Сто двадцать неотправленных писем

      Большой зал шумел и переливался золотистыми бликами света, отражавшимися в полированных кубках и рассыпанных по столам крошках пирога. Воздух был густой от запахов запеченной курицы, тыквенного сока и легкой примеси пролитых чернил — кто-то явно пытался доделать домашнюю работу между приемами пищи. В самом сердце этой веселой, гудящей как улей суеты, Гермиона Грейнджер сидела, угрюмо уткнувшись щекой в кулак и лениво ковыряя вилкой в тарелке.       Она выглядела так, будто каждый лишний вздох стоил ей нечеловеческих усилий: уставшая, помятая, с тугой косой, выбившейся из-за уха прядью и вялой осанкой. Даже стандартные обязанности отличницы — сидеть прямо, казаться бодрой и приветливой — сегодня были безнадежно забыты. Гермиона время от времени раздраженно отдувалась, как котенок, которому на нос капнули водой, и без особого интереса двигала кусочки еды по тарелке, создавая унылый кулинарный ландшафт.       Через стол от нее, совсем не утруждая себя тонкостями приличий, Рон увлеченно переговаривался с группкой девчонок из Когтеврана. Он что-то рассказывал, воодушевленно жестикулируя ложкой, а его лицо светилось такой неприкрытой радостью, что Гермионе захотелось встать, подойти к нему и наотмашь шлепнуть учебником по заклинаниям. Желательно томом потяжелее.       — О, посмотрите-ка на него, — пробормотала она под нос, вонзив вилку так глубоко в картошку, что раздался жалобный визг тарелки.       Гарри, сидевший напротив, оторвался от своего пирога и прищурился на нее. Он был весь в крошках и выглядел слегка озадаченным, как сова, которую разбудили среди бела дня.       — Э-э… Гермиона? Все нормально? — спросил он, осторожно, будто боялся, что она запустит в него этой самой картошкой.       Грейнджер издала какой-то неопределенный звук, напоминающий смесь мычания и вздоха, и, не отрывая щеки от кулака, протянула:       — Нормально… Все прекрасно… Идеально… Разве ты не видишь?       Гарри заморгал, непонимающе глядя на ее страдальческое выражение лица, перекошенный от гнева галстук и бессмысленные рисунки, которые она выцарапывала вилкой в рагу.       — Ну, если «нормально» — это сидеть тут с выражением «я прямо сейчас запущу Адское пламя», то да, ты выглядишь просто чудесно, — бодро сказал он и снова взялся за пирог.       Гермиона метнула на него полный страданий взгляд. Растрепанная маленькая трагедия в серой школьной мантии.       — Ты ничего не понимаешь, Гарри, — протянула она таким голосом, словно вещала о конце света. — Ты… парень.       — Спасибо, — вежливо кивнул Поттер, не совсем уверенный, стоит ли это считать комплиментом.       — Это другое, — продолжала Гермиона, глядя, как рагу безжизненно падает с вилки в тарелку. — У тебя… все проще. У вас, у мальчиков, все всегда проще! Вы не сидите ночами напролет, думая: «А что, если он вдруг решит, что ты слишком много думаешь? А вдруг он предпочтет дуру?!» Вы просто… просто едите пироги и шутите о квиддиче!       Гарри задумался, виновато глядя на тарелку. Там как раз остался недоеденный пирог. Немного помедлив, Поттер отодвинул посудину от себя.       — Ну… пироги и квиддич действительно довольно классные, — признал он.       Гермиона простонала и ударилась лбом о край стола.       — Я обречена, — жалобно сказала она в пространство. — Я проведу всю жизнь в библиотеке, окруженная книжными полками и кошками. И ни один… ни один Уизли даже не вспомнит моего имени!       Гарри осторожно потянул ее за рукав.       — Слушай, если хочешь, я могу тебе подарить кошку на Рождество, — серьезно предложил он. — Большую такую. Чтоб могла сидеть у тебя на голове и мурлыкать.       Гермиона вскинула на него полный презрения взгляд, но, к ее ужасу, губы начали предательски дергаться. Смех подступал, щекотал горло, но она упрямо сцепила зубы.              Нет. Никаких смешков. Никакой радости. Только страдание и скорбь.       В этот момент с края когтевранского стола донесся особенно звонкий хохот — Лаванда, присевшая рядом с Роном, громко прыснула, шлепнув Уизли по плечу так, что из него выбило воздух. Гермиона трагически опустила лицо в ладони.       — Я ненавижу свою жизнь, — мрачно заявила она.       — А я ненавижу брокколи, — пожал плечами Гарри. — Видишь? У всех свои страдания.       Только совы, кружащие под сводами Большого зала, видели, как одна девочка-подросток с сердцем, набитым несказанными обидами, и один мальчик, задумчиво ковыряющий пирог, сидели на фоне всего этого живого, пульсирующего праздника жизни, каждый — со своей собственной великой трагедией. А мир, как обычно, даже не думал останавливаться. Бесчувственная сука эта ваша Вселенная.       Гермиона тяжело вздохнула в свои ладони, как будто пытаясь спрятать туда весь свой кипящий гнев, обиду и стыд одновременно. Она подняла голову, стряхивая с лица всю мятую, измученную скорбь, и бросила случайный взгляд через зал — туда, где за длинным столом Слизерина сидели слизни пострашнее настоящих: вечно белоснежные и тщательно прилизанные, как будто каждый из них только что вылез из обложки какого-нибудь магического журнала «Безупречный Наследник».       И тут она заметила.       Один из них — Теодор Нотт, вечно загадочный, вечно молчаливый, один из тех слизеринцев, которые предпочитали наблюдать за дракой издалека, а не лезть с разбегу, как Малфой, — смотрел на нее. Смотрел пристально, не отводя глаз, с каким-то странным интересом, как будто Гермиона была не просто одной из учениц в затертой мантии, а редкой птицей, заблудившейся в их северных ледяных краях.       Гермиона инстинктивно нахмурилась, как кошка, которую пытаются погладить без разрешения. Она резко отвела взгляд, будто его внимание обжигало кожу, и тут же начала отчаянно ковырять салат, изображая крайнюю степень безразличия.       Только этого не хватало. Игнорирует тот, кому принадлежит сердце, и разглядывает тот, кто вообще не входит в планы. Что дальше? Фамилия Нотт и ролевые игры в чистокровную?       — Ты морщишься так, будто только что съела три кислых лимона, — заметил Гарри, с ленцой наблюдая за ней из-за своего кубка с тыквенным соком.       — А может, я их действительно съела, — буркнула Гермиона, даже не пытаясь сделать голос дружелюбным. Она продолжала сосредоточенно ковырять еду, как будто там, под слоем тушеной моркови, было спрятано решение всех проблем.       Гарри с интересом поглядел на ее тарелку.       — Если ты там что-то нашла, скажи мне. Мне тоже не помешало бы решение всех проблем. Особенно домашних по прорицаниям.       — Очень смешно, Гарри, — процедила она сквозь зубы и, скосив глаза, снова мельком взглянула на слизеринский стол.       Теодор все еще смотрел.       Бровь Гермионы дернулась. Все ее существо вопило: нет, нет, НЕТ. Она чувствовала себя героиней какого-нибудь нелепого фильма, где в самый неподходящий момент выясняется, что тот, кто тебе нужен, — равнодушен, а тот, кто вообще не сдался, — влюблен по уши. Грейнджер смотрела парочку таких во время летних каникул у родителей и, честно говоря, пару раз закатывала глаза так глубоко, что готова была поклясться: она могла пересчитать все извилины мозга.       Ведьма резко отвела глаза, стараясь казаться совершенно равнодушной. Кулак снова подпер щеку, а большой палец рассеянно теребил край салфетки.       — Ладно, — протянул Гарри, чуть наклонившись вперед. — Кто тебя так довел? Пирог? Рон? Вся система образования?       Гермиона презрительно фыркнула.       — Все вышеупомянутые пункты. Плюс… слизеринцы, — прошипела она, украдкой глянув через зал, на всякий случай проверяя: вдруг Теодор уже перестал пялиться? Нет. Не перестал. Более того, он чуть заметно приподнял бровь, и уголок его губ чуть дрогнул, намекая на едва различимую усмешку.       Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ну прекрасно. Просто потрясающе. Теперь еще и объект развлечения для скучающих слизеринцев. Дайте медаль за достижение в области социального самоубийства. Обреченная, Грейнджер вновь глянула на Когтевранский стол, — и как специально Лаванда приблизилась к Рональду, клюнув его в щеку.       Она так резко поднялась с места, что чуть не перевернула сок. Сердце колотилось даже не в глотке — на самом языке.       — Мне нужно… кое-куда, — внезапно выпалила Гермиона, пялясь на Браун. Та хихикала. Понравилось, сволочи кудрявой, целовать чужого парня. И пусть сам парень пока не в курсе, что он… Неважно! Это был ее Уизли. Ее!       — Кое-куда? — переспросил Гарри, оторопело моргая.       — Да! Кое-куда. Подальше от… еды. И Рональда. И… взгляда!       Она гневно ткнула в сторону стола Слизерина, а потом, осознав, что жест получился чересчур ярким, резко села обратно и с мрачным видом придвинула к себе тыквенный сок.       Гарри задумчиво поднес кубок к губам и, сделав глоток, медленно произнес:       — Иногда мне кажется, Гермиона, что ты живешь в драме, которую сама же для себя пишешь.       — Не просто в драме, Гарри. В греческой трагедии.       Она сцепила руки на груди, подняла глаза к потолку и обреченно застонала, привлекая недоуменные взгляды с других столов.       — Понимаешь, — с горячностью продолжала она, — я как чертова Гекуба: потерявшая все, преданная, обреченная страдать от капризов судьбы и кривых улыбок от… да, драккл их раздери, от всех!       — Я думал, Гекуба потеряла семью и родину.       Рон снова о чем-то пошутил, заставляя девчонок заливаться жеманным хихиканьем. Гермиона, не глядя, ткнула в картошку так, что та выстрелила горошиной прямо в лицо Невиллу, сидевшему напротив. Долгопупс испуганно дернулся, но, увидев выражение ее лица, решил, что лучше сделать вид, что так и было задумано.       — У меня такое паршивое настроение… — Грейнджер вздохнула. — Сама себя не узнаю. Все вроде хорошо — а как… Мерлин, я, знаешь, как будто медленно взрываюсь. Как тикающая бомба — тик-тик, — она изломала брови, глядя на Гарри с отчаянием. — Знаешь, каких сил мне стоит не запустить прямо сейчас Щипающим заклятием в Лаванду?       Поттер тяжело вздохнул. Он посидел молча пару секунд, задумчиво глядя в пустую тарелку, как будто в ней могло лежать решение всех сердечных драм Хогвартса. Потом сложил руки на столе — аккуратно, переплетая пальцы, как это обычно делают взрослые, собирающиеся обрушить не самые приятные новости. Вид у него был грустный, безнадежный — такой, какими бывают хорошие мальчики, когда оказываются в эпицентре бури: с одной стороны — лучшая подруга, уже стучащая перчатками в воздух, с другой — лучший друг, который улыбается публике, не подозревая, что на него летит эмоциональный кирпич. И ты вроде как рефери, а вроде и последняя хрупкая преграда между двумя разозленными стихиями.       — Ты собираешься вообще с ним поговорить? — спросил Гарри тихо. Гермиона вскинула на него полный усталости и скрытого отчаяния взгляд.       — А о чем? — Она приподняла брови с таким величественным скепсисом, что Гарри чуть не поперхнулся соком. — Он и так знает, что я к нему чувствую. Нужно быть полнейшим идиотом, слепым, глухим, немым и с отсутствующей половиной мозга, чтобы этого не заметить.       Гарри скривился, слабо усмехаясь.       — Ты удивишься, но иногда мы именно такие, — Поттер накрыл ее холодную ладонь своей теплой. Жест вышел настолько искренним, что Гермиона впервые за весь день чуть расслабилась. — У нас же только пироги и квиддич, помнишь?       Она криво улыбнулась, но в улыбке было больше горечи, чем радости.       — Да, но… — начала Гермиона, но тут же оборвала себя. Нахмурилась, сжала зубы, будто сдерживая слезы, которые уже начинали предательски щекотать нос. Нотт продолжал пялиться. — Да что ему, нахрен, нужно?!       Некоторые ученики за соседними столами обернулись, но Гарри, привыкший к ее внезапным вспышкам, только успокаивающе сжал руку.       — Гермиона… — начал он.       Но Грейнджер уже отняла ладонь, запихнула в рот что-то безвкусное с тарелки и резко поднялась.       — Я пойду, пока не начался музыкальный номер, — буркнула она, подхватывая сумку.       