so good

"But that's just the thing that happens When my baby goes away." — Olivia Rodrigo, "Maggots for Brains"

Удивительно, как быстро квартира перестаёт быть похожей на дом. Я заметила это не сразу. Сначала исчезли какие-то совсем мелкие вещи, настолько незначительные, что им не полагалось иметь значение. Окно на кухне перестало открываться по утрам. Не потому, что его заклинило, — просто никто больше не подходил к нему первым делом, чтобы впустить свежий воздух вместе с запахом мокрого асфальта и чьих-то слишком ранних сигарет. Чайник всё чаще остывал, прежде чем я вспоминала, что вообще собиралась сделать чай. Книги, которые раньше возвращались на полки почти автоматически, теперь лежали раскрытыми на диване, на полу, возле кровати, словно квартира постепенно забывала собственные правила. Мне казалось, что всё это временно. Последствие усталости. Обычная взрослая жизнь, в которой никто не успевает складывать вещи на место. Я даже поймала себя на мысли, что раньше меня это совсем не беспокоило. Я спокойно оставляла за собой кружки, книги, одежду — и в этом был какой-то свой, почти уютный порядок. Теперь же эти же самые вещи вдруг начали раздражать, будто квартира перестала понимать, как ей правильно существовать. Но дело было не в усталости. Это стало очевидно в тот момент, когда я открыла холодильник. Я не была голодна. Просто стояла перед открытой дверцей, пока холодный воздух лениво выползал наружу и оседал на голых ногах. На верхней полке лежал авокадо. Рядом — банка маринованных огурцов, которые я никогда не ела. Ниже стояла бутылка острого соуса с этикеткой, покрытой мелкими каплями конденсата. Я смотрела на них дольше, чем следовало, и пыталась вспомнить, зачем вообще их купила. Потом вспомнила. Не я. Мы. Это открытие оказалось неприятнее, чем должно было быть. Настолько неприятнее, что я резко закрыла дверцу, будто холодильник позволил себе какую-то бестактность. Я никогда не думала о нашей жизни как о чём-то общем. Мне всегда казалось, что у меня есть мои привычки, у него — свои, а где-то посередине существует пространство, в котором мы иногда пересекаемся. Очень взрослая, очень независимая схема. Она мне нравилась. Оказалось, никакой середины давно не существовало. Мои книги пахли его табаком. Его любимые хлопья стояли рядом с моим кофе. Моя кружка почему-то всегда оказывалась в раковине рядом с его. Я больше не могла вспомнить, когда именно две отдельные жизни начали так тихо переплетаться, что их уже невозможно было разделить. Наверное, это и происходит незаметно. Никто ведь не просыпается однажды утром с мыслью: “Сегодня я впущу другого человека во все свои привычки”. Всё начинается с лишней зубной щётки в ванной, потом появляется вторая чашка, потом ты автоматически покупаешь продукты на двоих, а ещё через какое-то время уже не помнишь, кто из вас первым начал открывать окно по утрам. Я поставила чайник. Он зашумел почти сразу, но звук показался непривычно громким. Настолько громким, что я машинально обернулась, ожидая услышать из соседней комнаты неизменное: — Если ты снова забудешь про чай, я не виноват. Тишина. Я улыбнулась сама себе. Господи. Похоже, мозг действительно способен достраивать человека там, где его нет. Чай я всё-таки забыла. Когда вернулась на кухню минут через двадцать, вода давно остыла, а чайник выключился сам. Такое случалось уже третий день подряд. Или четвёртый. Я перестала считать. Вместо того чтобы снова его включить, я прислонилась бёдрами к столешнице и посмотрела в окно. На улице шёл обычный лондонский дождь — не тот красивый, кинематографичный ливень, под который хочется целоваться, а мелкий, упрямый дождь, который будто существует исключительно для того, чтобы воздух всё время оставался влажным. Люди торопились, прятали лица в воротники, кто-то ругался на велосипедиста, который окатил прохожих водой из лужи. Мир продолжал вести себя так, словно ничего не произошло. Наверное, именно это раздражало больше всего. Я поймала себя на том, что пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мне было по-настоящему интересно что-нибудь, кроме времени. Не работы. Не новостей. Не погоды. Именно интересно. Я открыла ноутбук. Белый документ смотрел на меня с тем же выражением, с каким