Сто двадцать неотправленных писем

      Хогвартс, казалось, пережевывал осенние сумерки так же неторопливо и лениво, как и своих учеников после длинного учебного дня. Тусклый свет ламп рябил на потертых флагах факультетов, коридоры пахли мокрым камнем и чернилами, а над лестничными пролетами гуляли сквозняки, бесцеремонно переворачивая неосторожно оставленные бумаги. В одном из углов замка, за высокими дверьми кабинета Трансфигурации, время как будто сгустилось: тяжелое, липкое, сонное.       Гермиона сидела на краю неудобного деревянного стула, ладони сжаты в кулаки на коленях. Ее глаза бездумно скользили по стенам, мантия сбивалась на локтях, а голова тихонько качалась от неуловимых кивков — как у того, кто делает вид, что слушает, хотя мысли уже давно ускользнули куда-то под потолок.       Рядом, через два стола, сидел Рон. И, как на грех душевный, сидел не один.       Лаванда Браун рассыпалась перед ним всей своей цветущей сущностью: жеманно наклонялась ближе, заглядывала ему в лицо с таким рвением, будто собиралась словить каждую брошенную улыбку, крутила в пальцах локон золотистых волос. А Рон…       Рон вел себя так, словно остальной мир испарился, как будто они и не сидели на лекции. Его плечи расслабленно покачивались от сдерживаемого смеха. Он, не особо таясь, позволял Лаванде тронуть его руку, и, судя по довольной физиономии, приходил от этого в крайний восторг.       Гермиона не смотрела прямо. Она не позволяла себе смотреть прямо. Ее взгляд блуждал мимо — по швам мантии, по щербатому углу стола, по стене за спинами, — но каждый нервный импульс, каждая вспышка сдавленного фырканья, каждый легкий жест словно били током по коже.       Грейнджер пыталась убедить себя, что ей все равно. Что это мелочь. Что она сильная. Что у нее есть дела поважнее, чем следить, сколько сантиметров отделяет пальцы Лаванды от руки Рона (пять на беглый взгляд, если присмотреться — около четырех с половиной). И все же обида жгла горло так, что приходилось проглатывать, будто неверно приготовленное зелье — скоро вырвет, если не убьет.       Она не умела быть легкой, не умела смеяться в нужный момент, не умела строить глазки через полкомнаты. Все, чем она была, — это книги, логика и слишком сильные чувства, которые, кажется, становились ее проклятием. Вот так и влюбляйся в лучших друзей.       МакГонагалл между тем продолжала строгим голосом зачитывать материал за сентябрь — скоро важная контрольная, сегодня повторяют все за месяц. Сухие формулировки летели по кабинету, отскакивали от деревянных панелей, и Гермиона старательно ловила на слух знакомые фамилии, кивала, делала вид, что слушает, а в действительности — только сильнее погружалась в вязкую, безысходную обиду.       В какой-то момент ее пальцы начали машинально сжимать край мантии. Она чувствовала себя затянутой в тугой узел. Казалось, стоит только чуть сильнее потянуть — и все ее хрупкое самообладание треснет пополам. Грейнджер вскочит и завопит во все горло. А потом подбежит, схватится за рыжие волосы и сначала ударит Рона лбом об стол, а потом — поцелует. Или сначала поцелует. Разберется на месте, в общем.       Гермиона прищурилась, натянула на лицо безразличную маску и медленно, почти болезненно глубоко втянула воздух, словно надеялась вместе с ним вдохнуть равнодушие. Она знала этот прием — тысячу раз пользовалась им на экзаменах, в спорах, когда нужно было сдержать слезы. Сейчас дыхание казалось тяжелым и вязким, как будто пропущенным сквозь густую ткань. Она не должна чувствовать, как внутри, под самими ребрами, рождается острый, едкий укол обиды. Не должна позволить ни одному мускулу дрогнуть, ни одной мысли сорваться с цепи. Она сильная. Она умная. Она все переживет. Как всегда.       Где-то внизу, за окнами, мягко шумел вечерний Хогвартс: слышались торопливые шаги, далекий смех, возня младших учеников, которых еще не успели загнать в спальни. А здесь — тихое, чинное наказание за все, что не вошло в студенческие головы. МакГонагалл только что закончила читать длинный список учебников для повторения материала, отложила пергамент и сцепила пальцы перед собой на столе. На мгновение в кабинете повисло тяжелое молчание, в котором Рон чуть слышно хихикнул в ответ на какую-то глупость Лаванды.       