Волос с её головы

«Линетт,       Вот за руку его вообще не обязательно было держать. И могла бы об этом написать. Это, в конце концов, неприлично! Как ты вообще могла на такое решиться? Я поверил, что ты мне пишешь обо всём, а ты про это не написала. Да как вообще так возможно? Я сто раз говорил, что он ужасный человек, а ты не прислушиваешься к моим словам. Я, конечно, был рад тебя видеть, но если ради этого ты должна с ним за ручку ходить, то лучше потерпеть, пока ты не вернёшься.       Отец говорит, что тебя, возможно, оставят подольше в крепости. Она сказала это только сегодня. Я очень просил её заменить тебя на меня, но она не согласилась. Сказала, что ты там нужна больше, чем я, и что моё место пока что на сцене. Я и раньше просил, но как увидел, что ты его за руку держишь, вообще места себе не находил. И сейчас не нахожу. Вдруг он полезет к тебе? Вы же там постоянно наедине! Понимаю, что ты была очень занята последние дни, хотя могла бы так не упахиваться ради Ризли. Но сейчас пиши мне каждый день, про каждую мелочь пиши, вдруг он всё-таки решит с тобой что-то сделать. Если от тебя не будет писем слишком долго, я возьму Фремине и мы пойдём тебя спасать.

Лини»

      Письмо, пропитанное паникой и недовольством, отправилось обратно в конверт. Линетт сдержала раздражённый вздох: «ладно, Лини, ты был прав». Это она ненавидела. Она считала себя хоть немного, но по­­умнее своего вспыльчивого брата. Но поцелуй в руку можно было трактовать лишь в одном смысле — романтическом.       Они вернулись в начальную точку. В ту, в которой у Линетт немного поджаты уши, во взгляде та же настороженность. Словно Ризли не руку ей поцеловал, а попытался взять силой там же, в коридоре. На следующий день попытался завязать разговор и натолкнулся на недоверие, граничащее с досадой. На него, Ризли, что вторгся в её маленький мир, куда она пускала только самых близких. А потом предал, судя по всему. — Вы опять стали меня бояться, — заключил Ризли, пару дней понаблюдав за таким поведением.       Плана не было и не могло быть. Линетт — пугливая девочка, пусть взрослая, самостоятельная и способная, например, убить кого-то. Вероятнее всего того, на кого укажет длинный пальчик Арлекино. Вряд ли милые дети из Дома Очага подобным не занимались, оставаясь пусть и отдельной, но частью Фатуи. Как мог такого человека испугать невинный поцелуй в руку? — Не боюсь, ваша светлость, — отозвалась Линетт, листая какой-то роман. И где только нашла? У Сиджвин попросила? Как будто больше было не у кого — она всё также жёстко ограничивала свой круг общения. Если за день до этого она могла спокойно скинуть ботинки и почти улечься на диванчик, то сейчас — как впервые зашла в кабинет. Даже спину держала ровнее, чем обычно. А вот уши её предавали — не целиком опустившиеся, конечно, нет, но не в прямом положении. Словно она настороже, опасается чего-то неясного, просто чувствует, что надо быть осторожнее. Хотя причина и так понятна, расселась в своём кресле за столом и продолжает работать, почти игнорируя существование Линетт. Ризли было бы легче жить, если бы он сразу не отмел вариант «я ей нравлюсь и ей неловко». В это было легко и желанно поверить, но слишком маловероятным казалось. — Тогда я всё равно хочу извиниться. Не думал, что вы воспримите это настолько близко к сердцу, — покаялся Ризли, наблюдая за сосредоточенной Линетт. И стоило ей выдохнуть чуть свободнее, как ему показалось, как герцог продолжил: — Но вы правда мне понравились. Он ожидал, что ложь горечью ляжет на язык, но всё оказалось не так плохо. Было ли дело в том, что ему скорее понравились условия Арлекино, или просто появилась небольшая симпатия к милой девушке, герцог не знал. Даже укола совести не последовало. Стало лишь немного некомфортно от того, что он не почувствовал ничего — а должен был. — Простите, ваша светлость, но в подобные отношения я не вступаю, — Линетт произнесла это какими-то не её словами. Будто услышала фразу «подобные отношения» и применила не к месту. — Почему же? — Там, где я живу, подобное не поощряется.       