обычно смотрят люди, уверенные, что проблема целиком в тебе. Я написала первое предложение. Прочитала. Удалила. Написала второе. Удалила и его. Потом третье. На пятом варианте я уже почти автоматически повернула голову вправо. Туда, где обычно сидел Чарли. Он никогда не читал мои тексты сразу. Сначала приносил кофе, устраивался рядом и ждал, пока я сама начну ворчать. Потом забирал ноутбук, быстро пробегал глазами страницу и говорил что-нибудь ужасно раздражающее. «Не верю.» Или: «Ты опять слишком стараешься быть умной.» Иногда: «Этот диалог звучит так, будто оба персонажа — это ты.» Я неизменно обижалась, но всего на несколько минут, после чего переписывала всё заново. Теперь никто не говорил, что не верит, и почему-то я тоже перестала себе верить, хотя даже тогда мне не пришло в голову связать это с его отсутствием. Я списывала всё на погоду, на недосып, на кофе — на что угодно, лишь бы не признавать очевидное, потому что признать его означало признать ещё кое-что: что человек, который всегда так отчаянно гордился собственной независимостью, однажды совершенно незаметно привык жить не в одиночку. На следующий день я проснулась поздно. Не потому, что плохо спала, а потому, что не видела смысла вставать раньше. Будильник прозвенел около восьми, я выключила его и ещё немного полежала, прислушиваясь к квартире. Удивительно, как много звуков исчезает вместе с одним человеком. Раньше утро начиналось с возни — кофемолка, хлопающие дверцы, поиски ключей. Теперь было тихо. Кофе я всё-таки сварила. Он получился отвратительным — или, может быть, обычным. Я сделала несколько глотков и вдруг поняла, что не чувствую разницы. Это показалось почти смешным. Работать тоже не получалось. Я просидела за ноутбуком пару часов, читая один и тот же абзац, а потом закрыла его и решила хотя бы сходить в магазин. На улице было сыро. Лондон умеет делать сырость своим основным состоянием: город словно состоит из влажного камня, мокрой шерсти и людей, давно переставших удивляться дождю. Я шла привычным маршрутом, здоровалась с продавцом в цветочной лавке, пропускала велосипедистов и останавливалась на красный свет, хотя машин почти не было. В супермаркете я двигалась на каком-то странном автоматизме. В корзину по очереди отправились кофе, молоко, яйца, хлеб. Потом рука сама потянулась к полке с овсяным печеньем. Я уже положила упаковку внутрь, когда вспомнила, что никогда его не любила. Это было его печенье. Я посмотрела на пачку несколько секунд, словно ожидала, что она сама объяснит, каким образом оказалась у меня в руках. Потом всё-таки оставила её в корзине. Через несколько рядов история повторилась с острым соусом. Потом — с хлопьями. Потом — с апельсиновым соком. Когда я подошла к кассе, вдруг поняла, что половину покупок снова выбрала не для себя. Я медленно выложила продукты на ленту. Передо мной лежала чья-то очень знакомая жизнь, собранная из мелочей, которым раньше не придавалось никакого значения. Любимый соус. Любимое печенье. Любимый сок. Настолько привычные вещи, что рука тянулась к ним быстрее, чем успевала подумать голова. — Пакет нужен? — спросила кассирша. Я растерянно подняла глаза. — Простите? — Пакет. — А... да. Наверное. Она начала складывать продукты, а я вдруг поймала себя на совершенно нелепом желании написать Чарли сообщение. «Кажется, я снова купила твою еду.» Я поймала себя на этой мысли уже у кассы и машинально потянулась к телефону. Открыла чат, напечатала: «У меня, кажется, начинает ехать крыша», но тут же стёрла. Потом написала: «Ты каким-то образом до сих пор существуешь в моём списке покупок», — и это тоже удалила. В итоге убрала телефон обратно в карман, так ничего и не отправив. Наверное, проблема была не в том, что мне хотелось поговорить именно сейчас. Проблема была в том, что за последние несколько дней накопились сотни крошечных мыслей, каждая из которых раньше мгновенно находила своего слушателя. Теперь же они оставались внутри, постепенно наслаиваясь друг на друга, словно книги, которые больше некому вернуть на полку. Обратный путь занял минут пятнадцать. Я шла медленно, то и дело останавливаясь перед витринами, хотя совершенно не рассматривала то, что было за стеклом. Просто двигаться домой слишком быстро почему-то не хотелось. Дома меня никто не ждал. Это была странная мысль. Не грустная, не драматичная — просто непривычная. Где-то на другой стороне улицы произошло что-то, что заставило меня улыбнуться. Настолько неожиданно, что я даже замедлила шаг. Я уже почти повернула голову вправо. «Нет, ты только посмотри...» Фраза так и не сорвалась с губ. Справа никого не было. Я остановилась посреди тротуара и несколько секунд просто смотрела перед собой. Забавно. За всё время его отсутствия я ни разу не ловила себя на том, что хочу ему признаться, как сильно скучаю. Зато почти каждый день происходили какие-то совершенно незначительные вещи, о которых мне отчаянно хотелось ему рассказать. Смешная вывеска. Собака в нелепом дождевике. Чья-то случайно подслушанная фраза. Всё то, что через пять минут уже забывается. Раньше я никогда не замечала, сколько таких мелочей помещается в один день. И как много из них существует только для того, чтобы стать чьим-то: «Слушай, ты только представь...» Я вдруг поняла, что уже несколько дней мысленно продолжаю разговаривать с человеком, которого рядом нет. Не вспоминаю его. Не скучаю так, как это показывают в кино. Именно разговариваю. Комментирую всё, что вижу. Придумываю реплики, которые он бы наверняка сказал. Отвечаю на них раньше, чем успеваю поймать себя на этом. Наверное, так и сходят с ума. Эта мысль заставила меня тихо усмехнуться. Хорошо хоть внутренний голос ещё не начал отвечать с британским акцентом. Я представила себе это настолько отчётливо, что почти услышала его смешок. — Очень смешно, — пробормотала я себе под нос. Женщина, проходившая мимо, на секунду обернулась. Я сделала вид, что меня очень заинтересовала витрина закрытого книжного магазина. До самого дома я больше ни разу не улыбнулась. Когда я вернулась домой, продукты ещё долго стояли в прихожей. Я сняла куртку, включила чайник и осталась рядом, глядя, как запотевает окно. На улице темнело. Я разобрала покупки, достала овсяное печенье и на секунду задержала его в руках, но всё-таки убрала обратно. Не потому, что не хотела есть — просто не хотелось признавать, что привычки можно так легко отменить. С книгой на диване тоже не вышло: я читала и тут же забывала прочитанное. Между страниц нашёлся загнутый уголок — я расправила его и вспомнила, зачем когда-то начала так делать. Красивые фразы. Те, что хотелось читать ему вслух. Я закрыла книгу и посмотрела на телефон. Никаких новых сообщений. Последнее — утреннее: «Добрался. Созвонимся вечером ❤️». Я ответила коротко — «Хорошего дня». Мы никогда не переписывались постоянно, но теперь меня раздражало собственное желание рассказывать ему всё подряд. Не важное — просто жизнь. Я положила телефон экраном вниз и впервые честно призналась себе: дело не в расстоянии и не в четырёх неделях. Просто он незаметно стал частью моего дня. Не главным. Не единственным. Просто необходимым. Я всегда думала, что любовь — это когда хочется быть рядом. Оказалось, это когда тебе есть что сказать, даже если ничего не произошло. Дверной замок щёлкнул так неожиданно, что я вздрогнула. Сначала я решила, что это соседи. Но потом в прихожей мягко опустилась тяжёлая сумка. — Бэмби? Я замерла. Он должен был вернуться только завтра. Я вышла в прихожую — и он действительно стоял там. Уставший, немного промокший, в помятой футболке, но улыбался так, будто отсутствовал всего несколько часов. — Привет, — тихо сказал он. И я вдруг поняла, что впервые за всё это время не пытаюсь удержать в голове ни одной мысли. Он сделал шаг ко мне. — Всё в порядке? Я кивнула. — Теперь — да. Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга. Потом он улыбнулся своей едва заметной улыбкой. — Ты выглядишь так, будто последние недели вообще не спала. — Примерно так и было. — Всё настолько плохо? Я тихо выдохнула. — Не плохо... Просто без тебя у меня, кажется, завелись черви в мозгу. Он непонимающе посмотрел на меня. — Черви в мозгу? — Ага. — Звучит довольно серьёзно. — Уже нет. Он сделал ещё один шаг и осторожно убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо. — И как? Есть шанс на выздоровление? Я посмотрела на него и впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему. — Кажется, лекарство только что вернулось домой.