Но чувства, кружащие вокруг сердца как дикие пчелы, вонзались под кожу без малейшей пощады. Когда казалось, что еще чуть-чуть, и она не выдержит, профессор МакГонагалл произнесла:       — И последнее, что хотела обсудить, — резко произнесла МакГонагалл, ее голос оборвал течение всех посторонних мыслей. Ученики обреченно вздохнули: дополнительная лекция (чистая инициатива Минервы, чтобы не разбираться со сплошными «троллями») вот-вот должна была закончиться, а если профессор начинала о чем-то говорить, это затягивалось примерно на… бесконечность. — Инцидент в библиотеке позавчера.       Гермиона нахмурилась. На секунду она даже не поняла, о чем идет речь. В библиотеке? Инцидент? Как это относится к контрольной? МакГонагалл уже подалась вперед, глядя поверх очков, и в ее голосе звенела сталь:       — Дым, поврежденные книги, полное несоблюдение правил обращения с учебными материалами… Раз уж вы не готовы слушать материал, давайте послушаем виновников. Я знаю, что это был кто-то из вас. И требую объяснений.       Голос, в обычные дни строгий, но справедливый, сейчас звучал холодно и отчетливо, как капли ледяного дождя о мрамор. Гермиона вздрогнула — так незаметно, что, быть может, никто вокруг и не заметил, но она почувствовала, как на мгновение все ее тело отдало дрожью. Она подняла глаза, сердце бешено стучало где-то в горле, мешая дышать.       Грейнджер моргнула, испытав на себе тяжесть чужого внимания. На какую-то жуткую секунду все мысли обратились в белесую пустоту — ни одного звука, ни одного понятного слова. Лишь шорох мантии, шум крови в ушах и глухое ощущение беды, которая уже здесь, совсем рядом.       Она растерянно попыталась вспомнить последние дни, перескакивая от сцены к сцене, словно слишком быстро перелистывая страницы в книге. Каменные плиты библиотеки… скрип стульев… запах обожженной бумаги… И вдруг обрывки воспоминаний вспыхнули перед ней яркими болезненными картинами: дым, кашель, ученики, в панике поднимающиеся со своих мест…       Мадам Пинс, вырывающая палочку из чьих-то рук…       И тут медленно, как глыба льда, тающая от одного прикосновения, в сознании Гермионы что-то расправилось, набрало форму, обрело убийственную ясность. Она еще раз перекрутила последовательность: библиотека. Дым. Учебник по метаморфике.       Тот самый учебник.       Тот, в который она сунула письмо.       И тогда осознание обрушилось на нее со всей тяжестью сорвавшегося с небес камня. Не просто осознание — паника. Книга. Письмо.       Письмо!       Лицо Гермионы вспыхнуло, щеки горели так, что, казалось, обжигают воздух вокруг. Она уставилась в пространство перед собой, не в силах даже шевельнуться. Руки, в которых до этого момента теплела вялая усталость, теперь онемели от напряжения — она едва не разорвала ткань мантии на коленях, так сильно вцепилась в нее.       Как она могла? Как она могла забыть?!       Внутри нее что-то затрещало — крошечными невидимыми трещинами по всей сути. Мелькнула отвратительная мысль: кто-то мог найти книгу. Кто-то мог открыть ее. Кто-то мог… прочитать. И прочитать все. Все слова, написанные в отчаянии и ярости.              Все, что она так долго держала взаперти.       Сквозь шум в ушах Гермиона услышала, как кто-то тихо хихикает: Лаванда, конечно. Что-то шепчет Рону, глупо улыбаясь. А он улыбается в ответ. Так, как когда-то улыбался ей — нет, не так… как мечталось, чтобы улыбался.       Мир вокруг рассыпался на тусклые, ненастоящие кусочки. Только звук крови в висках был настоящим — только нарастающий ужас.       — Мисс Грейнджер, вы меня слушаете? — неожиданно спросила МакГонагалл, обрывая нить мыслей.       Гермиона вздрогнула всем телом. Стул под ней жалобно скрипнул. Она резко выпрямилась, выдавливая из пересохшего горла:       — Да, профессор.       МакГонагалл смерила ее пристальным взглядом поверх очков, задержалась на миг, как будто раздумывая, стоит ли копать глубже. Но затем только холодно кивнула и вернулась к допросу.       