Неожиданно стало ясно, что задумала Арлекино. Небольшая проверка для её милой девочки, которая и так не общалась ни с кем, засунутая в условия, в которых её намеренно совращают. Что будет, если Линетт эту проверку не пройдёт? Из Фатуи её вряд ли так легко отпустят, особенно когда в этом с головой завязан был её брат — но, возможно, будут доверять чуть меньше. Мог ли Ризли пожертвовать такой мелочью? Это даже не стоило ставить под вопрос. — Вы действительно думаете, что кто-то узнает об этом? — Ризли улыбнулся, расслабляясь в кресле, чувствуя себя так, будто уже победил в этом споре. — Я могу вам поклясться, что в этом кабинете нет лишних ушей. — И что вы предлагаете? — Я сейчас вам признаюсь вам в любви, а вы подумаете пару дней и дадите свой ответ. Когда он успел стать столь бесчувственной мразью? В голову Ризли снова пришла мысль, что ничего такого от собственной лжи он не почувствовал. Поставил своё и крепости благо — они шли неразлучно — выше чувств какой-то девочки. Нигде в сердце не кольнуло, лишь было небольшое волнение: смог подобрать правильные слова? Не лучше ли было начать с более возвышенных слов? Как будто звучало суховато, недостаточно чувственно, не для юной девушки, ещё не бывшей в отношениях. — Наверное, надо что-то ещё сказать. Вы знаете, я же старый сухарь, у меня с этим не очень, — с сомнением произнёс Ризли. — Да нет. Я понимаю. И подумаю.       Это были самые странные переговоры на памяти Ризли — на какое-то настоящее признание в любви не походило. Как будто в возрасте Линетт было принято устраивать драмы, пылко признаваться в любви, стоять перед ней на коленях и вымаливать внимание. Но как понял герцог за этот месяц с небольшим — Линетт не обычная девушка, которой нужны подобные театральные представления. В её духе будто было тихо переживать отношения с кем-то подобным ей, таким же спокойным, не растрачивая себя на лишние эмоции. — Хотя вы сами были против, чтобы я считала вас старым, — с ноткой прошлой игривости, в которой они перекидывались подколками, сказала Линетт. — Раскрываю перед вами все карты, — тяжело вздохнул герцог, будто сокрушаясь. — Спину к дождю иногда стреляет. В ответ на это раздался смешок — очень громкий по меркам Линетт, и, видимо, нервный. После обыденной шутки, к каким они оба привыкли за совместно проведённое время, даже дышать стало проще. Напряжение, держащееся в кабинете предыдущие пару дней, начало понемногу развеиваться, позволяя вдохнуть. — Раз мы про вашу старость, — внезапно сказала Линетт. Её уши приняли привычное положение, будто и её тоже отпустило после небольшого прояснения ситуации. — Это у вас седина? Или просто само по себе всегда было? — С моей работой надо радоваться, что они поседели, а не выпали, — Ризли хмыкнул, откладывая бумаги. Они точно терпели ещё пару дней, поболтать хотелось сильно больше— Раз вы про это сказали, а у вас уши и хвост сами по себе живут? Или вы можете ими управлять как-то? — Мы вроде договаривались, что такие вопросы неприличные, ваша светлость. — А я наговорил сегодня уже много лишнего. Хуже не будет. Так что, вы умеете ими шевелить? Одно ушко у Линетт недовольно дёрнулось. Или она так продемонстрировала, что свободно управляет? Переведя взгляд на лицо девушки, Ризли заключил, что нет, это вышло само — иначе почему она такая недовольная? Вообще эмоции она проявляла скупо, за неё это