4. Дорогая Инна...
30 мая 2025 г., 00:01
Чиннамаста,
Ты выбрала совершенно глупое имя. Нравится тебе или нет, теперь я буду обращаться к тебе как к Инне, — потому что, честно, выбрать имя божества — это чересчур даже для такой заносчивой занозы, как ты.
Ты не поверишь, но сегодня я открыл твое письмо не с привычной мыслью «интересно, какой частью тела она попытается меня ударить на этот раз», а с едва уловимым, почти постыдным ожиданием. Не переживай — оно быстро прошло. Твой цунами-эффект действительно уничтожает все живое на своем пути, особенно — ростки любопытства.
По правде говоря, я изначально не рассчитывал, что наша переписка продлится дольше двух взаимных пощечин, нанесенных на бумаге. Ожидал — ты плюнешь мне в чернильницу (метафорически), с чувством выполненного долга пойдешь разносить мир и дальше, а я останусь спокойно гнить в своей моральной сырости. Однако ты, к моему нескрываемому удивлению (и небольшому беспокойству за твое психическое здоровье), продолжаешь отвечать. Надо ли понимать это как признак легкой симпатии к явлениям в природе, напоминающим землетрясение?
Сегодня у меня к тебе будет вопрос. Серьезный. Почти без издевок.
Я долго думал над твоим неосознанным признанием (да-да, не пытайся отрицать, Инна: твоя злость — это всего лишь побочный эффект честности) о том, как тяжело любить того, кто тебя не видит. И вот чем хочу тебя озадачить: в чем, по-твоему, интерес влюбляться в людей, которые настолько ослеплены собственной глупостью (или чьей-то косой челкой), что даже не способны тебя заметить?
Нет, правда. Влюбленность, казалось бы, должна быть прагматичной: ищешь того, кто ответит взаимностью, кто будет петь тебе гимны и приносить по утрам кофе. Но нет. Мы почему-то выбираем смотреть в затылок тем, кто занят чужими улыбками. Выбираем стучаться в глухие двери. Выбираем кричать в пустоту. Как будто боль — это обязательная часть сделки.
Как ты объяснишь этот странный механизм: влюбляться в тех, кто очевидно в тебе не заинтересован? В чем интерес? Какая извращенная тяга заставляет относительно умных, чрезмерно гордых, раздражающе настырных людей бросать взгляд за взглядом в ту сторону, где тебя в лучшем случае не замечают, а в худшем — принимают за мебель?
Я не пишу это с насмешкой. Я пишу, потому что сам не понимаю. Если кто-то обращался бы со мной так, как, по твоим описаниям, обращается этот твой «объект обожания», я бы, вероятно, сначала списал это на врожденную тупость, а потом развернулся и пошел пить чай. Но ты… ты остаешься. Злишься, мучаешься, царапаешь чувство собственного достоинства, но все равно остаешься. Зачем?
Иногда мне кажется, что люди не любят самих людей. Они любят боль, которую можно через них испытать. Как будто хотят убедиться, что еще живы. Влюбленность становится доказательством: «смотри, я чувствую — значит, я существую». Печально, конечно. Даже банально. И чертовски неудобно, когда тебе, вроде как, полагается строить карьеру величайшего злодея современности, а ты вместо этого страдаешь, как сопливый третьекурсник.
Может быть, именно в этом и интерес? Выучить себя через боль. Проверить, насколько глубока трещина. Выдержать. Пережить. И, быть может, однажды вырасти настолько, чтобы самому стать дверью, в которую кто-то другой будет стучаться. Или замком, ключ к которому никто не сможет подобрать.
Саркастическая ремарка, чтобы ты не начала подозревать во мне склонность к сентиментальности: если хочешь, можешь представить все вышесказанное в виде театральной постановки, где я стою на коленях в образе страдающего шута, а ты размахиваешь над моей головой букетом каких-нибудь ядовитых цветов. Эта картина должна сгладить последствия моих размышлений.
Опережая желание взорвать очередной пирог мне в лицо — нет, я не пытаюсь тебя унизить. Наоборот. Мне действительно интересно, что именно удерживает тебя на месте, когда все вокруг — даже ты сама — подсказывает: «беги». Самолюбие? Наивность? Или странная непоколебимая надежда, которую ты таишь где-то под всеми этими слоями сарказма, укусов и острых зубов?
И да, раз уж мы в рамках гуманитарной катастрофы все-таки честны друг с другом: твоя отвратительность в письмах… менее разрушительна, чем ты думаешь. Ты можешь рычать сколько угодно, Инна, но иногда между строчек проскакивает кое-что человеческое. Это не так уж и плохо.
Признаюсь: я начал ждать твоих писем. Наверное, это симптом какой-то затяжной болезни. Или легкой формы мазохизма. Но каждый раз, когда твой почерк проявляется на пергаменте, я чувствую нечто смутно похожее на азарт. Интерес. Живость. Хотел бы похвастаться, что сжигаю эти письма и греюсь костром по ночам в своей пещере чудовища и монстра (так, вроде, ты меня называла) — но, увы, придется признаться: когда пергамент обновляешь не ты, я с удовольствием забираю письма себе в коллекцию. Будет что почитать детям как страшилки.
Так что, если тебе все-таки удастся отравить меня своей слюной, знай: смерть будет не самой скучной.
С невыносимым вниманием,
Равен.
Только не зазнавайся (хотя кого я прошу об этом?), но…
В общем, я не хочу видеть человека, который знает, как мне больно, ладно? Хватает того, что ты учишься в Хогвартсе, а значит, можешь выпрыгнуть из любого угла, как боггарт. Если ты согласен с условием, тогда предлагаю составить расписание, чтобы мы не пересекались (чудо, что этого до сих пор не случилось за полтора месяца переписки). Равен, пойми правильно: я ненавижу быть уязвимой. Эти стороны… они только для меня. Я понимаю, что это глупо, но, знай ты меня вживую, ты бы понял. Я хо не против общаться дальше, делиться с тобой правдой, но исключительно потому, что мы скоро выпустим и забудем друг друга. И больше никогда не увидимся, а даже если и встретимся, то никогда друг друга не узнаем. Мне нужно хоть одно место спокойствия. Правда.
Без жульничества, Равен. Без попыток увидеть собеседника. Без снятия масок. Только полная анонимность и… может быть, искренность, когда ты не ведешь себя как осел. Если же тебе такое не подходит, это будет моим последним письмом — надеюсь, ты это воспримешь без истерик и интервьюирования женской половины Хогвартса.
С безмерной ироничной благодарностью,
Инна.
но ты не думала, насколько изнурительно это может быть? Ты стремишься к тому, чтобы люди видели тебя настоящей, устала быть невидимкой, но одновременно с тем противишься даже идее, что кто-то хо Договорились, великая и страшная Чиннамаста.
Раз ты настаиваешь на анонимности, я рад сообщить, что с моей патологической скромностью ты в жизни не догадаешься, кто я на самом деле. Буду держать свою личность в секрете — об этом не переживай. А насчет встреч… думаю, идея с письмами в разное время вполне разумная. Мне тоже не нужно пересекаться с тобой лично — все-таки, это как-то портит всю атмосферу нашей маленькой тайны. Давай будем обходить друг друга, как если бы мы оба были теоретически мертвы для остального мира. Ты — утречком, я — поздним вечером. Время? Не важно.
