из спальни. Только оказавшись наедине с его родной душой, Николай, чьи ноги теперь оказались не устойчивее только собранного хлопка, позволил себе упасть на колени перед мирно спящим мужчиной. Держать лицо стало просто невыносимо. На уголках глаз заблестели соленые капельки росы, что все продолжали и продолжали расти, пока под собственным весом не покатились вниз по щекам, подобно струйкам дождя на стекле. Пока глаза его не оказались полностью застелены слезами, самодержец мог наконец рассмотреть выражение мужчины. Тот, в отличии от давшего волю чувствам Николая, выглядел совершенно умиротворенно, будто бы всего этого кошмара не было и в помине. Будто бы все это время он просто мирно спал, а не находился у врат Божьего царства. Серебристые волосы его, что все еще были мокрыми от дождя, казалось, стали еще более седыми, чем те были с утра. Не удержавшись, самодержец запустил свою руку в волосы мужчины. Слезы накатывали все сильнее и сильнее, когда он увидел, как мужчина, отдавая последний силы в борьбе с забытием, прижался сильнее к теплой ладони. Этот жест окончательно растопил сердце Романова, и тихие всхлипы наполнили комнату. После Николая и сам не мог вспомнить, что было дальше. Каким-то образом ему удалось переодеть жандарма из мокрой одежды в ночную рубаху, что прежде была найдена в глубине сундука, а далее, с особенной аккуратностью, будто бы в его руках сейчас находилось самое ранимое из существ, Николай Павлович невесомо уложил спящего на кровать. Наконец и на государя накинулась дикая усталость, выражавшаяся в ноющих плечах и пояснице, и как никогда до этого, место рядом с Александром показалось ему чересчур соблазнительным. Поняв, что ему больше не в мочь подняться наверх в свои покои, Романов лег на кровать рядом, лишь сняв верхнюю одежду. Взор его тут же впился в балдахин кровати. Мыли все продолжали и продолжали вертеться как белки в колесе, прокручивая самые не лестные фрагменты сегодняшнего дня и его жизни в целом. Смерть его отца, Павла 1, рыданья Александра на коленях матери, затем и кончина самого брата. Все эти эпизоды предстали в его памяти, будто бы это было вчера. Изначально государю казалось, что теперь он больше не сможет уснуть, слишком уж велико было его потрясение. Но стоило ему повернуть голову в сторону больного, как спокойный вид посапывающего жандарма магическим образом стал заманивать императора в теплые объятья сновидений. Уже спустя пол часа, оба мужчины, мирно посапывающие, были замечены Николаем Федоровичем, решившим проверить состояние больного, который, впрочем, убедившись в том, что все было в порядке, поспешил откланяться.

***

Первые лучи солнца начали проникать в помещение сквозь не задернутые шторами окна, освещая летающие в воздухе частички пыли. Комната была наполнена запахом тлеющих углей в печи. Свет был абсолютно мягок, однако и того хватило, чтобы внутренние часы спящего сделали свое дело. Сознание постепенно возвращалось к своему правообладателю. Затем ощущение себя, живым и, по большей части, невредимым. Чувства, что пока только начинали свою работу, будучи не омраченными воспоминаниями предыдущего дня. Мысль, что была теперь подобна дегтю, не могла спокойно течь в привычном темпе. А что же из всего вышеперечисленного делает нас людьми? Дать ответ на такой вопрос спросонья не представлялось возможным. Прямо сейчас живым мужчину делала лишь боль. В первую очередь головная, от которой у мужчины тут же отпало всякое желание существовать. Она опоясывала черепную коробку по кругу, сдавливая ее словно тиски, и, как будто специально для добавления еще пущего наслаждения, в его голове какой-то полный энтузиазма звонарь исполнял трезвон. То мягче, то сильнее, то бился так что невольно у мужчины начинали скрипеть зубы. Тогда в горле он почувствовал полнейшую сухость, однако прокашлявшись, в голове возник образ того, как в глотку засыпали пачку ржавых гвоздей, что теперь своей шершавой и местами острой поверхностью вонзались в стенки органа. Заключало композицию ноющее тело, будто бы его как куклу беспощадно роняли на пол. Особенно он мог отметить плечо, что от соприкосновения с тканью тут же отдавало жжением. От такого мужчина машинально поморщился и из его глотки послышался хриплый стон. Все его существо изнывало. И все же, как бы жалко это ни звучало, прошло ничтожное количество времени, прежде чем мужчина смог привык к головокружительным ощущениям. Тогда его разум затуманил парфюм. Нежный, успокаивающий, манящий, и такой до боли знакомый. Он повернул голову и, сделав над сонным собой усилие, поднимая налитые свинцом веки, как того и ожидал, увидел рядом с собой императора. Приподнявшись на локтях, абсолютно медленно, постепенно приподнимая туловище вверх, и, к слову, тут же жалея об этом, мужчина окончательно раскрыл зарницы. Его тело вновь пронзила ноющая тупая боль, отчего тот сморщился, раскрывая все старческие постепенно проступающие морщины. Привыкнув к свету, мужчина посмотрел в окно. По ощущениям сейчас было ранее утро. Солнце только всходило, оставляя нежно желтый шлейф по всему горизонту. Из окна можно было видеть пелену из высоко летающих перистых облаков, недосягаемых и выглядящих совершенно нереально, будто бы легкий пар, исходящий от свежеприготовленного чая или кофе. Перед окном расстилалось поле, в траве которой блистали капли росы. За полем уже возвышались горы, что являлись ключевым акцентов всего пейзажа. Все вокруг казалось совершенно умиротворенным; настолько, что сначала мужчина пропустил в голове мысль о том, что все-таки небесный посланник сжалился над ним и отправил в рай. Из потока мыслей его вывело движение, видимое лишь периферийным зрением. Николай, лежащий в гражданской одежде, не укрытый одеялом, лениво перевернулся с одного бока на другой, после забавно положив руку под щеку, принимая удобное положение. Веки мужчины начали предательски трястись, раскрывая то, что сознание возвращалось и ему, пока тот наконец, видимо вспомнив о своей обязанности присматривать за любимым, не открыл глаза. Пока тот пытался вернуть четкость зрения, Бенкендорфу хватило времени чтобы разглядеть пару деталей. От глаз опытного следователя, что практически никогда не выходил из состояния непрекращающегося анализа, не могли быть сокрыты такие детали как покрасневшие нижние веки, следы от дорожки слез на щеках и еле заметные, синеватые следы у костяшек пальцев, по-видимому, появившиеся в следствие сильного давления, оказанного на них, будто в процессе молитвы. При виде этой немой картины, в груди что-то больно кольнуло. Постепенно, рывками, взгляд императора передвигался вверх по фигуре жандарма, будто бы совершая восхождение на гору. Наконец взгляд императора оказался направлен прямо на лик подчиненного. Прошло пару секунд, прежде чем к нему пришло осознание, и глаза его тут же засияли в смеси детской радости и немого сочувствия. Тогда он резко вскочил, и, к неожиданности самого графа, заключил того в крепкие объятья, прижав мужчину к своей груди. Сердце молодого юноши билось внутри, словно готово хотело самостоятельно пробить себе путь сквозь ребра и кожу к источнику чувства возлюбленного. Руки, что мертвой хваткой вцепились в ночную рубашку жандарма, тряслись от силы сжатия, будто бы кто-то прямо сейчас мог выхватить мужчину из этих объятий, навсегда их разлучив. — Саша… - прошептал Николай. И этого было достаточно. Александр тут же понял, почему он оказался с ним в одной постели и что могло произойти вчера, хотя это и не играло никакой роли. Главное, что они вместе, а значит теперь, что бы ему не угрожало, он знает, что рядом есть император. Помедлив лишь пару мгновений, руки жандарма также обхватили подтянутое тело самодержца. Прошло не меньше минуты, прежде чем Александр почувствовав резкое головокружение. Граф схватился за одежду императора еще сильнее, пытаясь тем самым сохранить невидимый баланс. В глазах и где-то внутри его черепной коробки все качалось из стороны в стороны, не давая сконцентрироваться. Ощутив, что действия Романова принесло дискомфорт, он тут же ослабил хватку. Слегка отпрянув, да бы заглянуть в глаза подчиненного, он аккуратными движениями, будто бы держа в руках драгоценный