Сквозь время. Вместе.

      Дела революции и восстания сложно назвать привычной рутиной, но именно такими они и стали спустя какое-то время после атаки. Они продолжали помогать Китнисс, которая несмотря ни на что оставалась всё той же упрямицей, что заставляло их ворчать на неё как в старые времена.       В один из дней Эффи села во время обеда за стол к Хеймитчу и без предисловий заявила:       — Ты, конечно, сказал о серьёзности своего приглашения меня в Двенадцатый. Раньше я бы списала это на алкоголь, сейчас могу винить во всём стресс.       — Я помню о своей идее и не отказываюсь от неё, принцесса, — усмехнулся Хеймитч, отламывая кусок хлеба.       Он чувствовал ответственность перед ней, втягивая во всё это. Хотя на его душе скребли кошки, в каком-то смысле он знал, что поступает правильно. Да и он бы, пожалуй, обманул сам себя, если бы решил, что желает их разлуки. Пусть и не до конца понимая, кем же они в итоге были друг другу.       — Значит, нам стоит начать прямо сейчас, — спокойно сказала Эффи.       — Не понял?       — Ты же в курсе, что совместное проживание — это не Китнисс накрасить? При том, что последнее — та ещё задачка, — заметила сопровождающая.       — Мы же часто жили вместе, — пробормотал Хеймитч, — в поездах и Тренировочном центре.       — Это не одно и то же.       — Так к чему ты клонишь?       — Чтобы ты переехал в мой отсек! — почти радостно заявила Эффи знакомым тоном, которым она обычно сообщала об очередном фуршете для победителей.       Брови Хеймитча взлетели вверх. Он подумал о том, какую реакцию такая идея вызвала бы у Койн и неожиданно рассмеялся. Почему бы не дать ей то, что она так яростно презирала? К тому же перспектива жизни в подземелье в знакомой компании казалась приятной.       — Звучит как сущая катастрофа, дорогая, поэтому мы точно должны попробовать! — наконец ответил он.       На удивление, катастрофы не случилось. Вялые возражения от руководства дистрикта проблемой не назовёшь. Кроме того, оба были достаточно заняты работой, а потому времени на разногласия всё равно не было.       А ещё они отлично помогали друг другу справится с кошмарами. Хотя в первую ночь, когда Хеймитч проснулся не от собственного крика, но от того, как кричала Эффи, он порядком испугался. К счастью, он знал, что делать в такой ситуации, ведь и она когда-то помогала ему, и не раз, после всякой очередной ночной встречи с призраками.       Мягкие прикосновения, поглаживания по волосам, тихие слова. Эти ритуалы наполняли их отсек почти каждую ночь, и конце концов привели к тому, что кошмары стали отступать.

***

      Им казалось, что после того, как вытащили Пита и узнали о его нестабильном состоянии, вряд ли будет что-то, что может расстроить и сломать их сильнее. Но у Сноу было припасено ещё кое-что.       Они находились в одной из комнат, в которой обычно разрабатывали планы агитационных материалов. Эффи что-то писала в блокноте, а Хеймитч переговаривался с Плутархом в тот момент, когда в экране работающего телевизора мелькнул герб Панем, а затем появился сам президент с речью о наказании предателей. Все трое, сидя за общим столом, обратили взгляды на экран.       Команда подготовки Пита. Порция.       Людей, с которыми они тесно работали два сезона, собирались убить прямо сейчас на их глазах.       Сноу говорил о мощи Капитолия, о том, что расправа нагрянет любого, что посмеет переметнуться на сторону мятежников, а Плутарх, Хеймитч и Эффи с ужасом наблюдали за процессом казни.       Те, кто осуществлял съёмку в прямом эфире, старались показать всё, как можно детальнее.       Глухие выстрелы. Кровь. Крики. Глаза каждого стилиста крупным планом до самого последнего момента.       Порцию убили в последнюю очередь. Она держалась с достоинством, а потому было ещё больнее наблюдать, как жизнь покинула её тело в момент выстрела миротворца, который занёс пистолет над её затылком.       Трансляция тут же завершилась звуками гимна, столь же внезапно, как и началась. Плутарх поспешно выключил телевизор.       — Проклятье, — прошептал он, покачав головой, — мне очень жаль. Вы ведь работали вместе и… Это было чудовищно.       Даже по его меркам это выглядело пугающе и жестоко. Каким-то образом Сноу удалось внушить особый страх именно демонстрацией этой казни. И это о чём-то говорило, учитывая многолетнюю историю трансляции Голодных Игр.       Плутарх выразил желание сообщить обо всём Койн, а затем и Китнисс, и покинул помещение, оставив Хеймитча и Эффи одних.       Они переглянулись, не находя слов. В глазах Хеймитча читалась незнакомая скорбь, и Эффи нерешительно спросила:       — Ты в порядке? То есть, после такого вряд ли будешь, но я вижу, тебя что-то сильно встревожило.       — Ты могла быть там тоже, — пробормотал Хеймитч, борясь с воображением, которое настойчиво продолжало рисовать Эффи в рядах команды стилистов, готовящихся к казни.       — Я всегда думал, что для тебя будет безопаснее ничего не знать о мятежниках, — продолжил он, — я был уверен, что твоё происхождение, твой статус и должность защитят тебя. Но их это не уберегло. И я бы мог потерять тебя точно также.       Осознание такой перспективы словно ударило его в грудь, от чего дышать становилось невыносимо больно. Беспокойство и забота в его голосе теплой волной откликнулись в сердце Эффи. Она подошла и села, рядом, чтобы взять его за руку:       — Я здесь. Я жива. Благодаря тебе, Хеймитч. Ты не потеряешь меня, потому что теперь от меня не так-то легко отделаться, — сказала она с легкой улыбкой, пытаясь его приободрить.       — Но я был очень близок к этому…       — Послушай, — твёрдо произнесла Эффи, — я знаю, как ты можешь корить себя за совершённые ошибки, но прошу не делать этого из-за тех ошибок, которых ты не делал. Мы с тобой команда, помнишь? И я знаю, что ты нашёл бы способ помочь мне, какое бы решение не принял.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты излучаешь нездоровый оптимизм, Тринкет? — усмехнулся Хеймитч, немного приходя в себя от её слов.       — Да. Это был ты, примерно каждый год в начале сезона Игр.