прекрасно делали ушки с хвостом, но столь явное раздражение можно было считать и с лица. — Мне не нравится, когда вы говорите про них, — напрямую сказала Линетт, сжимая в руках свою книгу чуть сильнее — было видно, что она приложила усилия, отчего и так бледная кожа побелела ещё сильнее. — Извините, они просто очень красивые. Только о них и могу думать последние дни, — напоследок прокомментировал Ризли. И, кажется, немного смутил её этим. Это, думал Ризли, единственно верная тактика — говорить много красивых, ничего не значащих слов. Комплиментов, которые пусть и правдивы, при настоящей любви Ризли бы не стал произносить. — А вы ещё более красивы, — продолжил он, пытаясь припомнить хоть что-то, кроме очевидных слов. — У вас глаза такие большие, в них можно утонуть... — Вы ужасно говорите комплименты, ваша светлость. Лучше не надо. — Я пытаюсь быть романтиком. Выходило, очевидно, не очень, раз даже Линетт попросила перестать. — Ваша светлость, — откликнулась девушка, — романтика — это не про слова из книжки. Тем более про глаза страшное клише, так никто не говорит. Даже в постановках стараются такого избегать. Так только в плохих романах пишут. — Знаете, я жизнь в плохом романе прожил. Позвольте мне побыть немного банальным. Так вот, ваши два глаза как омуты...       Ризли был перебит ударом книжки о стол. Сначала подумал, что она неудачно упала — но это Линетт ударила ею о стол. Столь бурная реакция была ещё одним приятным сюрпризом для герцога, только вот она удивила и саму девушку, как будто. В глазах читались вина, растерянность и лёгкий испуг — скорее всего от громкого стука. Уши — самое нежное в ней — опустились как при взрыве котла. И Ризли рассмеялся, даже не пытаясь скрыть своего веселья, откинув голову на спинку кресла, совсем не сдерживаясь. Чудо самое настоящее, удивлённое от собственной выходки, испуганное от громкости — кошки так со стола стеклянные предметы сталкивают. И сами же сходят с ума от шума. — Понял, больше никаких комплиментов. Но вы чудо, я уже об этом говорил? В ответ — лишь громкий выдох, граничащий под конец с фырканьем.       Линетт стоило отдохнуть. С книжкой ли, или за написанием очередного невозможно трудного письма брату. Хотелось покаяться: да, ты был прав, милый брат, герцог втирался в доверие, чтобы потом невозможно было ему отказать. Учтивый джентльмен, который шёл на уступки, смешно шутил, выглядел привлекательнее большинства поклонников Линетт — и это весьма льстило. Не до того, чтобы потерять голову, сразу же кинуться к нему в объятия, но чтобы хотя бы задуматься. Ризли не давил, вёл себя аккуратно, но явственно ожидал ответа, будто готовый принять любой ответ. «Дорогой Лини,       Он признался мне в любви»       Это было отличным письмом, чтобы начать полномасштабную войну между крепостью Меропид и Домом Очага. Очевидно, крепость бы выиграла. И в боях обязательно полёг бы один фокусник, пытающийся вылезти на передовую и умереть самой глупой смертью. Вероятно, даже не дойдя до крепости, оставшись лежать где-то в ногах «Отца», чтобы не мешался. «Дорогой Лини,       Возможно, ты прав, что намерения герцога не слишком чисты. Но ничего такого он не сделал, даже не сказал, просто ты меня убедил»       А после такого Лини бы начал дневать и ночевать у входа в крепость, чтобы выловить герцога и попытаться вытрясти из него душу. И узнать, что именно тот сделал с Линетт, раз она добровольно признала, что неправа. Рука невольно начала выводить перьевой ручкой какие-то узоры, которые, очевидно, не помогали думать лучше. А письмо стоило отправить тем же вечером. «Дорогой Лини,       Ничего не происходит, герцог мне нравится, но» — Помогите с письмом, — всё же попросила Линетт, грустно вздыхая. — Вот зачем вы мне вообще в любви признались, я не понимаю. — Я герой плохого романа, — с готовностью ответил Ризли, будто уже давно держал эту фразу в голове. — Смотрите, я говорю банальные комплименты и признаюсь в любви в самый неудобный момент.       