7+1

Старая, посеревшая от пыли и времени пятиэтажка времен хрущёвской оттепели, покрытая шрамами-замазками швов между панелями, бедная неухоженная квартира на пятом этаже под номером двадцать семь, обшарпанная металлическая дверь с разбитым глазком. Внутри царил беспорядок: орда пожелтевших от чайного налёта кружек на кухне, разбросанная по углам и стульям одежда, на столах грязная посуда с объедками и мусором. Голову сдавливали лакированные шкафы-стенки, люстры с сияющими стеклянными ромбами, пропахшие ладаном и нафталином диван с кроватью, колючий ковёр на стене в гостиной и пузатый телевизор с погнутой комнатной антенной. Старо — ни одна из этих вещей уже не живёт и не служит, её век давно прошёл. Что же тут делает Витя? Также погибает. Его век ещё не начался, а он уже согнулся на кровати, прижав колени к груди, и медленно гниёт. Не ест, не пьёт, не спит, не думает — не живёт. Но и не умирает. В дальнем углу тёмной пыльной комнаты, у самого потолка, колышется огонёк маленькой свечки, а за нею — иконы. Немного, все маленькие и старые, уже разваливающиеся, но Виктор убирать их не хотел — верил, хоть и крест никогда на шее не носил. Он в первый же день, как только заселился, почувствовал чью-то немую слежку. С месяц он ходил и оглядывался, пока в один из вечеров не поднял взгляд, а там — глазами в сердце въелась Богоматерь. Смотрит не гневно, а будто изучает, присматривается — Виктору так казалось. Стал он ей свечи зажигать и каждый вечер перед нею молиться, сыну её тоже молился. И именно она теперь не отпускала его, не давала умереть позорно, как скотина, как пёс хромой. -Что смотришь? — прохрипел Виктор, устремляя заплаканные глаза прямо к ней. — Что теперь ты хочешь от меня? Кровь закипела, от былого бессилия не осталось и следа — только всепоглощающая ярость. Он медленно поднялся с кровати, забыв о трости, и, шатаясь, подошёл к своему красному углу. В горле застыл ком — слёзы, гнев и боль. Виктор оперся на больную ногу, ища большей опоры. В глазах все также плескалась ярость. -За что? Скажи, за что мне это?! — истеричный крик распластался по стенам, прилипнув. Виктор часто задышал, чтобы не дать волю слезам. Слишком много всего произошло, слишком много всего он чувствует, слишком много всего он скрывает. Спина горбится под тяжестью, виски пульсируют, зубы скрипят и едва не трескаются от того, с какой силой сомкнуты челюсти. Он поднимает голову, ещё раз смотрит в равнодушные ее глаза, срывается — кричит в исступлении и швыряет грязный, как он сам, стакан. Несколько икон падают, у некоторых трескается стекло. Виктор тоже не может устоять — трости нет, поэтому падает навзничь и бьётся лицом об изножье кровати. Из носа что-то начинает, хлюпая, вытекать. -Кровь… Он наспех вытирает капли рукавом кофты, хотя спустя секунду появляется новая струйка. Нога неприятно саднит, руки подрагивают, голова будто ватой набита. -Почему он… — сквозь жалобные рыдания шепчет, — Почему он, а не я? Мне больно даже стоять, а он бегает! Я тружусь день и ночь, а ему достаётся даром! Я, несмотря на все старания, остаюсь в тени, а он стоит на свету, нежится в лучах солнца, хотя палец о палец не ударил! Почему он? Почему?! Чем заслужил я твою нелюбовь? — он захлёбывается в собственных рыданиях, глотает вытекающую кровь. — Что же такого я сделал не так? Почему всегда мало? Ты же видишь, как я стараюсь, так почему он? Ты ведёшь себя с ним так, будто он… Виктор застыл. Он не мог продолжить, отчаяние от ужасного осознания сковало тело. Взгляд его был направлен в никуда, лишь иногда он вздрагивал и всхлипывал. Кровь мешалась со слезами и, стекая вниз, пачкала серую кофту. Не может быть, нет, нет! Это всё неправда, он сам себе выдумал её взгляд, её любовь и… Виктор поднял глаза, встретился с её — такие же равнодушные, въедаются в сердце, острыми клыками выгрызают его — Виктору так казалось. Это правда, это ужасная правда. -…будто он сын твой. И снова заходится громкими рыданиями. Но теперь громче, отчаяннее, ведь понимает, что никогда ему не добиться её любви, не сравняться с её сыном. Он обречён на одиночество и медленную, бесславную жалкую смерть, как у осьминога, пойманного в человечьи сети. Спустя несколько минут плач утих, остались лишь громкие всхлипы. Тело ослабло, он безвольно раскинул руки, не желая больше размазывать по лицу и одежде слёзы. Нос неприятно зудел, однако кровь, наконец, остановилась, превратившись в запекшуюся корку. -Что во мне не так? — внезапно раздался прерываемый шмыганьем хрип; голос совсем ослаб и сделался подневольным. — Почему он лучше? Почему ты его любишь больше? Почему он рождён в любви, которой я не знал? А может… — Виктор на минуту задумался, не желая произносить это вслух, — Может я рождён в грехе? Он вновь обратил свой взор к иконе Богородицы, но взгляд его был другим. Он смотрел на неё не как на Пречистую, Страдалицу и Царицу небесную, а как на мать. Его, Дениса — всех людей мать. Больше не было в ней надменной строгости и святого равнодушия, была лишь любовь. Любовь эта была ко всем, кроме Виктора. На него она продолжала смотреть холодно, враждебно. Тогда он встал и медленно, опираясь на стол и книжные полки, подошёл в углу, где продолжала стоять икона Богоматери, но уже без свечки, та лежала на полу, а рядом — несколько застывших капель воска. Виктор с минуту стоял и вглядывался в лицо Богородицы. Откуда эта нелюбовь? Неужели он действительно был рождён во грехе?

Не может, не может такого быть, Виктор! Она врёт, все тебе врут, ведь не знают твоей силы. Никто не знает, как ты мудр и хитёр, как проворно двигаются твои щупальца — поэтому смотрят на тебя гневно, будто прогоняют. Бедный, бедный Виктор! Но это не ты виноват — она виновата! Не возлюбила тебя, как ближнего, поэтому и щурится на тебя зло. Стыдно ей должно быть, а не тебе!

-Ты не любишь меня, потому что я рождён грехом? Я — ребёнок греха?! — постепенно он переходил на крик, однако получалось плохо — он начал сипеть. — И ты молчала? Почему же? Почему ты не возлюбила грех во мне — ты могла убить его своей любовью! Почему он достойнее? Не верю, что не было в нём греха. Но дитя греха только я! Он забрал всю твою любовь! Он забрал всё, для меня ничего не осталось! Почему? Прочему?! Слёзы градом льются по щекам, всё тело дрожит от гнева. Не может больше выносит её взгляда, швыряет икону в другой, дальний угол — а она продолжает смотреть. -Разве ты не видишь, что я истекаю кровью и мне невероятно больно стоять? Почему даже сейчас ты холодна ко мне? Виктор прислоняется к стене, съезжает по ней, оказываясь на полу, вытягивает больную ногу. Эмоции отступают, осталось только усталое безразличие. Он не рыдает, он жалобно хнычет, будто ему очень больно — ему и правда больно. Никто его не любит, никому он не нужен. Он не заслужил даже той любви, которая даётся всем. Отчаяние овладело его душой, поселилось в его теле. Долго ещё бился он в рыданиях, судорожно повторяя вторую заповедь блаженства: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся».