Сто двадцать неотправленных писем

      Дорогая Инна,       Ну что, уже получилось потерять девственность? Или ханжество для тебя на уровне религии?       Равен

***

      Дорогой Равен,       О, так ты все же написал. А как же бахвальство о том, что ты, весь такой самостоятельный, спокойно переживешь мое молчание?       Не переживай за мой сексуальный опыт — напомню, не я президент клуба лобковых вшей, так что волноваться не стоит.       Инна

***

      Дорогая девочка, прячущаяся за короткими ответами,       Я сижу в библиотеке, окруженный тишиной, но в голове у меня — только твои слова. Каждое. Проклятые, острые, невыносимо соблазнительные.       Ты пишешь так, будто боишься, что если дашь мне хоть чуть больше — я прочту между строк то, что ты так тщательно скрываешь. Но, милая, я уже читаю. Вижу, как твои пальцы сжимают перо чуть крепче, когда пишешь мне. Слышу, как учащается твое дыхание, когда разворачиваешь мое письмо.       Так что давай, играй в молчание. Я все равно знаю правду: ты ждешь. Ждешь, когда я сорву эту маску безразличия и заставлю тебя захотеть признаться.       Равен

***

      Дорогой мальчик, который вдруг решил, что может читать меня как открытую книгу,       Ты действительно сидишь в библиотеке, окруженный пыльными фолиантами, и думаешь обо мне? Как трогательно. Или, может быть… как жалко. Потому что если бы ты на самом деле видел, как я разворачиваю твои письма, ты бы заметил одну важную деталь: я не тороплюсь — довольно тяжело быстро читать, когда глаза закатываются на каждом втором предложении.       Да, я сжимаю перо, но не от волнения — от раздражения. Да, мое дыхание учащается, но только потому, что твоя наглость до смешного предсказуема. Хотя… ладно. Иногда ты удивляешь, но вряд ли это можно назвать комплиментом.       Ты прав в одном: я жду. Но не того, о чем ты думаешь. Я жду, когда ты наконец поймешь, что играешь в игру, правила которой устанавливаю я. И да, Равен, ты действительно умеешь заставить меня отвлечься от дел. Но если ты воображаешь, что твои письма — это хоть какая-то угроза моему спокойствию, ты ошибаешься. Я все еще решаю, стоит ли тратить на тебя чернила. Надеюсь, ты не сильно переживаешь по этому поводу.       P.S. Если хочешь продолжения — попробуй удивить. А то твой внезапный «флирт» выглядит так, будто ты списал его из дешевого романчика.       С наименьшим возможным интересом,       Инна

***

      Дорогая моя раздраженная сова,       Очаровательно, как ты каждый раз ухитряешься подменить диалог на перепалку, а потом делаешь вид, будто это я начал. Я просто фиксирую. Интересно наблюдать, как человек, уверенный в своей недосягаемости, так легко плюется ядом. Нервничаешь? Или хочешь, чтобы я представил тебя в более… расслабленном виде? Не переживай — воображение у меня хорошее. Слишком хорошее, учитывая, сколько времени я на него зря трачу.       Но ладно — ты хочешь, чтобы я удивлял? Хорошо. Вот тебе сюрприз: я знаю, что ты не пойдешь на бал. Нет, не потому что не хочешь — потому что будешь сидеть в библиотеке и ждать, не появится ли там кто-то, кто вдруг решит проверить, действительно ли ты так равнодушна, как пытаешься казаться.       А если и пойдешь — то только затем, чтобы выбрать место у окна, откуда видно вход. И будешь очень стараться не смотреть туда каждые пять минут. Расскажи, Инна, как бы ты отреагировала, увидев в дверях меня?       Равен

***

      Дорогой заносчивый, самовлюбленный осел,       Ты вправду думаешь, что я стану ждать кого-то в библиотеке, как героиня плохого романа, прижав к груди книжку и мечтая, чтобы «он» заглянул? Знаешь, что действительно очаровательно? Твоя способность выдавать свои фантазии за мои повадки. Видишь меня, одинокую, тихую, выжидающую — так вот, новость дня: ты не просто ошибся, ты изобрел воображаемую Инну, удобную для твоих психологических манипуляций. Поздравляю, в твоей голове я гораздо сговорчивее, чем в реальности.       Да, я могу сидеть у окна. Но не для того, чтобы ждать тебя, Равен. А чтобы дышать. Потому что после общения с тобой мне нужно хотя бы что-то, что напоминает о свободе. Ты как плотная тень, от которой не укрыться даже на солнце. И все же…       Ты задал хороший вопрос. Как бы я отреагировала, если бы ты появился в дверях? Я бы не отвела взгляд. Потому что в тебе есть что-то пугающе честное в самых лживых словах. Что-то, что я узнаю — и ненавижу за это. Ты как заноза под кожей: не видно, но больно. Так что нет, я бы не отвернулась. Я бы смотрела. Чтобы напомнить себе, зачем я тебе не верю. И почему не могу перестать писать. И почему я не пойду на бал. Честно? Я не хочу знать твою личность примерно так же сильно, как и хочу. Потому что я не знаю, что будет дальше: если я пойму, что передо мной ты, что мне делать? Мне улыбаться? Врезать тебе хорошенько за все те слова, которые ты говорил? Или п Я не знаю, какова будет моя реакция, и я не знаю, что во мне сильнее: узнать тебя или притвориться, что этого никогда не существовало.       Можешь считать это победой. Или предупреждением. Выбирай, что ближе.       Инна