Я не настаиваю, чтобы ты снимала маски — у каждого свои способы защищаться. Но если мы оба решили не называть имен и не раскрывать себя до конца, пусть это хотя бы будет честная игра. Без призраков. Я хочу видеть тебя настоящую — не наизнанку, не под микроскопом, скорее… скажем, без нарочно приглушенного света. Иначе во всем этом нет смысла.
Жду твоего письма. Только с одной оговоркой: если ты опять выберешь говорить полутонами, эту переписку будет несложно оборвать. Я-то молчать умею — вопрос в том, как ты выдержишь тишину. Месяц, два… Кто первым сорвется? Делай ставки.
С безмерным сарказмом и любопытством,
Равен.
***
Дорогой Равен, Если ты рассчитывал, что я вцеплюсь тебе в горло ядовитыми комментариями после твоей блистательной теории о моей влюбленности, придется разочаровать. В кои-то веки ты промахнулся. Представляешь, даже гению иногда приходится смириться с реальностью. Да, ты прав: я снова и снова застреваю в этой жалкой, до неприличия предсказуемой петле. Зачем? Ах, если бы все было так банально, как ты себе вообразил. Думаешь, это просто способ напомнить себе, что я еще дышу? Милый мой, я не настолько отчаялась, чтобы искать доказательства своего существования в подобных формах. Влюбленность — это не эпизод, где я хлопаю ресницами и кричу: «Ура, я человек!» Скорее что-то вроде хронической болезни, о которой стараешься не думать, но которая время от времени радостно напоминает о себе. Если тебе так не терпится услышать логичное объяснение — извини, здесь не справочное бюро. Я сама не до конца понимаю, почему вечно выбираю тех, кто в упор меня не видит. Может, в этом есть какой-то великолепно мрачный подвох, в который я даже не хочу заглядывать? Пусть останется тайной. Иначе как жить без доли романтической самоиронии? Раз уж мы делимся откровениями, вот тебе еще одно: подозреваю, что где-то глубоко внутри я всегда заранее капитулирую. Выбираю тех, кто не заметит, потому что тогда не придется иметь дело с ужасом быть замеченной. С тем самым ощущением, когда на тебя вдруг выливают всю палитру Люмосов, а ты как крыса в углу, которую поймали на месте преступления. Что остается делать? Бежать. Прятаться. Сделать вид, что тебя никогда здесь не было. Возможно, моя неразделенная влюбленность — это изящный способ увильнуть от реальности. Поздравляю, детектив: ты почти разгадал дело. Только не обольщайся, я все равно не собираюсь тебя за это благодарить. Ты думаешь, что понимаешь, что такое любовь, но на самом деле смотришь на это со стороны, как на жуткую трагедию. А если это не трагедия? Вдруг это просто человеческая природа? Иногда я и правда застреваю на этих «мелочах» — на тех, кто меня не замечает или, что еще хуже, тех, кто может сделать мне больно. Наверное, я действительно могу выглядеть как тронутая синдромом страдальца. Но давай честно — тебе это совсем не чуждо, правда? Вот только вопрос в другом. Ты утверждаешь, что я «позволяю себя мучить». Но что если я не хочу избавляться от этого мучения? Это не всегда боль, иногда это и нечто большее. И в этом я как раз нахожу интерес. Странный, глупый, но мой. Может быть, ты и прав, когда говоришь, что мы все в некотором смысле мазохисты. Но быть честным с собой — это не такая уж и малость. Все мы ищем смысл в бессмысленном, не так ли? За тебя, любителя загнать себя в угол мыслями, Инна***
Меланхоличная Инна, Блистательно, я действительно рассчитывал, что ты вцепишься в горло. Хотя бы краем когтя. Как-то тревожно, когда вместо урагана приходит штиль — начинаешь подозревать, что сейчас где-то за углом с тихим щелчком откроется люк в преисподнюю. И все-таки спасибо, что не разочаровала: даже в покое ты умудряешься оставаться дикаркой. Мастерство, достойное восхищения и пристального наблюдения из безопасного укрытия. Ты говоришь, это не трагедия. Не любовь, как драма на три акта, а человеческая природа, с кривыми корнями, завернутыми внутрь. Понял. Смущает только одно: если это и есть норма — почему тогда мы от нее так чертовски устаем? Мне понравилось твое сравнение с крысой в свете Люмоса. Очень… поэтично. И, боюсь, даже близко к истине. Вот что удивляет, Инна: ты носишь свои слабости как украшения: с вызовом, с иронией, почти что с достоинством. Возможно, поэтому я все еще пишу тебе. Пытаюсь понять, как человек может не прятать уродство под тонной грима, а делать его частью сценического образа. Ты спросила, не чуждо ли мне это — позволять себе быть мучимым. Позволю себе ответить со всей честностью, на которую способно чудовище на выданье: чуждо, как минимум, в теории. Я слишком горд, чтобы сознательно сдаваться. Слишком занят своими зеркалами, чтобы пустить кого-то внутрь. Но я не лгун, поэтому… да, я знаю, о чем ты. Просто мои способы более… замаскированы. У каждого свои стены, и мои выкрашены в философский гранит. А вот ты идешь без маски. Знаешь, что тебя увидят, что могут ударить. И все равно не уходишь. Это заслуживает странного, но все же почтения. Возможно, именно в этом разница между нами. Не в том, кто страдает больше, а в том, кто готов признать, что это страдание — часть пути, а не ошибка маршрута. С почти уважением (не обольщайся), Равен.***
Равен, Я не хожу без маски. У всех нас достаточно грима, просто у кого-то он называется «откровенностью», а у кого-то — «анализом». Не думаю, что мы так уж отличаемся в этом. Сегодня я видела, как воробей выгнал голубя с подоконника. Маленький, костлявый, со сломанным пером, но с таким выражением абсолютной решимости, что голубь даже не спорил. Просто ушел. Птица-символ мира, прогнанная городским хулиганом с крошечной грудной клеткой. Скажи, что это не метафора, и я впервые за месяц искренне рассмеюсь. Никаких откровений в этот раз не будет. Оставим их на потом, если «потом» вообще существует. Пока что просто письмо. Без подстрочников. Без анализа крови. Надеюсь, оно тебя не разочарует. С уважением, Инна.***
Дорогая Инна, Не думай, что мне есть до этого дело, но ты в порядке? С врачебной тревогой за пациента, Равен.***
Дорогой Равен, Ты удивишься, но вопрос «ты в порядке?» звучит куда интимнее, чем все твои псевдоизящные конструкции о страдании и масках. Особенно в твоем исполнении — с этим фирменным «мне все равно, но…». Пугающая честность в обертке безразличия. Не знаю, как ты это делаешь. Наверное, тоже тренировка. Или диагноз. Отвечаю: не знаю. Просто в процессе внутренней миграции. Из одного состояния в другое. Без чемоданов, без карты, без уверенности, что конечный пункт вообще существует. Иногда кажется, что я живу между станциями: чуть дольше задержишься — и все, поезд ушел, осталась только плитка под ногами и запах железа. Но я все еще пишу, а значит, не распалась. Это, наверное, считается хорошим знаком. Кстати, насчет врача — если ты действительно читаешь письма как медицинские карты, может, заведешь для меня папку? Обложку сделай черной, как полагается. Только диагноз не пиши сразу. Пусть будет место для удивлений. Инна***