Гермиона снова уставилась в пол, но сейчас даже не пыталась слушать. Все ее мысли были в другом месте. В библиотеке. На том столе, где она оставила свою гибель, аккуратно спрятанную между страниц метаморфики. Она видела это так ясно, будто все происходило прямо сейчас: чьи-то руки берут ее книгу, разворачивают обложку, подцепляют листок пергамента… Начинают читать.       Рон. Лаванда.       Все, баста, ариведерчи, натуральное бай-бай.       Их лица, искажённые от смеха, насмешка в голосах, когда вдруг поймут, что Грейнджер писала именно о них. Их шепот за спиной. Их взгляды — сочувствующие, унижающие, презирающие. Она едва удержалась, чтобы не вскочить на месте. Каждая клетка тела кричала: беги!       Нужно было вырваться отсюда. Найти книгу. Уничтожить письмо. Сейчас же, немедленно, любой ценой. Пока еще не поздно. Пока остатки ее достоинства не сгорели так же, как она когда-то мечтала сжечь это письмо.              Стоило профессору МакГонагалл закрыть папку с бумагами и объявить, что занятие окончено, как Гермиона буквально сорвалась с места. Ее стул с треском опрокинулся назад, вызвав целый залп удивленных взглядов, а кто-то — скорее всего, Лаванда — фыркнул откуда-то сбоку. Но Гермионе было плевать. До безумия плевать. Словно весь Хогвартс с его старыми гобеленами, скрипящими бронзовыми дверями и болтающими портретами сузился до одной-единственной точки — книги, оставленной в библиотеке.       Грейнджер схватила сумку так, что ремень почти обжег руку, и, не глядя на окружающих, рванула к двери.       Рон что-то крикнул ей вслед, Лаванда захихикала, МакГонагалл удивленно подняла брови — но Гермиона уже ничего не слышала. Внутри осталась только одна пульсирующая мысль: книга. Письмо. Книга. Письмо. Книга, книга, книга!       Она неслась по коридорам Хогвартса так, как, пожалуй, не бегала даже после квиддичных матчей, когда раздавался сигнал об окончании игры. Туфли звонко отбивали удары о каменные плиты пола, мантию безжалостно тянуло назад сквозняками. Где-то на лестничных пролётах портреты возмущенно бормотали что-то о воспитании и приличиях, но Гермиона, вся в горящем ужасе, пронеслась мимо, развевая за собой вихрь паники.       Каждый поворот коридора рождал новые образы в ее голове, один ужаснее другого. А вдруг книгу нашёл кто-то из слизеринцев? — мелькало в сознании, вызывая липкий страх. А вдруг Паркинсон держит ее в руках и читает вслух всe проклятия, наслаждаясь каждым унижением? Или еще хуже — ее нашел Гарри… Гарри, который непременно уронит ее, развернет, уставится большими глазами и побежит за ней, размахивая письмом, словно флагом отчаяния.       Она подскочила к лестнице, перепрыгивая через ступени, и, конечно, споткнулась на последней — с чудовищным грохотом врезалась плечом в стену. Боль резанула, но Гермиона даже не замедлила бег — просто зарычала сквозь стиснутые зубы, как безумная гончая, которую выпустили на свободу.       К концу этого бешеного спринта библиотека показалась ей святыней и виселицей одновременно. Гермиона ввалилась туда, чуть не сбив с ног бедную мадам Пинс, которая сразу взвыла каким-то оскорблённым «Тс-с!». Но Гермиона уже мчалась меж рядами стеллажей, останавливаясь каждую секунду, чтобы шарить глазами по каждому столу, каждой лавке, каждому стулу, за которым кто-то мог оставить ее книгу.       Где-то в отдалении мерцали окна, залитые вечерним оранжевым светом. В библиотеке пахло пылью, кожаными корешками и опасностью.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть ее никто не нашёл…       Но, конечно, Хогвартс был жесток. Она увидела его.       Студент, младшекурсник, развалился за одним из дальних столов, аккуратно перелистывая страницы… ее учебника по метаморфике. Именно его. Она узнала родные пятна чернил на обложке, узнаваемую закладку в форме полураспавшейся лилии. И в этот момент Гермиона поняла: ее тело движется само.       Не отдавая себе отчёта, она метнулась вперёд, перескочила через ближайший стул — и с ужасом и благоговейным ужасом выдрала книгу прямо у бедняги из рук.       — Это мое! — завопила она с такой яростью, что парень только хлопнул глазами, побледнел и издал испуганное «п-пожалуйста, только не трогайте меня!».              Книга дрожала в руках. Гермиона прижала ее к груди, как мать прижимает к себе ребенка, выхваченного у чудовищ.       Мальчишка еще попытался что-то сказать, но Гермиона уже круто развернулась на каблуках и пошла прочь, с видом побежденной, но все еще живой воительницы.       Ее трясло. Колени дрожали так сильно, что она удивлялась, как вообще идёт.       Пожалуйста, пусть письмо все еще внутри. Пусть никто не тронул его. Пусть его просто… не заметили. Она юркнула за первый попавшийся книжный стеллаж, свалившись на колени между полками, и дрожащими руками распахнула учебник.       Страницы, страницы, страницы…       И вот оно. Тот самый обрывок пергамента, смятый, но все еще зажатый между двумя главами о продвинутом преображении неживых объектов. Гермиона закрыла глаза и выдохнула так, будто в ней наконец прорвалась плотина, обессиленной опадая на дрожащие коленки.       Живы. Живы обе — и она, и ее тайна.       Гермиона все еще сидела на коленях между двумя высокими стеллажами, вцепившись в учебник обеими руками, будто он был последней надеждой на спасение, когда рядом вдруг послышались легкие, ленивые шаги. Сначала она не придала этому значения — мало ли кто бродит по библиотеке, — но через несколько секунд над ней нависла тень. Длинная, нахальная, чужая.       — Уж не заклинание самоуничтожения книги пытаешься выучить, Грейнджер? — протянул ленивый, чуть насмешливый голос.       Гермиона вздрогнула так резко, что почти врезалась затылком в нижнюю полку. Она медленно, очень медленно подняла глаза — и конечно, кого еще могла послать ей судьба в такой момент, как не Теодора Нотта. В развалистой позе, прислонившись к стеллажу, с руками в карманах мантии, он смотрел на нее с видом человека, который бы и рад пошутить еще громче, но вежливо придерживал язвительность на поводке. Пока что.       — О, прошу, не вставай, — добавил он с ленивой ухмылкой, — сцена выглядит куда драматичнее, если ты остаешься в позе страдалицы. Что ты делаешь?       Гермиона стиснула зубы. В нормальной ситуации она бы собралась, выпрямилась, бросила пару колких фраз и гордо удалилась. Но сейчас… сейчас сердце все еще дико колотилось, пальцы были липкими от страха, а во рту стоял вкус паники.       — Ничего, — отрывисто произнесла она, запихивая злополучный учебник себе под мышку. — Просто… занятие по самостоятельному чтению.              Нотт усмехнулся, оттолкнулся от полки и без всякой спешки обошел ее, словно ленивый хищник: не особо голодный, но все равно не упускающий возможности подразнить добычу.       — Любопытно, — протянул он, внимая каждому движению. — Обычно самостоятельное чтение не сопровождается грабежом несчастных третьекурсников.       Гермиона почувствовала, как щеки заливает жаром. Великолепно. Просто браво. Теперь Тео будет сочинять о ней истории, как о какой-то библиотечной маньячке, нападающей на детей за учебники. А Грейнджер могла бы сказать что-то в духе… Ну… Там, что третьекурснику не надо читать книги для взрослых, что у него голова треснет от знаний, или он мог навредить кому… Но язык прилип к небу, а голова совсем не соображала. Единственное, чего хотелось, — умотать как можно скорее.       Она резко поднялась, собралась было проскочить мимо, но Тео мягко преградил ей путь — не угрожающе, скорее как кот, который преградил дорогу мышке, чтобы немного поиграть.       — Расслабься, — сказал он, чуть наклоняясь ближе. Его голос был ниже, почти мурлыкающий. — Я не собираюсь спрашивать, что там у тебя за великий секрет спрятан между страничек.       Он на мгновение задержал взгляд на книге под ее рукой и почти шепотом, с лукавой ухмылкой добавил:       — Хотя так хочется узнать, что же такого прячет великая Грейнджер?       Гермиона упрямо выпрямилась, подняв подбородок, как настоящая гриффиндорская героиня в момент моральной атаки.       — Это… тебя не касается, Нотт, — процедила она, не доверяя своему голосу, который все еще дрожал. Тео, казалось, только развеселился. Его карие глаза насмешливо сверкнули.       — Еще интереснее, — заключил он и, не мешая больше, сделал шаг в сторону, великодушно отпуская ее на свободу.       Гермиона прошмыгнула мимо него так быстро, будто за ней гнались с дюжину разъяренных кентавров, и, не оглядываясь, почти бегом направилась к выходу. В голове лихорадочно мелькали мысли: он видел? Он что-то заподозрил? Нет, он не мог знать. Не мог. Просто удачная догадка. Или… нет, нет, он просто издевается, как и всегда издевается!       И все же, даже на лестнице, даже когда прохладный воздух ударил в лицо, она чувствовала этот взгляд на своей спине: мягкий, насмешливый, чуть заинтересованный. Проклятье, почему именно Нотт?! Почему не какой-нибудь благонравный Эрол Финч-Флетчли, не бесконечно скучный Майкл Корнер, не ужасная, но хотя бы предсказуемая Падма Патил, а именно Тео — воплощение сарказма, лени и неприятно точного чувства чужих слабостей?       Сжав учебник так крепко, что костяшки побелели, Гермиона ускорила шаги. Ее ждала новая проблема: куда теперь спрятать это проклятое письмо, чтобы никто больше — никто! — не наткнулся на ее позор? И… как пережить остаток дня, зная, что где-то там, между стеллажами, Теодор наверняка продолжает улыбаться себе под нос.       Гермиона юркнула в туалет на третьем этаже — осмотрела все кабинки, бесцеремонно распахивая двери, и, кажется, даже попросила Плаксу Миртл отвалить. В таком состоянии, честно говоря, она мало что понимала. Только то, что Миртл вдруг завопила сильнее, запричитала о грубости и заносчивости и быстро нырнула в туалет, вызвав всплеск. Грейнджер присела на пол, вытягивая ноги. Годрик, ее сейчас вырвет. Она никогда не была из спортивных — а такой марафон… У нее все еще кололо в боку, но, по крайней мере, письмо было целым.       Просидев в прострации с пару минут, Гермиона быстро заморгала. Теперь осталось самое легкое — просто смыть пергамент в унитаз. Порвать на мелкие кусочки и смыть, чтобы не было вообще ничего понятно. Может, она сначала размочит чернила — мало ли Миртл решит его достать. А она вообще может это сделать? Грейнджер не знала — и решила не думать об этом, потому что если в список тревог добавится хоть еще один пункт, ее голова точно разорвется.       Слюна пошла по горлу особенно тяжело. Пальцы все еще дрожали, когда Гермиона вновь раскрыла учебник и медленно перелистали страницы. Проклятый артефакт нашелся почти моментально — запрятан на сто двадцатой странице. Грейнджер осторожно, словно боясь оставить отпечатки, потянула за край и задержала дыхание. Отлично, орудие убийства на руках. Осталось его минимизировать. Глаза пробежались по строчкам, и ведьма испытала парализующий стыд: как, как, Мерлина ради, можно быть такой злой? Слава Мерлину, что никто не нашел.       Гермиона встала с места, не чувствуя под ногами пола, будто ее тело было на автопилоте, а мысли крутились вокруг лишь одной идеи — скорее, быстрее. Руки дрожали. Ведьма не могла избавиться от ощущения, что в этот момент она превратилась в худшего из преступников.       Один гольф соскользнул вниз, но Гермиона даже не удосужилась его поправить. Это казалось таким малозначительным в сравнении с тем, что происходило внутри. Ее пальцы сжали письмо настолько сильно, что пергамент вот-вот порвется. Но это и неважно — главное сейчас не дать себе время на раздумья. Главное — просто не смотреть в лицо ужасу. Густые тени мешали рассмотреть окружение — и спасибо, конечно, но еще хотелось бы убедиться, что, порвав письмо счастья, никто точно не разберет строк. Она подняла палочку и направила ее кончик на лист, произнося тихое «Люмос». В ту же секунду тонкая струйка света ярко осветила страницу, выхватывая из темноты слова, которые она, казалось, могла бы забыть, как только опустит взгляд.       Но когда свет проник в бумагу, Гермиона почувствовала, как грудная клетка сжалась как от лоз, а холодная паника снова обрушилась на спину. Как будто в венах вместо крови текли ледяные струи.              На обратной стороне страницы проступали чернила.              