Гарри лишь молча кивнул, провожая ведьму взглядом, в котором читалась та самая сдержанная мужская тоска. Шумно вздохнув, он снова погрузился в свои мысли, разрываясь между Роном и Гермионой. Что с этим делать — не знал, пожалуй, даже Мерлин,       Большой зал, казалось, сжимался вокруг нее, давил стенами, столами, шепотом учеников. Гермиона шла, опустив голову, стараясь не смотреть ни на кого и ни на что. Ей хотелось только одного: исчезнуть. Раствориться. Испариться вместе со всей этой идиотской несправедливостью, тупыми мальчиками и их тупыми безразличными улыбками.       Коридоры Хогвартса, прохладные и сырые, встретили привычной пустотой. Где-то далеко слышался смех, кто-то гонял квоффл за широкими окнами — но Гермиона шла, упрямо вперяя взгляд в пол, позволяя мыслям плавиться в единую вязкую массу обиды и усталости.       И вдруг, где-то на середине лестничного пролета, ее пронзило. Письмо. Равен.       Все внутри сжалось в одну болезненную точку.       Она ведь обещала себе — клятвенно, с драматическим размахом и горькими слезами в глазах! — что не будет больше проверять стеллаж у третьего стола. Что оставит это в прошлом, похоронит вместе со своим унижением, своей глупостью, этим жалким письмом, нацарапанным поздней ночью, когда сердце билось слишком сильно, а разум оказался слишком слаб.       Но сейчас…       Сейчас, после того, как день превратился в кучу горящего мусора… После того, как Рон, даже не моргнув, смеялся с Лавандой, как после того, как Теодор Нотт осмелился смотреть на нее так, как будто что-то знал…       Сейчас уже нечего было терять.       — Да к черту, — пробормотала Гермиона себе под нос, огляделась по сторонам и, зажав сумку под мышкой, ускорила шаг в сторону библиотеки.       Когда Грейнджер добралась до третьей полки, дыхание у нее сбилось, а щеки пылали не то от спешки, не то от негодования. Она бросила тревожный взгляд по сторонам — к счастью, вокруг было пусто. Только старый Клизантемус, библиотечный привидень, плавал где-то высоко под потолком, напевая фальшивым голосом «Балладу о потерянном шляпнике». Гермиона подошла к излюбленному столу.       Все было как обычно: горящий свет, аккуратные пергаменты, сложенные стопкой, небрежно забытые кем-то свитки… Она пробежалась взглядом по стеллажу, высматривая нужную книгу. Нашлась быстро — стояла, чуть ближе корешком, чем остальные. Грейнджер ухватилась за переплет и, вобрав воздуха в легкие, раскрыла на сто двадцатой странице. Нежеланная улыбка все-таки коснулась губ.              Дорогая Чиннамаста,       Твое письмо вызвало у меня прилив самых разнообразных эмоций: от искреннего восхищения до легкого приступа удушья. Я не знал, что в мире существует столь искусная мастерица метафорических ударов под дых. Полагаю, если бы твоя ядовитая слюна действительно обладала свойствами коррозии, я бы уже давно превратился в симпатичную лужицу на полу библиотеки.              Ты обвиняешь меня в том, что я чудовище, демон, психопат и вообще недоразумение мироздания. И я бы, пожалуй, обиделся, если бы не знал: иногда для того, чтобы увидеть истинное лицо человека, нужно сначала выбить из его рук щит благонравия. Благодарю за откровенность. Оказалось, твое истинное лицо весьма впечатляюще — сверкает ярче клинка, рассекающего глотки на поле брани.       Что касается обвинений в отсутствии сердца — увы, ты ошибаешься. Оно у меня есть. Просто оно, возможно, бьется в другом ритме, чем то, к которому ты привыкла. Иногда — в слишком жестоком. Иногда — в слишком откровенном. Но, уверяю, оно гораздо более живое, чем ты думаешь.       А по поводу лечения… Дорогая Чиннамаста, поверь: в комнате с белыми стенами мне было бы скучно без тебя. Именно поэтому я бы предложил нам туда отправиться вместе. Кто знает? Может, ты оказалась бы единственной, кто сумел бы выцарапать на этих белых стенах самое красивое оскорбление в мире.       С каплей восхищения и искренним сожалением,       Равен.                         