Ещё один вздох. Раньше герцог не замечал за ней столь шумной мозговой деятельности. И выглядела она немного несчастной — вымотанная и сидящая в самом неподходящем месте. Это было хорошим знаком. То, что она никуда не сбежала, а осталась сочинять письмо там же, где и сидела. Варианта в голове у Ризли было два: либо настолько доверяла, что было опрометчивым для ребёнка Дома Очага, либо всё же больше склонялась к согласию. — Я ни к чему вас не принуждаю, — мягче произнёс герцог, неспешно из-за своего стола. — Если захотите, пошлёте меня всеми словами, которые выучили из моих записей, и забудем.       Было желание то ли закурить — по впечатлениям день определённо мог сравниться с взрывом котла — то ли сделать ещё одну попытку сблизиться. Линетт как будто больше нравилось, когда он был эдаким принцем-разбойником, непосредственным, говорящим едва ли не то, что думает. Это иногда даже было правдой. — Нет, вы просто не понимаете, что сделали. Мне тут ещё месяц сидеть. И как? — Не понимаю, — согласился Ризли, не видя причин к отказу. Только разве что «Отец», возможно. — Объясните, что не так?       Медленно, шаг за шагом, он обошёл свой стол по большой дуге — сначала думал сесть рядом с Линетт, на диванчик, может, взять её руку в свою или сделать что-то такое же милое. Но решил, что как-то быстро — конечно, будто у них не было предыдущего месяца. По скромному мнению Ризли — их отношения развивались подобно медленно пробирающейся кошке. В прошлом он бросал все попытки заполучить понравившуюся женщину если не удавалось с первого раза. Ризли всё же сел, пусть и на угол стола, рассматривая Линетт более открыто, стараясь не скользить взглядом ниже подбородка. Он давно уже всё увидел, что хотел, сделал выводы, но при таком прямом взгляде куда-то ниже плеч можно было обрести лишь проблемы. — Не могу, — только сама Линетт даже не смотрела на него, пряча взгляд в книге, которая была даже не открыта. — Могу ли я надеяться, что единственная причина, по которой вы не можете, это то, что подобные отношения у вас не поощряются? Ответа не последовало. «Я на неё давлю?» — с сомнением подумал герцог, вспоминая все свои короткие недоотношения. На его опыте, женщинам наоборот нравились настойчивые, так что не зазорным для него было повторить предложение увидеться и несколько раз. Линетт же будто подобное было не по душе — она сразу закрывалась, вся сжималась. — Понял, мы эту тему не обсуждаем, — дипломатично сказал Ризли, чувствуя, что с такими танцами вокруг неё действительно может не успеть в срок. — Напишите ему, что вас не даст в обиду ваш «Отец», и я от этого связан по рукам и ногам. И что очень её боюсь, поэтому к вам не пристаю. — Спасибо, — ответила Линетт, возвращаясь к бумаге, на котором уже было аккуратно написано «Дорогой Лини».       Молчание затянулось, и Ризли начал чувствовать себя глупо — просто сидел и наблюдал за Линетт, которая что-то писала. Как она вообще на целую страницу умудрялась растянуть одну мысль? Сидеть на углу стола тоже поднадоело, и он уже думал было вернуться за стол. — Хотите что-нибудь в крепости покажу? — предложил он, не особо рассчитывая на успех.— Помните, котёл тут рванул? Могу показать, как он работает, когда всё в порядке. На него подняли взгляд, в котором он даже толику заинтересованности не заметил. — Давайте, вам на выбор: сходить посмотреть на котлы, там обычно температура под сорок; можно заглянуть на нижние этажи, откуда ваш водолаз пытался сбежать, там симпатично, — энтузиазма во взгляде девушки не прибавилось. — Или наверх. Но тогда придётся терпеть меня совсем рядом, как обычно. Зато куплю вам пудру, как и обещал. — Вообще-то вы обещали... — Линетт замялась, пытаясь вспомнить, как звучало предложение герцога. — Всё, что я захочу, разве нет?       