Гермиона задержала дыхание, морща лоб, пытаясь понять, что это может быть. Она не сразу осознала, что именно видит. Словно кто-то написал что-то поверх того, что уже было написано. Буквы были узорчатым, с плавными, но неумолимо точными линиями — и, что хуже, этот почерк точно не ее.       Грейнджер попыталась отвести взгляд, но, как ни старалась, снова вернулась к листу, и пальцы сами собой дрожащими движениями приподняли уголок пергамента, открывая скрытое. Читая, но все равно не желая этого делать. Не решаясь. Потому что, если бы она сейчас прочла, если бы на самом деле разглядела каждое слово, это могло бы стать для нее слишком реальным.       Она почувствовала, как дрожь пробежала по спине. Письмо… это письмо теперь стоило гораздо больше, чем те невинные строчки, что она написала с горечью и разочарованием. Это письмо стало чем-то гораздо большим, чем просто набор слов.       На мгновение даже показалось, что чернила на странице начали поблескивать в свете ее палочки, как в темной ночи огоньки на воде — таинственные и неуловимые. Гермиона втянула воздух, не решаясь сделать следующий шаг, как будто стояла на краю обрыва и боялась посмотреть вниз. И как только взгляд опустился, ведьма тихонько взвыла, прикрывая рот ладонью и изламывая брови.       Письмо нашли. Хорошо, что рядом туалеты, потому что Грейнджер почувствовала острый рвотный позыв. Тяжело сглотнув и все еще поскуливая, она сползла по стене, придерживая палочку. И, как бы не хотела читать, глаза все равно зацепились за первый абзац.       Тут же паника схлынула с лица, заменяясь искренним недоумением. А потом — и просто яростью.       Дорогая Чиннамаста,       Пишу тебе, не отрываясь от процесса отчистки пергамента от твоей ядовитой слюны. Благодарю за столь эмоциональную исповедь — было трогательно читать, как именно твой ум, очевидно претендующий на премию «За лучшие попытки думать», справляется с человеческими чувствами. Судя по количеству оскорблений на квадратный дюйм пергамента, ты явно добилась больших успехов в области неконтролируемого выброса злобы. Поздравляю — ты, кажется, первая ведьма в истории, которая устроила истерику в письменной форме, да еще и при этом умудрилась оскорбить абсолютно всех: себя, адресата, случайных пауков и, что особенно печально, здравый смысл.       К несчастью для тебя — это письмо нашел не тот, кому ты его адресовала в своем гениальном отчаянии. Хотя, признаться, было приятно почувствовать, что кто-то способен ненавидеть так страстно. Твои метафоры, к слову, достойны отдельного восхищения: пауки, вши, члены… Чистая поэзия. Едва не расплакался. Правда, слезы были от смеха, но все равно — спасибо.       Особенно понравился твой изысканный переход к угрозам, напоминающий смесь подросткового театра и проклятий на уровне второкурсника. Тонкий штрих с лобковыми вшами — настоящий шедевр! Прямо вижу, как Мадам Пинс заносит тебя в почетный список «Будущих великих ведьм шантажно-бытового жанра».       Если вдруг твой безмозглый принц действительно существует, посоветуй ему установить защитные чары — такая лавина обиженного обожания способна снести даже самую тупую башню. Или хотя бы предложи ему щит — у тебя ведь хорошо получается все превращать в защитные заклинания, кроме, кажется, собственной гордости. К слову, писать угрозы — первый шаг на пути к прекрасной карьере где-нибудь в Отделе Тайн. Или в дурдоме. Тут уж как повезет.       С любовью (почти такой же горячей, как твоя истерика),       Равен Чарльстон,       будущий президент Клуба «Потерянных Нервов и Лобковых Вшей».       P.S. Твой «почерк ненависти» требует некоторых корректировок. И не забудь: письмо, которое ты не сожгла, всегда найдет кого-то хуже адресата.       P.P.S. Пауки передают тебе привет. Особенно тот большой, который сейчас ползет за тобой. Шучу. Наверное.       Грейнджер пялилась в пергамент минуту так точно. Ей вдруг показалось, что все нереально — как там говорят, дереализация приходит во время травмы, чтобы уберечь психику? Ну, в таком случае, на Отдел Тайн рассчитывать не придется. Ведьма испытала такое… такое чувство, будто ей… Будто против воли провели трепанацию только для того, чтобы плюнуть в открытый мозг.       