Молчащая Инна, Ничего не хочу утверждать, но твое внезапное недельное молчание наводит на мысли. Не потеряла ли ты дар речи от драматических успехов твоего предмета обожания? Того самого ублюдка. Забавное противоречие: изнываешь от чувств и оскорбляешь его. Думаешь, это даст тебе преимущество? Какую-то дистанцию и контроль над чувствами? Насколько я тебя изучил за несчастные двадцать писем, ты не из тех, кто просто теряется. Даже в тишине у тебя обычно слышны сквозняки мысли. А сейчас — тишина глухая. Хочется верить, что это осеннее обострение, а не сердечная катастрофа, которая столь банальная, что даже некрасива. Скажи честно, он хотя бы стоит того, чтобы ты выкидывала меня из переписки? С почти озабоченным интересом, Равен***
Дорогой Равен, Не уверена, на что злюсь больше: на твою иронию или на то, что ты прав. Да, все из-за него. Не ожидал? Я, кажется, тоже. Глупо, мерзко, по-школьному нелепо — но да, я все еще влюбленный человек. Несмотря на цинизм, на якобы трезвость ума и все мои попытки смотреть в другую сторону, когда он проходит мимо, это… все спектакль. Признаю. Я кое-что услышала, не хочу вдаваться в подробности, потому что это может раскрыть мою личность. Ублюдок, а теперь он точно заслужил это имя, сказал что-то в духе: «да с ней? да ни за что» — и рассмеялся так, как будто это какая-то шутка. Как будто я шутка. Это так унизительно, что я даже разговаривать не могу. Последние дни только и делаю, что молчу или ухожу куда-нибудь, чтобы побыть в одиночестве. Уверена, он не знал, что я рядом, но это не оправдание. Это… честно? Это делает только хуже, потому что со мной он совершенно другой. Представляешь, как только услышала, я сразу же ушла в туалет и стояла там минут, наверное, десять, пялясь в стену. Не плакала, Мерлин упаси, потому что слезы — это последнее, что я могу себе позволить. Я не драматическая героиня, в конце концов. Я просто устала быть невидимой рядом с человеком, ради которого все внутри меня встает по стойке «смирно», как только он заходит в комнату. И вот что самое смешное: мимо меня проходили люди, но никто даже не посмотрел в мою сторону. Как будто я правда невидимая для всех. Так что да, я замолчала, чтобы не написать что-то, о чем потом пожалею. Чтобы не вывернуть себя наизнанку перед тобой. Но ты сам попросил об ответе, так что — вот, держи. Надеюсь, ты доволен. И, Равен, не нужно писать мне в ответ какие-то изысканные сентенции о боли и гордости. Я не нуждаюсь в утешении. Инна***
Пораженная играми судьбы Инна, Должен признать: твой последний выпуск в колонке «Человеческая уязвимость: еженедельно» произвел на меня впечатление. Почти не хочется шутить — почти. Но, согласись, это же идеальный материал для комедийного эпизода: ты, герой-невидимка, туалет в роли гримерки, и все это под аккомпанемент фразы, достойной награды за «лучшее разрушение самооценки за 0.5 секунды». Уж прости, если не могу выразить сочувствие всерьез — у меня с этим, как ты знаешь, хронические проблемы. Но я читал, затаив дыхание. Почти бы аплодировал, если бы это не было так… по-человечески отвратительно. Поскольку ты дала карт-бланш на нелепости, держи мою. Была одна девушка. Прекрасная, грациозная, с голосом как будто из рекламы успокаивающего зелья, но с характером похуже Жалящего заклятия. Я влюбился — разумеется, моментально. И разумеется, как дурак. Признался ей, наивно полагая, что честность — это добродетель, а не добровольное повешение. Она слушала, кивала, а потом спросила, не могу ли я немного подвинуться, потому что… ей надо было срочно поцеловать моего лучшего друга. Еще раз: моего. лучшего. друга. С которым, на секундочку, до этого момента она не перекинулась ни словом. Уже потом я узнал, что это был ее способ мягко отказать. Ага, мягко. Почти не почувствовалось, честно. Так что да, ты не одна в пантеоне тех, кого мимоходом вышвырнули из своей мелодрамы. Иногда мы просто статисты в чьих-то романах. Фоновая боль. Пешеход в сцене признания. И все, что можно сделать — это подождать, когда нас наконец позовут на роль с текстом. Или, что чаще, когда этот чертов спектакль закончится, и можно будет наконец пойти домой. Без аплодисментов. Но вот что: я все же рад, что ты это написала. Не потому, что люблю наблюдать за чьими-то страданиями (хотя, признаю, это лучше, чем вечер в компании учебников). А потому, что в этом письме ты была настоящей. Без напудренного самоконтроля, без интеллектуальных отговорок. Может, есть смысл подойти к тому ублюдку и поговорить напрямую? И еще кое-что. Ты не невидимая, Инна. Просто иногда мы смотрим не на ту сцену. Или не на тех зрителей. Не молчи слишком долго. Мне становится скучно без твоей сопливой драмы. С почти неприличной прямотой, Равен***
Дорогой Равен, У тебя потрясающий талант: выбивать почву из-под ног, пока человек еще щурится от собственного признания. Спасибо, что не дал мне посидеть в луже стыда в одиночку — теперь это полноценный бассейн неловкости на двоих. Только ты можешь сделать то, что обычно вызывает желание сжечь личный дневник, чем-то почти… образовательным. Однако между нашими историями есть тонкая, но принципиальная разница: ты хотя бы сказал. Ты взял и выложил свои чувства на стол, как карты, даже если проиграл сразу. А я — нет. Я смотрела. Глотала слова, выпрямляла спину, хихикала в нужных местах, пока другой занимал мое место рядом с ним. Слишком гордая, чтобы признать очевидное, и слишком трусливая, чтобы уйти первой, — это меня убивает, честно говоря. Самое мерзкое в неразделенной влюбленности даже не то, что тебе не отвечают. А то, что ты не получаешь права разозлиться. Потому что формально ты вообще ни при чем. Ты как тень в углу. Подруга. Шутница. Мастер саркастических ремарок на тему чужого счастья. Когда я услышала «да с ней? ни за что», было уже поздно строить из себя равнодушную. Пора признаться: я просто строю красивое пепелище. Украшаю свою разваливающуюся гордость колкими фразами. Да, я сгорела. Да, мне чертовски обидно. И нет, я не хочу, чтобы он об этом узнал, поэтому разговаривать с ним не буду. Он не заслужил знать, что внутри этой саркастической оболочки — сердце, которому плевать на логику. Ты прав в одном: мы статисты в чужих историях. Только я устала быть анекдотом на фоне. Хочется однажды хотя бы на миг перестать быть остроумной, сильной, «той, которая все понимает». Я… просто хочу быть в центре сцены. Не по ошибке, не из жалости, не «ну почему бы и нет», а потому что да, с ней — конечно, с ней, и только так. Наверное, это глупо, — надеяться на хоть что-нибудь, хоть малейший знак внимания. Но раз уж страдать, то хотя бы по-настоящему и искренне. А теперь отходим от лирики и собираемся, потому что у меня есть просьба. Я долго думала над этим и… мне кажется, это будет правильно. Пожалуйста, давай договоримся, что ни за что, ни при каких условиях, даже если становится очень интересно, — мы не будем давать какую-либо информацию, которая поможет понять, кто мы на самом деле. Понимаешь… я не ищу сострадания. Не ищу человека, который будет знать мою злую часть, потому что на деле я не такая, и я не хочу, чтобы во мне видели трещину, из которой сочится скверна. Если я поймаю хоть какой-то намек на то, кто ты, догадаюсь, у меня не получится больше быть собой, потому что мне снова придется прятать все несовершенства и оправдываться за те, которые ты успел увидеть. А я так не хочу.***