На языке вертелось: «конечно, и я говорил совсем не про косметику». Ризли постоянно приходилось держать себя в руках, не проговаривать вслух какие-то двусмысленности. Всё, что герцог хотел бы сказать, настроило бы Линетт против него — возможно, чуть позже удастся говорить какими-то намёками, не боясь, что от него сбегут. — Тогда сегодня? — уточнил он, всё же соскальзывая со стола и садясь за него по-нормальному. — Давайте просто тут посидим, — попросила Линетт, большим пальцем поглаживая обложку книги. — У Лини сердце слабое, может и не выдержать, если ещё раз подглядывать в окно будет. — Расскажете мне немного про него? — попросил Ризли. — Без секретов ваших, просто мелочи какие-то. Я бы хотел знать, как вы живёте, когда не работаете на вашего «Отца». — Вы же не отстанете, да? — Если я начну вам рассказывать об отличиях токарных станков третьего и четвёртого поколения, вы умрёте со скуки. — Лини очень любит рыбу...       За полчаса рассказов Линетт, стало понятно: её брат — подросток с соответствующими интересами. Очень ответственный, конечно, но всё же подросток. Было впечатление, что их «Отец» очень пыталась вырастить его идеальным, но у него всё равно оставались какие-то очаровательные слабости. — Да нет, вы точно врёте, — Ризли скрестил руки на груди, принимая самое серьёзное выражение лица. Линетт оно, правда, совсем не пугало, но вот у заключённых порой вызывало и обморок. Правда, всего один раз. — Он же с голубями трюки показывает. — Да, показывает, — согласилась Линетт, разворачивая карамельную конфету. — Но лет до двенадцати он их просто ужасно боялся. — Голубей, — повторил Ризли. — И крыс. Но если вам станет легче, мне тоже крысы не нравятся. Стараемся травить, а ощущение, что они этой отравой питаются, и на ней ещё и жиреют, — пожаловался Ризли. Нет, сам Ризли был уверен, что он никогда не жаловался. Он рассказывал интересные факты о своей жизни. А в ней, как водилось, трудностей было сильно больше, чем счастливых моментов. И те старался оберегать, оставлять только для себя. Где-то внутри, как маленький архив — несколько папок в противовес огромным шкафам с остальными воспоминаниями. — При вас заключённым стало лучше жить, ваша светлость, — улыбнувшись, ответила Линетт, отпуская книгу из рук и садясь более прямо, отпуская ситуацию. Она — безопасна. Ризли не говорил неловких вещей, в которых девушка копаться не очень желала, скорее боясь вообще вступать в эту сферу. — Думаю, крысам тоже стало лучше жить. — Да, я вообще крысиный благодетель. Надеялся, что с отравой подороже они исчезнут, но как-то не вышло.       Их тонкое взаимодействие, когда Линетт ждала любой подставы, будто закончилось. Не оборвалась, как нитка, а обросла жгутами привычного общения. С шутками, обменом малозначительными фактами. Ризли снова делал всё безопасным, возвращаясь на привычную дорожку. — Вам на самом деле просто жалко крыс, поэтому вы их на самом деле подкармливаете. Что бы сказал месье Нёвилетт на такое транжирство? — поддела его Линетт, грея руки о чашку чая, который, впервые за долгое время, заварил сам Ризли. Чтобы не прерывать её рассказ. Чтобы не заставлять её находиться ближе безопасного расстояния, походя к его шкафу. — А вот и нет, — Ризли поднял палец вверх. — Я только недавно отчитался о снижении испорченной провизии на семнадцать процентов! — Ну да, они ведь стали питаться только отравой, — согласно кивнула Линетт.

***

— Не хотели бы помочь? Это не для договора со Снежной, а для вашего любимого. — Любимого кого? — не поняла Линетт, давно уже переставшая хоть как-то влиять на работу Ризли.       Она периодически листала романы — больше в кабинете было заняться нечем. Один раз добровольно протёрла пыль, даже без намёков. Заточение в крепости, бывшее для заключённых наказанием работой, стало для Линетт испытанием скукой. Объективно — она была скорее приятной компанией, чтобы отвлечься, перекинуться парой фраз, довольно приятных. Иногда посмотреть на неё и сделать какие-то выводы по поводу ушей или хвоста. — Для Нёвилетта, конечно. — Ваша светлость, если вы не перестанете, я действительно в него влюблюсь, — пригрозила она, закладывая место, которое читала одним из старых листов с неудачной попыткой письма. — Что нужно сделать? — Красивым почерком переписать второй экземпляр. Этот, — Ризли потряс листом над столом, — пойдёт Нёвилетту, а второй для архива. Мне надо отлучиться. Небольшая рокировка — Линетт села в его кресло, а Ризли с другого конца стола собирал бумаги для Сиджвин. Да и пройтись хотелось самому, а не снова гонять девушку между кабинетом и медблоком. — Буквально на пять минут, — уточнил Ризли. — Могу закрыть вас тут, чтобы не беспокоили. — Да нет, не надо, — Линетт покачала головой. — Вы же ненадолго. Не уверена, что успею за пять минут. — Ничего страшного, если не успеете. Закончу за вас. Не скучайте! — крикнул он уже от двери.       Чисто механическая работа — копировать с одной бумажки на другую слова. Даже задумываться не приходилось, как было в случае с «переводом». Кресло у герцога было мягкое, широкое — лучше дивана. В него Линетт хотелось забраться с ногами, сесть поудобнее, но не хотелось переступать какую-то грань. У них с этими гранями вообще было нелегко — как на хрустальном стакане, они были повсюду.       Первая — они говорили. О мелочах, о важном, о работе, о Лини и Доме Очага. Впервые в жизни Линетт была столь откровенна, пусть в неважном, в том, что мог рассказать каждый. В том, что не представляло для семьи угрозу. Вряд ли даже Ризли смог бы додуматься, как использовать то, что Лини боится крыс — в определённых условиях он мог бы придушить её голыми руками, свернуть маленькую шею и продолжить заниматься тем, что было необходимо. Но становилось сильно проще принимать и крепость, и маленький тёплый кабинет не как собственную тюрьму, а как неудобные обстоятельства.       Вторая — они держались за руку. Вернее, Линетт согласилась держаться за него, в этом не было ничего такого. Небольшое любопытство — каково это, так идти с кем-то. Возможно, даже немного лестно — идти не просто с кем-то, а с самим герцогом Меропида, пусть он и сам признавался, что на улицах Кур-де-Фонтейна его не знают. Хотя выглядел он всё равно внушительно. «Отцу» можно было сказать, что её уговорили, попросили, а она не отказалась — её же отправили в полное распоряжение герцога. И в этом что-то было, пусть и приходилось подстраиваться под шаг Ризли, чтобы не держаться за локоть крепче.       Третья — Ризли очень понимающий и мягкий, при всей своей внешней суровости. Он не хамил, говорил вежливо, и сам не до конца понимал, зачем ему вообще в крепости Линетт. И пытался облегчить её участь как мог.       А потом всё встало на свои места. Сложное слово «любовь», произнесённое без шутливого тона Ризли. И всё резко становится сложнее, чем просто весёлый мужчина, с которым они невольно заперты на нескольких десятках квадратных метров. До быстрой паники, длиной в пару секунд, а следом до осознания, что это ничего не значило. Ни для Линетт, ни для самого Ризли — ещё месяц и они вряд ли встретятся в ближайший год-два, если не случится что-то серьёзное. По типу первозданного моря или если близнецов снова за что-то упекут в Меропид. Никакого финала — хорошего или плохого, просто факт, который «Отец» наверняка повернула бы в нужную сторону, но Линетт пока что так не умела. И стоило об этом ей написать, но она тянула. Не хотела ещё одного поручения. Дверь заскрипела — стоило напомнить Ризли, чтобы смазал её, он уже давно обещал — и ознаменовала появление герцога шумом походки по металлическим пластинам. В крепости по-другому и не ходили — каждый шаг отдавался о стены гулким звуком. — Что у вас тут? Никто не заглядывал? — герцог, как и обещал, вернулся быстро. Линетт даже закончить письмо не успела. — Нет, но я ещё пишу, — отозвалась она, вырываясь из собственных мыслей. Очень увлекательно оказалось думать о чём-то не просто сидя и попивая чай, а занимаясь параллельно делом. — Давайте посмотрю.       