***

      Дорогая Инна, самая яростная из всех существующих штормов,       Ты написала «осел». Вот ведь как: начинаешь с копыт и упрямства, а заканчиваешь — взглядом в дверях, который не отвела бы. С таким накалом, что даже я, черствый, бесстыдный, самовлюбленный (список можешь продолжать), сижу теперь, перечитываю строки, будто они царапают изнутри, и думаю — где ты сейчас?       Ты говоришь, не хочешь знать, кто я. Уверена? Или боишься, что все станет… настоящим? Что если я подойду, ты уже не сможешь защищаться язвами и колкостями, и придется признать, что все это не игра? Не удобно завернутая анонимность, где можно позволить себе любую злость, любую правду, не рискуя ничем. Кроме, разве что, собственной душой. А у тебя, Инна, она хрупкая в гневе, жесткая в ранах и странно светлая там, где, как ты думаешь, уже пусто.       А теперь слушай внимательно. Если ты все же окажешься у окна, если вдруг не удержишься и посмотришь на дверь — не пугайся, если я действительно войду. Я не попрошу, чтобы ты улыбалась. И не буду делать вид, что ничего не было. Я просто подойду и посмотрю. Так же, как ты — чтобы напомнить себе, почему начал это все. Почему пишу. Почему надеюсь, что ты не исчезнешь.       Равен

***

      Дорогой Чарльстон, который, конечно, все усложнил.       Ты правда думаешь, что можно просто увидеться? Как будто все эти месяцы слов, колкостей, срывов и пауз — это не хрупкий пузырь, а мост в настоящую жизнь? Тебе не кажется, что ты путаешь реальность с желанием? Звучит, конечно, красиво. Почти символично. Но только если забыть, что у нас с тобой ничего, кроме букв. Ни имен, ни лиц, ни привычек, ни прошлого. Все, что между нами, — это ты, я и тишина, наполненная словами.       И если честно, меня это начинает пугать. Я не могу больше делать вид, что это что-то невинное. Сначала все было легко — ты меня раздражал, я колола в ответ, мы играли в остроумие, прятались за чужими масками, и от этого было только веселее. Но потом ты стал настоящим. Ты просачиваешься в паузы между моими делами, появляешься в голове, когда я пытаюсь сосредоточиться, и даже когда я с кем-то разговариваю, ты — как странное эхо, которое невозможно заглушить. Это не нормально. Потому что ты — не реальный.       Я не знаю, кто ты. Правда. И это уже не интрига, это тупик. Потому что чувства, даже если они появляются в переписке, требуют основы. А у нас ее нет. Мы оба живем в фантазии, где можно быть кем угодно, говорить как угодно, реагировать идеально или намеренно неправильно. Но что будет, если один из нас окажется не таким, каким мы его выдумали? Что, если ты — не тот, кого я себе нафантазировала? А если ты именно он — тогда кто я, и смогу ли я быть ею рядом с тобой? Это не романтический вопрос. Это логика. И я боюсь, что она сильнее.       Вот почему я собираюсь пойти на свидание с тем самым «ублюдком». Нет, не потому что ты недостаточно. А потому что ты — слишком. Слишком нематериальный, слишком умный, слишком вовремя появляющийся в те моменты, когда я уязвима. А он… он здесь. Он не подходит мне. Он раздражает. Но я знаю, как он смеется, и как говорит «прости», когда врет. И я… я собираюсь его поцеловать. Это может быть катастрофой. Но по крайней мере это будет моя катастрофа, а не идеализированная в обмене письмами.       Мне нужно очнуться. Ты стал для меня тем, чего не существует. И если я продолжу, я потеряю ориентиры — где ты, где я, и где в этом все еще есть выбор. Поэтому я ухожу. Не насовсем. Просто — обратно в реальность. Где есть окна, улицы, имена. Где есть люди, которые делают ошибки не в запятых, а в действиях.       Прости, если ты надеялся на другое. Но мне нужно выйти, пока не поздно,       Инна