Гермиона медленно, совсем как в маггловских фильмах подняла взгляд — он остановился чуть поверх измятого пергамента. Пару раз бестолково моргнула, как будто все еще не могло дойти, что только что случилось. А произошло следующее: кто-то, некий Равен, ответил на ее письмо, да и…       — Какой осел! — вскрикнула Грейнджер, топнув согнутой в коленях ногой.       Вот так, значит, теперь люди относятся к чужому горю! Вот так, да, проявляют сострадание? Гермиона быстро-быстро задышала, смыкая челюсти до боли. Взгляд бегал по туалетной комнате, и шестеренки крутились так громко, что их можно услышать даже в Хогсмиде.       Какой-то урод потешался над ее трагедией — хуже, он потешался над женским разбитым сердцем, над вечной темой! Что за бесчувственное чудовище способно осмеять Офелию в ее любви к Гамлету? Да как… Как вообще можно быть таким?! Таким нахальным, грубым и язвительным — это что вообще было? Ощущение, будто Равен, кем бы он ни был, прочел не признание в несовершенствах, в сердечной боли и ревности, а раздел юмора на последней странице «Пророка» — причем, такого паршивого, что аж молчать невозможно.       Гермиона резко перевернула пергамент и снова прочла свое письмо, кивая в нужных моментах. Губы шевелились быстро, глаза бежали по строчкам — она искала, что, нет, правда, что могло вызвать такую реакцию? Бесспорно, в некоторых моментах Грейнджер переборщила, — но не настолько же, чтобы получить такой бессердечный ответ. «Пытающейся думать» — это привело в бешенство совершенно нового, доселе неизведанного уровня.       Поверить только. Ведьма уже не думала о том, что кто-то вторгся в ее голову, прочитав, — здесь сама виновата. Ее бесило то, как это было сделано.       По стенам разносился стук — тук-тук. Верх туфель поднимался вверх и вниз. Гермиона поджала губы, чуть смещая челюсть в сторону и покусывая внутреннюю часть щеки. Отвечать — идея плохая. С задирами работает только одна тактика — не обращать внимание, что Грейнджер и собиралась сделать. Представить, что ничего и не случилось, никакого письма не существовало, а Равена — тем более. Она расправила пергамент, чуть поднимая на уровень глаз, ухватилась за середину и, вдохнув поглубже, потянула в разные стороны.       И тут же остановилась. Гермиона не двигалась — только закрыла глаза и болезненно впилась зубами в нижнюю губу. А потом отбросила пергамент, быстро открыла сумку, достала перо и чистый лист и принялась строчить.       Дорогой Равен,       Я жалею, что моя слюна оказалась недостаточно ядовитой. Может, если бы в ней содержалось достаточное количество токсинов, она бы разъела тебе руку и не дала шанс написать такой бред.       Мало того, что ты, поступив как нахальный козел, прочел чужие страдания, так тебе еще хватило ума написать нечто такое премерзкое. У меня не укладывается в голове, что такие люди действительно существуют; что на этой земле ходят настоящие чудовища, — а именно им ты и являешься. Ты можешь сомневаться в моем интеллекте, но не сомневайся в том, что я тебя искренне, всем сердцем презираю. Такие, как ты, должны быть заперты в комнате с белыми стенами, чтобы из них изгоняли демонов.       Хотела бы сказать — лечи сердце, но у тебя его очевидно нет, раз ты не понимаешь, как другим бывает больно. Поэтому советую полечить голову — может, у тебя недоразвита какая-то часть, отвечающая за эмпатию. Психопат.       С очередной ядовитой слюной, которая, надеюсь, тебя отравит,       Чиннамаста.       Вложив письмо в книгу на ту же страницу, Гермиона хлопнула томиком и поднялась на ноги. Она задрала подбородок, откидывая короткие кудри за плечо. Вид у нее теперь как у победительницы: Грейнджер могла прятаться от своей влюбленности, но уж явно не от гордости. Поэтому прямо сейчас вернется в библиотеку, поставит учебник на полку у третьего стола и больше его в руки брать не будет. Ни-ког-да.       Получи и подавись, президент лобковых вшей. Больше никакого тебе внимания.