Зайдя за кресло, Ризли остановился позади неё. Кресло крепкое — Линетт и не поняла бы, что он опёрся об него, если бы не повернулась, смотря, как он нависал над ней. Всё ещё ближе, чем стоило бы — девушка уже пришла к тому, что подобное ей неинтересно. Не имело смысла. А сейчас Ризли ближе, чем обычно, такой же бледный, как и она — будто они оба вечно закрыты в крепости. Только Линетт старалась лишь избегать солнца, лишний раз не получать загар, а для герцога подобное было частью работы и жизни. Ладонью он опёрся о стол, оказываясь ещё ближе. От него пахло не одеколоном, как в лифте — он, кажется, больше ни разу его не использовал. И давно не курил, чуткий нос не мог обмануть Линетт, даже если бы он хорошо помылся. Такой запах въедался в ткань крепко, невозможно не заметить. — У вас тут запятой не хватает, — Ризли сказал это тише, а голос оказался совсем рядом с правым ухом, заставив его кончик дёрнуться. Линетт хотела было повернуться ещё раз, но лишь дёрнувшись, почувствовала ухом чужую кожу. Щека? Губы? — Но почерк у вас очень красивый. Мне жаль отдавать это в архив. Под конец — почти шёпот. Он всё понижал и понижал голос, делая привычную вещь, но вместе с этим превращая её в нечто интимное. Шёпот уходил куда-то в ноги непривычным пугающе-щекотным ощущением. — Я не хочу вас заставлять работать за меня, — продолжил Ризли, говоря чуть в сторону, так, что Линетт не чувствовала чужого дыхания на ухе. — Но у вас такой почерк и вы не обязаны, но, может, вы бы согласились мне помочь ещё пару раз? Пока я занят чем-то другим. Ризли не трогал, не делал ничего, кроме как тихо и размеренно уговаривал. Не на помощь — он прекрасно справлялся со всем сам. У него получалось одновременно не пугать, не трогая, лишь говоря. Доводя до мурашек, до вздыбленной на хвосте и ушах шерсти, и определиться, что они означали, так сходу не выходило. — Если позволите, я закончу за вас, — подавшись назад, Ризли вновь стал тем же человеком, без приятного низкого полушёпота. — Очень благодарен вам за помощь. Линетт отмерла. Повернулась снова — и не увидела ничего такого. Герцог просто стоял позади неё, скрестив руки на груди, будто дожидался, когда она уступит место. И Линетт послушно встала — едва не запнулась о свою же ногу, удержавшись за край стола. И поспешно — даже излишне на её собственный взгляд — вернулась на свой диванчик. — Всё хорошо? Вы какая-то нервная. Ей стоило просто подумать ещё немного. Совсем чуть-чуть. Буквально пару секунд. — Могу ли я узнать, — Линетт положила руку на чашку с остывшим чаем — уже невкусным. — Что вы вообще понимали под «понравилась»?

***

«Дорогой Лини,       Ты слишком перегибаешь палку. Не думаю, что Отец отправила бы меня сюда, зная, что я могу как-то неправильно понравиться герцогу. Тем более, он не сделал абсолютно ничего, что могло бы выйти за рамки приличия. И ты сам знаешь, я о таком даже не думаю, мне просто некогда.       Прошу в сотый раз, только не делай глупостей. Даже если тебе покажется, что я что-то утаиваю, скрываю, а герцог на самом деле сделал что-то плохое — подумай ещё раз головой, стал бы он это делать, зная, что ему за это ответит Отец. Не думаю, что после удачного договора он бы пошёл на какие-то действия, которые могут мне навредить. Я ему тут больше мешаю. И лучше подумай, почему отправили меня, а не Фремине, который во всех этих гайках разбирается лучше в сто раз. (Подсказка: потому что отправь меня Отец куда-нибудь в менее безопасное место, ты бы с ума сошёл. Так что учись иногда обходиться без меня.)

Твоя сестра, Линетт»