***

             Дорогой Равен,       Твои попытки завуалировать хамство под искусную словесную эквилибристику трогают меня почти так же сильно, как проливной дождь трогает мокрый нос тролля. Приятно видеть, что ты умеешь придавать своим злобным выпадам форму литературных кульбитов. Настолько приятно, что я чуть не пролила тыквенный сок от смеха.       Ты говоришь о щитах благонравия? О да, я вооружена до зубов. Но знай: мой меч заточен острее, чем твой жалкий набор дешевых фразочек. Ты не выбил щит. Ты выбил только элементарное уважение, которое я иногда проявляю даже к жабам — но не к тебе.       Что до твоего сердца, которое, как ты утверждаешь, «бьется в другом ритме», позволь мне уточнить: если твое сердце — это барабанная дробь в пыточной, то да, наверное, оно действительно живое. Мерзкое, но живое. Может, тебе стоит играть на нем серенады для таких же моральных уродов, как ты. Думаю, получится замечательный хор.       Будь так добр, оставь при себе свои романтические предложения насчет белых стен. Моя компания не для тебя. Хотя я уверена, что, оказавшись наедине с пустотой, ты смог бы наконец завести полноценный разговор с тем, кого больше всего любишь: с самим собой.       С остротой бритвы, которой я бы с радостью обрезала твои слишком длинные крылья,       Чиннамаста.

***

      Дорогая Чиннамаста,       Позволь выразить искреннее восхищение: я давно не получал таких живописных угроз в мой адрес. Ты обладаешь редким талантом — изливать презрение с таким изяществом, что оно почти начинает казаться комплиментом. Не переживай, я сказал «почти». Я еще держусь за последние остатки самоуважения. Знаешь такое слово? Могу приложить отрывок из толкового словаря к следующему письму.              Твой меч, заточенный острее ядовитых слюней, — воистину завораживающее зрелище. Если бы у меня было чуть больше склонности к самобичеванию (и чуть меньше инстинкта самосохранения), я бы попросил тебя выслать его мне в качестве сувенира. На память о прекрасном человеке, который ненавидит меня всей мощью своих, без сомнения, восхитительных нейронных связей.       Что касается моего предполагаемого диалога с пустотой… Полагаю, ты переоцениваешь пустоту. С ней нельзя поспорить. А ты, моя милая ненавистница, преподносишь каждую перепалку как искусство. И мне, признаться, становится тоскливо от мыслей, что наш очаровательный обмен репликами может закончиться так быстро.       Так что прошу тебя, не спеши завершать наше сражение. Уж кто-кто, а ты должна понимать: самые интересные баталии разворачиваются не когда один из воинов падает, а когда оба вынуждены уважать остроту клинка друг друга.       С ожиданием очередного удара в грудь (или в эго — где тебе будет удобнее),       Р.