Душещипательная Инна, Больше всего меня поражает количество несостыковок в твоих словах. Ты говоришь, что не хочешь, чтобы никто знал, как тебе больно, а сама открываешь мне чуть ли не всю свою душу. Честно, я вполне понял твою логику — играем в кота и мышку, только в разных уголках Хогвартса,***
Дурно воспитанный Равен, Наверное, я действительно получаю удовольствие от этой игры в кошки-мышки — но не потому, что хочется бегать кругами. Просто так уж устроены люди: мы все время прячемся друг от друга, называя это «жизнью». Привычка. Инстинкт. Защитный рефлекс. Мы скрываем лица, потом понемногу приоткрываем их в письмах, как будто здесь можно быть чуть честнее, но не до конца. Достаточно, чтобы вызвать интерес, недостаточно — чтобы стать уязвимым. Ты был прав: странно прятать важные части себя, а потом вдруг выставлять их напоказ чужому человеку. Письмо, конечно, не совсем напоказ — но ты понимаешь. Проблема в том, что я боюсь. Конечно, боюсь. И, наверное, именно в этой анонимности моя защита — можно быть собой, но под вымышленным именем. Моя личность становится чем-то пластичным, как тень: ты ее видишь, но не можешь дотронуться. Ты думаешь, я прячу боль — может, и так. Честно говоря, я об этом старалась не думать, чтобы не расстраиваться. Одно я знаю точно: все это, эта игра, — она не только про маски. Иногда мне кажется, что я так стараюсь не чувствовать ничего, лишь бы не столкнуться с возможностью, что кто-то вдруг меня поймет. Странно, да? Мы же вроде должны хотеть этого — понимания. Но я боюсь, что это слишком много. Что если кто-то подойдет ближе, меня просто не останется. Исчезну. Распадусь. Или, что хуже, от меня отвернутся. Я слишком долго привыкала к тому, что стала невидимой, чтобы теперь вот так запросто взять и выйти в свет. Поэтому да, расстояние — это спасение. Иронично, но именно оно создает иллюзию близости: мы вроде как рядом, но оба в безопасности. Я не смотрю тебе в глаза, ты не видишь, как я сглатываю перед фразой, и в этом есть своя прелесть. Как вечеринка за двухсторонним зеркалом — ты не знаешь, кто за кем наблюдает, но игра продолжается. Ты спросил, как я переживу твое молчание. Переживу. Я умею выживать в тишине. Иногда проще не отвечать, чем разочаровывать своим ответом. И да, раз уж ты сказал, что я «открываю душу», давай по-честному. Твоя очередь. Расскажи мне что-нибудь. Секрет. Историю. Маленькую нелепость, которую никому не говорил. И мы будем квиты. На какое-то время. С искренним… ну, скажем, любопытством, Инна.***
Инна, Иногда ты несносна. Хотя о чем я? Ты всегда невыносима, но ставить условие за условием — это, конечно, верх наглости. Что дальше? Пропитаешь пергамент Веритасерум, чтобы я выложил все как на духу, в том числе и пароль от хранилища в Гринготтсе? Не удивлюсь, если так и будет. К слову, поздравляю с годовщиной: нашей переписке два месяца. Цветы, конфеты? Какие-нибудь аллергии, чтобы я точно это и оставил? Секрета от меня ты не получишь — это не просто какая-то информация, которая может быть вытрясена из тебя с любопытством. Это часть меня, которую я на самом деле даже сам боюсь увидеть. Если я это скажу, что будет потом? Как ты сказала, я могу скрыть себя за молчанием, но в этом молчании есть что-то, что помогает мне сохранять хотя бы небольшую форму самоконтроля. Знаешь, сегодня случилось кое-что странное. Даже не событие — скорее ощущение, которое засело где-то между ключицами и до сих пор не отпускает. Ты, может, скажешь, что это глупость, но я весь день не могу выкинуть это из головы. Между занятиями я столкнулся с одной девушкой — знакомой, не слишком близкой, просто… из тех, кто всегда где-то на фоне. Она разговаривала с кем-то, смеялась, дотрагивалась до его плеча — ты знаешь этот тип прикосновений, небрежных, будто между ними нет воздуха. И вдруг — взгляд. На меня. Она посмотрела не как на того, кто случайно оказался рядом, а как будто увидела что-то важное. Что-то, что ей давно хотелось заметить. И я… я вспомнил тебя. Как ты описывала влюбленность: будто внутри зажигается тихий костер, а ты сам — не уверен, то ли греешься, то ли горишь. Только вот я в тот момент не почувствовал тепла. Я посмотрел в ответ — и увидел прошлое. Замороженное. Молчаливое. Такое, которое уже ничего не обещает, но все еще существует где-то в тебе. Честно? Я даже понять не могу, что мне с этим делать. И с тех пор я не могу отделаться от мысли: а не разучился ли я вообще чувствовать что-то настоящее? Я слишком хорошо умею подделывать эмоции — натягивать улыбки, бросать реплики, играть роль того, кем должен стать. Но когда ты слишком долго смотришь в зеркало, где отражение лишь грим, начинаешь забывать, как выглядит твое настоящее лицо. Мне кажется, я начинаю понимать, почему ты держишься на расстоянии от собственных чувств. Это не трусость, как я раньше думал. Это… щит. Очень удобный, особенно когда под ним прячется что-то хрупкое. Признаюсь, я тоже играю. Не всегда с блеском, не всегда по правилам, но все равно играю. И, знаешь, если бы у меня был выбор, я бы, может, и изменил в себе что-то. Вот только не спрашивай что именно. Я сам не знаю. Просто временами становится невыносимо тесно в собственной коже, и хочется сбежать. Хотя бы на пару минут. Хотя бы в письма. Хотя бы в эту переписку с тобой. И, пожалуйста, даже не думай вставлять сюда свои фирменные «это же про самооценку», «это все от недостатка наглости», или как ты там обычно это облекаешь в саркастические капкейки. Если получу такое — клянусь Мерлином, я найду твоего книжного принца на полке с уцененкой и зачитаю ему вслух твое первое письмо. Со всеми знаками препинания. К дракклам, Инна, ладно, вот тебе мой секрет. Не тот, что с красивым ракурсом, а из тех, что не рассказывают за ужином. Я лишился девственности в четырнадцать. С подругой детства. Нет, это не было романтично. Не было даже спонтанно в хорошем смысле. Мы дурачились, как обычно, ничего не планировали… а потом — хоп. Как будто кто-то пролистнул страницу вперед без нашего ведома. Мы поняли, что случилось, и переглянулись. Было поздно что-то менять. Ну и ладно, решили. Раз уж шанс потрачен — пусть хотя бы будет… весело? (Весело не было) Твоя очередь, Инна. Расскажи мне свой секрет, но выбери соразмерный, а не «иногда я кусаю ногти, когда нервничаю» — серьезно, вот такую дрянь оставь при себе, я такие формы стресса на дух не переношу. Хотя, честно говоря, я думаю, что признание такого масштаба — единственная катастрофа, которая происходила у тебя в жизни. С готовностью поспорить на галлеон (серьезно, я его вложу, если ты меня удивишь), что твой секрет окажется полной хренью, Равен.***
Дорогой Равен, В четырнадцать лет??? Случайно??? Ты шутишь. Такого не может быть, я, прости, не верю. Не в тот факт, что твой первый раз случился в четырнадцать, — удивительно, но это и вписывается в твой образ заносчивого засранца. Но — случайно? Как можно буквально лишить девственности по случайности? Вы играли в прятки и ты решил спрятаться, но случайно выбрал не то отверстие? Мерлина ради, я бы запросила воспоминание, если бы: А) это бы не было так омерзительно; Б) если бы не попросила анонимности. Ладно, я взяла перерыв на переосмысление произошедшего — Мерлин, я не шучу, у меня травма, мне нужно галлеонов сто, чтобы отнести их к целителю разума. Теперь перейдем к менее увлекательной части. Ты говоришь о чувствах, которые внезапно накатывают, и ты сам не понимаешь — это атака прошлого или просто буря гормонов по расписанию. Знаешь, это довольно забавно наблюдать: ты, такой весь загадочный, вдруг ловишь взгляд — и бац, внутренняя драма. Мне даже показалось на секунду, что ты сейчас всерьез вспомнишь запах ее шампуня. Слава Мерлину, ты удержался. Но если без шуток — я понимаю, что ты имеешь в виду. Эти моменты правда выбивают. Ты живешь себе спокойно, страдаешь на Зельях, наливаешь тыквенный сок, убежден, что держишь все под контролем, а потом вдруг — бац. Кто-то смотрит на тебя не как на случайного прохожего, а как будто в тебе ответ на какой-то внутренний вопрос, который она давно себе задает. И этот взгляд — не просто взгляд. Это, прости, почти философский тычок в твою душу. И, конечно, все сразу всплывает. Не она сама, не разговор, даже не момент. А то, что она в тебе пробудила — или напомнила. Вот оно, настоящее чувство: не «о, какая милая девочка», а «о, черт, кто я вообще такой и как давно я это не чувствовал?». Она — триггер. Кнопка. Зеркало, в котором, к своему ужасу, ты вдруг видишь не привычную маску, а свое настоящее лицо. А оно, как выясняется, немного потерянное. Что с этим делать? Ну, я, конечно, не гуру эмоциональной телепатии, но варианты есть. Первый: классический — запихнуть все подальше, завернуть в самоуверенность и закопать под грубой иронией. Равен, ты в этом мастер. Второй посложнее: признать, что тебя это задело, и не потому, что она была особенная. А потому что ты вдруг осознал, насколько давно ничего не чувствовал по-настоящему. Даже испугался, наверное. И, честно? Я бы тоже испугалась, если бы жила по принципу «улыбка на заказ, душа в архив». Ты спросил — не разучился ли ты вообще чувствовать? Думаю, нет. Просто слишком долго жил с выключенным светом внутри, и теперь даже слабое мерцание кажется тревожной вспышкой. Знаешь, на удивление честно все звучит. Даже красиво, если не считать, что в этой твоей мелодраме ты сам себе и автор, и жертва, и судья. Осталось только выбрать — оставить все как есть или все-таки дать себе шанс почувствовать, а не просто сымитировать. А теперь — к твоему шедевру в разделе «признания». Я, конечно, впечатлена. Вот прям представила: вы, подростки, такие наивные, с открытым сердцем и… крайне расплывчатым понятием о физике тела. Ты сказал, что это случилось случайно. Случайно, Равен? Что вы там делали — практиковали заклинания на тактильную близость? Упали неудачно и… ну, раз уж так вышло? Звучит как идеальная сцена для волшебного ситкома: «Ой, мы сделали это, ну ладно, теперь хотя бы давай сделаем это весело». Я не осуждаю, правда. Просто не покупаюсь на слово «случайно». Люди редко делают такие «ошибки» без внутреннего разрешения. Кто-то сделал шаг, кто-то не сказал «стоп», и вот вы уже эмоциональные руины под звуки собственного молчания. И теперь ты прикрываешь это шутками, как будто так проще забыть. Может, и проще. Но ты сам не забыл. Видишь, ты рассказал. А значит, все еще носишь с собой этот момент, как потерянный артефакт из прошлого. Немного потрескавшийся, но почему-то дорогой. Короче. Хочешь знать, что я думаю? Я думаю, ты все это хранишь не потому, что оно важно — а потому что ты сам не до конца понял, почему оно тебя до сих пор тревожит. И вот уже идешь по коридору, встречаешь взгляд — и все снова возвращается. Потому что, несмотря на все твои маски и шрамы (буквальные и эмоциональные), ты до сих пор ищешь объяснение тем чувствам, которые когда-то принял за случайность. Ты просил секрет — вот он, и я надеюсь увидеть свой галлеон. Если проспорю — обломись, от меня ты таких сумм не дождешься. И, к слову, ты ужасно избалован. Серьезно, кто так разбрасывается деньгами? Ты вообще понимаешь, что мог бы сделать на… галлеон? Я только что рассмеялась от того, как глупо это прозвучало. Я бы извинилась, но отчитывать тебя — дело приятнее остальных. Уж наверняка приятнее лишиться девственности по ошибке. Итак, секрет: однажды, в порыве отчаяния и глупой надежды, я наложила на свой предмет обожания Конфундус. Просто чтобы заставить его сказать мне то, что я в тайне мечтала услышать. И оно сработало: он посмотрел на меня своими безобидными глазами, на которые я днями не могла смотреть без боли, и сказал: «Я люблю тебя». Только через пару секунд я поняла, что натворила. И в панике выхватила палочку, наложила Обливиэйт — стерла из его памяти и слово «люблю», и сам факт разговора. А когда наутро он вежливо спросил, почему я выгляжу такой уставшей, я просто улыбнулась и пробормотала: «Ничего особенного». Это был мой самый большой провал. Я не просто нарушила одно из самых слабых «не трогать чужие чувства» — я переломила его в клочья. И с тех пор мне ночами снится, как он смотрит на меня тем же взглядом, а я не могу ничего ему сказать. Истинная загадка — почему я до сих пор не сошла с ума, зная, что смогла так легко изменить сам ход чужого сердца. Интересно, ты бы справился с чувством вины так же мастерски? Это было худшее из моих секретов. Теперь я жду худший из твоих, Равен. Считай, что я настаиваю на нем. И да, если еще раз попытаешься объяснить что-то словами «случайно» или «неважно», я торжественно обещаю найти твою бывшую и вручить ей медаль «За вклад в твою эмоциональную нестабильность». P.S. Умоляю тебя, больше никогда не пиши мне о своих интимных похождениях, иначе в следующий раз учебник не откроется из-за моей рвоты на нем. С безжалостной откровенностью, Инна.***
Дорогая, теперь богаче на один галлеон, Инна, Ах, какое удовольствие — читать, как ты сама расставляешь себе ловушки, а потом так элегантно в них падаешь. Не пойми неправильно: я не смеюсь над тобой. Я восхищаюсь. Серьезно. Наблюдать, как ты разлетаешься на куски под собственным напором правды, — это зрелище редкое. Даже слишком ценное, чтобы им не наслаждаться. Ты из тех, кто с надменной улыбкой закапывает свою же боль на шесть футов под землю, а потом, спустя пару лет, мимоходом спотыкается о собственную могилу. Очаровательно. Серьезно. Удивился ли я твоему признанию? Немного. Примерно на один галлеон. Осудил ли тебя? Вряд ли. Скорее… это тебя делает интересней. В куче однотипных людей, скованных страхами и комплексами, ты хотя бы выбрала — пусть и отчаянно криво — взять то, что хотела. Пусть даже способ был, скажем так, не из благородных. А кто из нас действительно чист, Инна? Кроме святых — но с ними обычно скучно. Поверь, я знаю парочку человек, — особенно одну праведную дуру, которая, стоит ей только появиться в классе, ослепляет светом нимба. Знаешь, в чем ирония? У нее даже друзей нет. Вот тебе и цена святости. Это даже забавно, как требуешь от меня ответного откровения, почти как налоговый инспектор с печатью Министерства: «Пожалуйста, сдайте свою подноготную, в трех экземплярах, с приложением клятвенной записки о честности». Очаровательно. И до смешного наивно. Ты правда считаешь, что я могу просто взять и выложить перед тобой все? На серебряном блюде, с гарниром из мелких подробностей и щепоткой надлома? Ты смешная. Иногда даже трогательно глупая, как лань, зашедшая в открытую дверь дома. Тебе просто повезло, что я люблю играть, особенно если ставки становятся интересными. Так вот, давай я скажу тебе кое-что, прежде чем мы начнем эту партию на истину. Ты явно мечтаешь увидеть меня таким, каким я быть не хочу. Ты хочешь найти в моей истории что-то человеческое, чтобы, наконец, обосновать свое право дерзить мне на равных. Чтобы подумать: «Ага! Он тоже ломался! Он тоже грязный, жалкий, сломанный, как и я!» Может быть. Может, даже хуже, чем ты ожидаешь. Но если ты надеешься на какую-то красивую, трагичную историю, где я стою под дождем, зализывая свои кровоточащие раны, — придется тебя разочаровать. У меня нет красивых ран. Только грязные, рваные шрамы. И многие из них я сделал сам, потому что был достаточно глуп, чтобы считать это способом доказать себе что-то важное. И да, Инна. Ты права: никто не делает ничего «по случайности». Но иногда мы делаем вид, что делаем. Потому что признать свое намерение — значит признать ответственность. А кто, скажи мне, в четырнадцать лет всерьез готов за что-то отвечать? Даже ты бы тогда выбрала иллюзию. Хотя мне почему-то кажется, что в четырнадцать ты была такой же упрямой и неудобной, как сейчас. Только с хвостиками и прыщами. Твоя история о Конфундусе… Милая. Серьезно. Ты до сих пор таскаешь в себе вину, потому что однажды попробовала сделать мир хоть на секунду более выносимым для себя. Кто бы тебя за это осудил? А, ну, кроме тебя самой. Ты в этом настоящая мастерица, не так ли? Что до моего «секрета» — нет, я тебе его не отдам. По крайней мере, не сейчас. Не потому, что я боюсь. А потому, что я хочу, чтобы ты сначала поняла одну вещь: меня нельзя развернуть, как страницу в книге. Меня нельзя поставить перед выбором, как ребенка на ярмарке: «ты хочешь конфету или воздушный шарик?» Я не твоя исповедь, Инна. Я твоя ошибка, которая все еще впереди. И если ты готова делать ставки — готова идти дальше, за пределы своих приличных страхов и милых комплексов, — тогда, может быть, я тебя туда проведу. А если нет — ничего страшного. Ты вернешься к своим аккуратным страхам и еще аккуратней свернутым письмам. И, быть может, даже забудешь о том, что где-то, когда-то, тебе кто-то предлагал больше, чем ты готова была взять. Думаю, выбор за тобой. Как всегда. Жду твоего храброго (или трусливого) ответа. А, кстати, не забудь рассказать, какие великие свершения уложились в галлеон. Уже получила награду «филантроп года»? Равен***
Неуважаемый Равен, Полагаю, стоит тебя поздравить: ты сумел поставить себя на пьедестал с минимальными усилиями. Аплодирую стоя. Заодно запишу это как личный рекорд: за одно письмо почувствовать, что тобой обтерли все углы в комнате, — не каждый способен. Я прочла твое «размышление» (если эту самодовольную пощечину вообще можно так назвать) — и в какой-то момент поймала себя на том, что сжимаю кулаки так, что побелели костяшки. Удивительно, как много желчи может вместиться в одном человеке. И еще более удивительно — как щедро он этой желчью делится. Понятия не имею, что именно тебя так обидело, но что бы то ни было, — Мерлина ради, повзрослей и напиши прямо, что тебя смутило. Люди так делают, знаешь? Складывают буковки в предложения, чтобы объяснить, почему им неприятно было. Ты позволил себе сказать, что я «мило» предала саму себя. Что я до сих пор таскаю в себе вину, как старую погремушку. Что я «забавная». Что я, видите ли, трепыхаюсь, пока ты снисходительно наблюдаешь сверху. Поздравляю. Ты — заносчивый засранец, который полагает, что право молчать автоматически делает его выше тех, кто решился говорить. Я рассказала тебе три секрета. Три. Настоящих. С вывернутыми наизнанку чувствами, с осколками, которые я обычно запираю поглубже. И каков твой ответ? Снисходительный взгляд сверху вниз, парочка обтекаемых намеков и дивное ощущение, что я, оказывается, слишком «мила» в своих провалах. Ты всерьез думаешь, что это выглядит как выигрыш? Это выглядит как дешевый трюк, к тому же, написанный так пафосно, что у меня на каждом слове глаза закатывались. Как банальная трусость, завернутая в надменность, чтобы никто не заметил, что ты, оказывается, такой же хрупкий, как и все остальные. Просто тебе удобнее держать дистанцию. Трусость не делает тебя загадкой. Она делает тебя банальным. Не хочешь говорить — твое право. Но не строй из себя морального судью, стоящего на пьедестале. Слишком шаткая у тебя платформа. Один толчок — и вниз. Если ты думаешь, что, оставив меня в роли бедной, мятущейся девочки, ты выиграл, — спешу тебя огорчить. Ты выиграл только свое право остаться один на один с собственной вечной «философской» стеной. И, может быть, тебе там и уютней. Может быть, ты так давно к ней прижался, что она стала тебе почти родной. Тогда оставайся. А я — я выучу свое умение быть уязвимой еще лучше. Я дожму себя до конца — не для того, чтобы ты аплодировал, а для того, чтобы больше ни один самодовольный кретин не подумал, что я игрушка для интеллектуальных игр или очередная «занимательная ошибка», которую можно добавить в коллекцию. Если я открылась, это не потому что ты заслужил это, а потому что я решила: либо я здесь настоящая, либо меня нет вообще. Не считай себя уникальным, на твоем месте мог оказаться кто угодно. Так что запомни, Равен: в следующий раз, когда кто-то откроет перед тобой свои слабости — попробуй, ради разнообразия, не вытирать о них ноги. На память тебе — это письмо. Читай его каждый раз, когда решишь, что высокомерие заменяет честность. Ах, и да. Поверь, мне тебя упрашивать не стоит. Ты сам все расскажешь как миленький, потому что, давай уже посмотрим правде в глаза: ты ко мне привязался. С плевком вместо пожатой руки, Инна***