фарфор, что может разбиться от неловкого прикосновения, опустил своего возлюбленного обратно на перины. Оказавшись снизу, граф мог заметить, как на глазах императора снова проступили слезы, хотя на губах его играла облегченная улыбка. Те же метаморфозы захватили лик графа. Наконец осознав в полной мере скоротечность времени, и мысленно пытаясь поддержать самодержца, он дал себе разрешение быть откровенным. Они молча смотрели друг на друга, наслаждаясь каждой секундой времени, что они могли различить черты друг друга. Спустя мгновение, Николай прильнул вниз. Он всматривался в черты мужчины, будто бы пытаясь запечатлеть их в своей памяти на годы вперед. И картина, что вырисовывалась в его сознании, казалось чем-то неестественно великолепным, за исключением одной строптивой пряди, что, удачно воспользовавшись моментом, упала на кончик носа графа, из-за чего, время от времени тот смехотворно, подобно кролику, дергал им. Романов снова улыбнулся и, почувствовал невыносимую тягу к прикосновению, Николай легким движением смахнул непокладистый локон и запустил свои пальцы в волосы мужчины. Тот, ответил взаимностью, аккуратно, словно кот, сильнее прижавшись к руке. На лице его отразилось полнейшее спокойствие, боль либо отступила, либо же стала совершенно безразличной ему. От такого жеста он позволил себе ослабить бдительность и закрыл глаза, полностью отдаваясь партнеру, пока последний все еще всматривался в спокойные черты. — Sasha, tes cheveux argentés semblent plus blancs, - сказал Николай, смотря на мужчину с безграничной нежностью. Лежачий же ничего не ответил. Эта фраза болью напомнило о том, что ему пришлось пережить вчера. Воспоминания крутили в голове образ зловещего нечто, а в нос ударил запах гнили и сырости. Не в силах противиться чувству страха и отвращения, мужчина сморщил брови, а губы его дернулись, оказавшись натянуты как струна. Рука его сжала простыню, машинально, будто бы та жила сама по себе. Такая перемена не могла быть сокрыта от зорких глаз самодержца. В этот самый момент, затух последний огонек в печи. Лишь серая струя дыма тянулась вверх, заливая комнату запахом гари. Пока император отвлекся на это, мужчина снизу открыл глаза, смотря куда-то сквозь все препятствия, стоявшие на пути. Сейчас они казались безжизненными, наполненные смирением и безнадегой. — Kohl, denkst du… ich bin ein böser Mensch? - неожиданно даже для самого себя произнес на немецком мужчина. Такую вольность позволял он себе лишь в те редкие моменты откровения. — Что? - Император тут же повернулся обратно к шефу жандармов, - конечно нет, Саша. Ты мой человек. А я к себе не допускаю плохих людей. — Und doch. Es scheint, dass wir uns im Paradies nicht treffen werden, Kolya. Эти слова оказались как гром среди ясного неба для самодержца. Будучи человеком горячей натуры ему захотелось тут же встряхнуть мужчину и доказать ему, что он не прав, и что каждый святой отец скажет ему, что исповедью он сможет добиться благосклонности божьей. Но сделать это означало потревожить и без того уставшие чувства жандарма. Пришлось унять свой нрав. — Саша… Нам ни к чему сейчас думать о смерти. Этот ответ заставил Александра вновь поднять глаза на императора. Он искал в этих глазах понимания, но наткнулся лишь на боль. Он снова причинил родной душе боль. Как делал это много раз своими речами. Этого нельзя допустить. Он должен сам пройти этот путь. — Верно, Ваше Величество. Такой ответ хотя и смутил императора, но явно был засчитан как удовлетворительный. Александр чувствовал, будто бы ему нужно было сказать больше. Будто бы в глотке застряли те самые слова. Однако он сглотнул и, пока те, словно стекло, врезались в стенки мягкой ткани, подползая все ближе и ближе к самому сердцу. Николай тем временем лег на подушку рядом с любимым, и еще час они пролежали молча. В голове каждого терялись и снова возникало тревожные мысли о смерти, однако никто из них не мог высказать свои опасения вслух. Уж слишком болезненными они казались для обоих. Уж слишком тяжело было подобрать нужные слова. Уж слишком невыносимо было думать об этом.