***

      Дорогой теперь Р. (так лениво писать полное имя?),       Признаюсь, я долго думала, стоит ли вообще тратить время на ответ. Но потом решила: если уж ты настолько привязан к нашему «сражению», было бы жестоко лишать тебя последнего развлечения в жизни. Я гуманна, хоть и злостная ненавистница, как ты, видимо, уже понял.       Твои попытки изобразить из себя изысканного дуэлянта, конечно, трогательны. Хотя больше напоминаешь мальчишку, который впервые взял в руки палочку и теперь машет ею перед зеркалом, изредка задевая мебель и поджигая себе штаны. Но я рада, что ты стараешься. Ложная уверенность — тоже форма мужества, верно?       И, кстати, на будущее: если уж собираешься делать вид, что мои слова задели тебя до глубины души, старайся хотя бы не звучать так, будто тебе это доставляет тайное удовольствие. Иначе создается пугающее впечатление, что тебе нравится быть мишенью для яда. Могу дать несколько профессиональных советов, если вдруг решишь превратить это в хобби.       Ах да. Насчет «уважения к клинку противника» — не обольщайся. Уважение — это для достойных. В твоем случае я пока колеблюсь между легким недоумением и твердым намерением заткнуть тебе рот самым древним и проверенным способом — книгой по голове.              Тем не менее, я полагаю, тебя стоит поздравить: не каждый день мне приходится всерьез задумываться, как бы поострее ответить на очередную бессмысленную реплику. Значит, ты все же обладаешь каким-то редким, трудно диагностируемым талантом.       Не знаю, радоваться тебе этому или срочно обратиться к целителю. Выбирай сам.       Без капли уважения, но с легким медицинским интересом (мерзость какая),       Чиннамаста.

***

      Дорогая Чиннамаста,       С трепетом отмечаю, что ты решила потратить драгоценные минуты своего явно безупречного расписания на ответ мне. Настолько проникновенный, что я почти услышал скрежет зубов между строк. Очарован.              Ты права: я пока не достоин твоего уважения. Но, смею заметить, столь энергичное стремление впечатать мне в лоб учебник метит гораздо выше обычного презрения. Обычно равнодушных людей не заботит судьба черепной коробки оппонента. Подозреваю, ты проявляешь ко мне опасно тонкий интерес. Поздравляю нас обоих.       Твои заботы о моем душевном здоровье тронули меня до глубины — нет, не души, не будем преувеличивать — до глубины здорового скепсиса. Целителей я, пожалуй, оставлю тебе: кажется, твоя ненависть куда сильнее изнашивает систему кровообращения.       Кстати, раз уж мы заговорили о клинках и войнах: не мог не вспомнить мимоходом упомянутого в твоем послании… ублюдка. Твои слова, не мои, я всего лишь скромный цитирователь шедевров. Позволь осведомиться: твои пылкие чувства все еще горят на алтаре этой трагической привязанности? Или ты наконец метнула в него хотя бы полуприжаренный пирог из Большого зала?       С нетерпением жду вестей о развитии событий. Обещаю скрупулезно сохранить их в сокровищнице самых вдохновляющих катастроф.       Искренне твой — в ожидании следующей ядовитой волны,       Равен (раз уж тебе так нравится мое выдуманное имя).

***

      Дорогой любитель катастроф,       Ты должен знать: каждый раз, открывая 120 страницу, я испытываю борьбу противоположностей. С одной стороны — острое желание разорвать пергамент голыми руками в клочья. С другой — такой же острый интерес, какие еще пакости тебе удалось придумать на этот раз. Полагаю, это и есть те самые «опасно тонкие интересы», о которых ты намекал? Поздравляю — теперь мы оба в этом дерьме.       Что касается твоего вдохновенного сочувствия к моей «трагической привязанности»… Как трогательно, что ты пытаешься поставить диагноз чужому сердцу, когда свое, судя по всему, случайно забыл на кассе при покупке сарказма. Успокойся, благородный целитель душ: мое пламя, направленное на ублюдков, вполне способно самостоятельно себя прокормить. Без твоего участия.       Ты спрашиваешь, метнула ли я в него пирог? Прекрасная идея. В следующий раз, возможно, я начну с табуретки. Или с первого попавшегося слизеринца — зависит от доступности материала.       Ах да, про твой скрупулезный архив «вдохновляющих катастроф». Хочешь, я сразу вышлю тебе список своих грядущих ошибок? Или ты предпочитаешь собирать их в полевых условиях, вооружившись биноклем и блокнотом? Предупреждаю: вблизи я еще отвратительнее, чем в письмах.       Ты пишешь, что ждешь мою «ядовитую волну»? Что ж. Лови цунами, Равен. К слову, попрошу еще раз: в следующий раз попробуй хотя бы сделать вид, что ты оскорблен. Иначе я окончательно уверюсь, что ты этим наслаждаешься. А это, на секундочку, извращение.       Без малейшей надежды на твое исправление,       Чиннамаста.