Недорогая Инна, Теперь я тебя искренне, всем сердцем ненавижу. Если твоя цель была разозлить меня — поздравляю. Ты справилась. Если цель была заставить меня почувствовать что-то, кроме привычного холода, — поздравляю дважды. Это редкость. Ты права: я трус. В чем-то. Иногда легче выстрелить первым, чем стоять безоружным перед кем-то вроде тебя. Ты хочешь грязный секрет? Держи. Когда мне было пятнадцать, я попытался стащить один артефакт из отцовской коллекции — старый, зачарованный компас, который, по его словам, всегда указывает на самое сильное желание владельца. Я хотел проверить, куда он повернёт. До сих пор не знаю, что хуже: то, что стрелка замерла, или то, что отец узнал. Он не кричал. Просто снял с меня чары защиты и ушёл из комнаты, оставив меня наедине с предметом, который внезапно начал разбирать мои мысли на части. Магия у него была тонкая, из той, что действует молча и до конца жизни. Шрам на левом боку — от этого компаса. Когда он раскололся, осколок впился мне под рёбра. Некоторое время я вообще не разговаривал. С друзьями, с преподавателями, даже с портретами в коридорах. Я ходил по Хогвартсу, как призрак с пропуском. Учил заклинания, чтобы не использовать их. Точнее — чтобы знать, как не использовать. Самыми любимыми стали те, что запрещены. Или почти. Ты знаешь такие — тихие, клейкие, те, что садятся на кожу, как пыль. Я бы мог сказать, что этот шрам — просто часть тела. Но правда в том, что он иногда гудит. Не в дождь, не в холод, а когда кто-то смотрит на меня слишком внимательно. Будто помнит, что был момент, когда я хотел знать, чего хочу на самом деле — и испугался ответа. Вот тебе грязь. Та, что осталась не снаружи, а внутри. Не фееричная, не героическая. Просто упрямое желание почувствовать что-то настоящее. И да, Инна, ты меня раздражаешь. Ты заставляешь меня хотеть открыть рот и сказать слишком много. Заставляешь хотеть быть тем, кем я забыл как быть. Это ни к чему хорошему не приведет. Но я бы соврал, если бы не хотел посмотреть, как именно оно развалится. А мы здесь говорим только правду, не так ли? Только, боюсь, часть этой откровенности заключается в том, что иногда я реагирую… чересчур. Не из-за слов, не из-за сути — а из-за того, как легко ты попадаешь в нужные ноты. Это раздражает. Не потому что больно, а потому что неожиданно. Ты умеешь говорить так, будто уже знаешь, куда смотреть, чтобы задеть. И я, как видишь, не всегда выдерживаю с должным благородством. Странная штука — вроде бы всего лишь переписка, а кое-что в ней выбивает равновесие. Особенно когда кажется, что знаешь чуть больше, чем должен. Пишу тебе с царапинами на пальцах от того, как сжал кулаки, когда дочитывал твое письмо. Спасибо за это странное чувство. Пожалуй, оно даже лучше боли, Равен***
Равен, Иногда кажется, что мы с тобой — не люди, а старые шрамы, которые толком не зажили. Ты пишешь спокойно, будто говоришь о погоде, но между строк все равно слышится что-то глухое и невыговоренное. Я не стану лезть с выводами. Просто замечаю: ты научился не говорить даже когда, кажется, стоило бы. И да — я слышу. Возможно, больше, чем тебе бы хотелось. Я тебя понимаю. Инна***
Дорогая бесчувственная Инна, Позволь мне спросить без лишней дипломатии: какого клыка ты удумала ответить на мой, между прочим, развернутый, откровенный, местами даже почти неприлично честный монолог этим… жалким клочком текста? Я едва успел моргнуть — и твоя великая «вдумчивость» уже закончилась. Вот так вот, в трех с половиной строчках, с жуткой точностью ты отрезала все, что я только начал выкладывать, как потрошитель в особенно лунную ночь. Серьезно, Инна. После всего этого — после твоих признаний, от которых, между прочим, даже моя необоснованная самоуверенность дала трещину, — ты решила, что можно просто кивнуть и свалить в закат? Без продолжения? Без саркастической пощечины? Без еще одной глубоко закопанной грязной тайны? Даже без какого-нибудь полуоскорбительного прозвища в мой адрес? Это низко. Даже по твоим стандартам. А потом меня осенило. Не сразу, конечно — я не из тех, кто кидается в панике от каждого твоего слова. Но все-таки зацепило. Это твое «я слышу больше, чем ты хотел бы». Ах, да. Ты слышишь. Особенно теперь, когда воздух уже отдает сладким перегаром приближающегося Рождественского бала, и все вокруг судорожно примеряют маски и выражения лиц. Интересно, не потому ли ты пишешь реже, что у тебя появилось более важное занятие? Например, отрабатываешь перед зеркалом свою версию «я такая случайно-прекрасная и загадочная». Прогоняешь нужную интонацию, репетируешь взгляд в пол и паузу перед этим: «о, привет…». Чтобы все как в сказке. Чтобы он, твой ублюдок, наконец заметил. Ну что ж — блистай. Стань для него той, которую полвека спустя будут вспоминать как «а помнишь, была такая? Не то Инга, не то Ирма…» Иди, Инна. Серьезно. Иди к нему с лицом, в котором целый внутренний монолог, и с пальцами, дрожащими так, будто ты вот-вот признаешься в вечной любви. Стань очередной героиней его очередного вечера. Только потом не спрашивай себя, почему он снова не задержал взгляд. Снова не услышал. Снова не вспомнил. И нет, я не бешусь. Не сижу тут, в ярости грызя перо. Просто… смешно. Я рассказываю тебе больше, чем говорил кому-либо. Роюсь в себе. Вытаскиваю оттуда всю эту дрянь — страхи, промахи, слабости. Почти с каким-то странным удовольствием. А ты? А ты кидаешь три строчки. Быстро. Холодно. Как будто боишься случайно сказать больше. Как будто я не тот, кто заслуживает твоего настоящего. Может, мне тоже перейти на стиль «все ок. удачи»? Ты ведь не просто молчишь, Инна. Ты в этом молчании выбираешь. Не между словами, а между людьми. И, признаться, я все меньше уверен, что тебе вообще нужно, чтобы кто-то слышал тебя по-настоящему. И это печально. Кстати. Когда будешь выходить к нему на бал, надень что-то темное. Под цвет эмоций, которые ты старательно запихиваешь глубже с каждым письмом. Будет символично. И, возможно, трогательно. И да. Если вдруг он не окажется тем, кем ты себя убедила — если забудет пригласить, отвернется или просто пройдет мимо — знай: я все еще здесь, в зрительном зале. Аплодирую и думаю, не стоит ли наконец закрыть программу этого спектакля. Без излишней нежности, Равен***
Дорогой обидчивый Равен, Как мило. Ты решил, что три строчки — это нож в спину, объявление войны и свидетельство моего чудовищного безразличия. И все это — за один абзац. Удивительная скорость выводов. Пожалуй, рекордная. Я не уверена, что ты вообще потрудился подумать, почему я ответила так коротко. Видимо, в твоей вселенной есть только две причины: либо я внезапно сошла с ума от счастья в преддверии бала и бросилась в омут розовых надежд, либо я, недальновидная, решила предать нашу «трепетную связь» молчаливым саботажем. Логика безупречная, спору нет. Но раз уж ты так жаждешь объяснений, я их дам. Ты вывалил передо мной куски себя — настоящего, не приукрашенного. Ты сделал то, чего я, признаться, вообще не ожидала, хотя сама и просила. И я — вместо того, чтобы немедленно соревноваться в красноречии или цинизме — решила, что иногда лучше просто остановиться и не шуметь. Иногда уважение выглядит именно так: молчанием. Коротким ответом, без шума и фейерверков. Не все нужно перебивать своей репликой, даже если ты умираешь от привычки сострить. Но ты, конечно, решил, что я тебя игнорирую. Что я тебя бросаю в каком-то патетическом одиночестве. Неужели тебя так пугает тишина? Или ты просто не выносишь, когда тебя воспринимают всерьез, без привычных поддразниваний? Что ж. Если ты настаиваешь на том, чтобы я действовала по твоему сценарию — пожалуйста. Ты ведь сам предложил идти к своему обожаемому, не так ли? Отлично. Я так и сделаю. Подойду. Приглашу. Пусть он смотрит сквозь меня. Пусть говорит банальности. Пусть разочаровывает. Ты ведь был бы только счастлив, если бы меня прокатили лицом по асфальту, правда? Потому что так ты потешишь свое драгоценное самолюбие тем, что оказался прав. Но иди к черту, если так, Равен. Потому что это… без шуток, высшая форма жестокости. Кстати, раз уж ты так ловко раздаешь советы, позволю себе сделать встречное предложение. Может, и тебе стоит выбраться из своего уютного текстового бункера? Может, пора бы уже найти кого-то в реальности — да-да, вон там, за пределами букв на пергаменте, где люди ошибаются, делают глупости, целуются неуклюже и говорят не те слова? Если для тебя переписка — это способ сбежать от жизни, от ее нелепости и боли, — может быть, пора уже перестать бежать? Пора проснуться? Я не в праве тебе указывать, конечно. Как ты не в праве читать мои короткие ответы как личную измену. Но знаешь, Равен, я бы на твоем месте иногда задавала себе вопросы, прежде чем бросаться обвинениями. Особенно когда речь идет о человеке, который, на беду, начал относиться к тебе чуть серьезнее, чем планировал. Так что да. Жди новостей. Если вдруг мой объект обожания согласится на свидание, обязательно поделюсь. И даже опишу, как было неловко, нелепо и ужасно. Чтобы ты мог смеяться — ну, или делать вид, что тебе все равно. А пока… Желаю удачи в реальной жизни, Равен. Она страшная, шумная и временами невыносимая. И именно поэтому стоит иногда рисковать, а не прятаться за колкими словами. С наилучшими (и в кои-то веки не саркастическими) пожеланиями, Инна P.S. Знаешь, в чем ирония? Пригласи ты меня на бал, я бы согласилась, Равен. Но ты… ты просто последний козел.***
Инна, Вау. Это было настолько… «нежно» и «по-своему трогательно», что я даже не знал, как реагировать. Ты почти убедила меня, что все, что я говорил, — это просто прихоть озабоченного эгоиста, которому скучно в переписке, а не что-то, что требует хотя бы малой доли внимания. Ты сама, наверное, искренне веришь, что вся эта холодность — твой способ «уважать» меня и «быть серьезной», но, знаешь, когда человек прячет себя за таким видом приличия, он часто забывает, что за этим скрывается нечто куда более мелкое и жалкое. Мне интересно, как ты бы отреагировала, если бы тебе, скажем, предложили выйти из своего шкафа с идеально подобранными саркастическими фразами и смело встать перед кем-то… ну, немного более настоящим и чуть менее предсказуемым? А в ответ получила пару строчек, где человек ставит себя выше тебя в своем осторожном — что даже смешно! — сочувствии? Скажешь, приняла бы с благодарность, — наверняка что-то в этом лицемерном духе. Ты действительно веришь, что ты честна с собой, когда так уверенно строишь стены? Да, ты права, мне нравится этот маленький мир слов, мне не нужен кто-то, кто на самом деле видит и понимает, что со мной происходит. Неужели ты не замечаешь, как ты играешь в свою игру, закрывая глаза на все эти нелепые штучки, которые ты приписываешь себе ради самообмана? Ну, ты же понимаешь, о чем я говорю. Вполне возможно, ты даже это понимаешь гораздо лучше, чем пытаешься представить. И, знаешь, это забавно, что ты, вместо того чтобы просто признать, что ты в каком-то смысле почувствовала что-то похожее на… ну, хотя бы что-то, что не поддается твоей любимой игре, — предпочла бы продолжать спорить и сыпать сарказмом. Я не ждал, что ты заговоришь прямо — не подумай, я прекрасно понимаю, что твоя тактика «не отрывать взгляд от фона и держать дистанцию» весьма удачна, но, серьезно, когда ты решишь, что эта игра тебе надоела? Ты вообще замечала, как неуклюже ты иногда стараешься быть холодной, хотя все внутри требует обратного? Собираешься наконец подойти к своему предмету обожания и пригласить его на свидание — иди, твой момент настал. Просто не забудь предупредить его, что это не более чем забавная игра в греческую трагедию с твоей стороны, потому что если ты и правда веришь в искренность своей любви, я могу только посочувствовать. Просто признайся, Инна, что он давно не тот, на кого ты смотришь. А насчет «реальной жизни» — ну, может быть, для тебя это и реальность, но для меня это нечто вроде параллельного мира, где люди пытаются наигранно быть собой. Где все, что нужно, чтобы быть в безопасности, — это просто не признавать, что ты можешь быть чем-то больше, чем, как тебе кажется, ты есть. Ты говоришь, что пора мне вылезти из этой «реальности»? Милая Инна, пока ты мнешься в ожидании своего первого поцелуя от человека, который скорее прогрызет тебе губу в неумении обращаться с девушкой, чем сделает этот момент значимым, я уже пригласил кое-кого на бал. Видишь? Это не так сложно, когда ты действительно заинтересован. Подходишь, берешь за руку и предлагаешь, — а потом запираешься с ней в классе, потому что действительно хочешь ее. Так вот, возможно, пора тебе задуматься, почему ты так жестко играешь в свою роль и почему тебе так важно обвинить меня в том, что я все-таки не такой, каким ты меня представляешь. Я не собираюсь менять себя ради твоих иллюзий, Инна. Поэтому… иди, приглашай своего любимого. Верю, тебе будет полезно не только увидеть его реакцию, но и посмотреть, как на самом деле хрупка твоя самооценка. Все мы действуем по своей воле, так что пусть твоя шатается, как и моя. Я тебе говорил, Инна, еще в самом начале: полутона здесь запрещены. А ты как… как глухая и слепая только ими и пользуешься. Пригласил бы я — а мне, извини, откуда было знать, что ты испытываешь хоть что-то по отношению ко мне? Читать между строчек, по какому-то астрологическому шифру? С искренним сожалением твоей глупости, Равен***
Дорогой Равен, Пошел ты. Больше я с тобой общаться не хочу. Инна