***

      Дорогая Инна,       Ты права. И, возможно, даже раньше, чем я был готов это признать. Все, что у нас здесь — не то чтобы ложь, но все-таки не реальность. Переписка — это лабиринт, в котором легко прятаться, подменяя чувства словами, страсть — точками, а страх — шутками. Мы создавали друг друга через строки, выбирали, кем быть и что показывать. И, да, в этом есть что-то притягательное, даже честное, но по-настоящему настоящее — совсем не здесь. Это — пространство между строк, а не между тел. Это безопасная тюрьма, в которой можно чувствовать, не делая ни шага. Я это понимаю. И теперь, наконец, принимаю.       Ты сказала, что хочешь выйти из этой игры, потому что начала в ней вязнуть. Я это почувствовал раньше, чем ты произнесла. Между твоими буквами стало меньше воздуха. Ты будто начинала глотать тишину между нашими письмами, и она была тяжелее любого моего ответа. Я знаю этот страх — бояться, что увязнешь в иллюзии, пока настоящая жизнь пройдет мимо, не дождавшись тебя. Этот страх знаком мне слишком хорошо. И, может быть, именно поэтому я молчал. Потому что все, что хотел написать — выглядело как попытка убедить тебя остаться. Но остаться — значит предать свой собственный выбор. А я уважаю твой.       Но даже если ты уходишь — и пусть это правильно, пусть это честно, пусть это логично — я не могу не сделать одной последней вещи. Да, ты не просила. И может, именно поэтому я сделаю это. Потому что кое-что во мне — все еще упрямо, болезненно, по-дурацки — хочет тебе помочь. Последний раз. Самым неожиданным способом.       Ты собираешься поцеловать человека, к которому испытываешь раздражение, возможно, легкую злость, возможно, желание убежать от себя самой. Я понимаю. Так делают. Иногда, чтобы доказать себе, что все под контролем. Иногда, чтобы стереть из памяти то, что кажется опасным. Иногда — просто чтобы поставить точку. Это почти наука: расчет, действие, результат. Только вот с поцелуями наука не работает. Они не про расчет. Они — про ошибку, которая вдруг оказывается точной. Про дрожь, про паузу, про непрошеную слабость. И если сделать это неправильно — ты не забудешь. Не потому что было плохо, а потому что было пусто.       Вот почему я хочу уберечь тебя от плохого поцелуя.       Да, звучит нелепо. Почти смешно. Но в этом и суть — плохие поцелуи не ранят, они позорят. И этот стыд не забывается. Он возвращается в случайных моментах: когда открываешь дверь, слышишь чужую насмешливую реплику, вдруг вспоминаешь, как было не вовремя, не так, не с тем. А я не хочу, чтобы ты несла это. Пусть все, что мы делали, было игрой, но в этой игре я не желаю тебе ни одного ненастоящего воспоминания, которое будет жечь, а не согревать.       Поэтому — просто сядь. Не с ним. Не рядом. Не в кафе, не на свидании. Одна. С этой страницей.       Закрой глаза. Сделай вдох. Почувствуй, как слова касаются тебя медленно, будто в темноте кто-то приближается, не решаясь дотронуться.       Ты знаешь, как бы я это сделал. Неуверенно. Почти неловко. Со взглядом в угол твоей щеки, потому что смотреть в глаза было бы слишком откровенно. С теплым воздухом между, сдержанным движением. Я бы сделал паузу, не для драматичности — для понимания: ты позволяешь. И только тогда — легкое касание. Без напора, без жадности. Медленно. Так, будто если сделать это быстрее — все закончится. Так, будто каждое движение — это вопрос. А ты отвечаешь «да» просто тем, что остаешься.       Пусть этот поцелуй будет у тебя. Один. Настоящий — по-своему. Хотя бы потому, что ты знала, чего хотела бы на самом деле. И если завтра ты забудешь все, что между нами — пусть останется только он. Без слов. Без боли. Без вины. Просто память, в которой ты была желанной. И выбирала сама.       Береги себя, Инна,       Равен

***

      Равен,       Ты не ответил сразу, и я как последняя дура проверяла 120 страницу раз… сто двадцать. Хотя сама же говорила, что нужно закончить и не нужно утопать, что это все — ненастоящее. Но ты пишешь, и я опять задыхаюсь в собственной логике, которая говорит: «остановись», а внутри все кричит: «еще». И это бесит. Потому что я не хочу быть той, кто цепляется. Не хочу быть той, кто ждет. Я вечно высмеиваю таких, Равен. А ты что сделал? Превратил меня в героиню письма, которое сама бы когда-то высмеяла.       Я злюсь на тебя. Правда. Потому что ты снова нашел способ быть ближе, чем должен. Твоя фраза про первый поцелуй — мерзкая. И точная. И именно поэтому я ненавижу ее. Потому что она звучит так, как будто ты уже там был. Как будто ты знаешь, как я буду стоять, как дышать, как держать руку, как растеряюсь или наоборот — сделаю вид, что мне все равно. Мне неприятно, что ты взял и залез туда, куда никто не должен лезть. В мою возможность быть неидеальной без чужих комментариев. Даже твоих.       И все же… все же я не могу закрыть это письмо и не ответить. Я не умею оставлять вещи в подвешенном состоянии, не дотронувшись до них. У меня какое-то болезненное влечение к завершениям. Но именно с тобой оно не работает. Каждое твое «последнее» письмо оставляет послевкусие продолжения. Будто за ним — еще одно, чуть горче. Или — чуть слаще. И я не знаю, чего боюсь больше.       Может, ты и прав — я слишком много думаю о том, как выглядят мои поступки со стороны. Может, я и правда прячусь за поцелуем с «ублюдком», потому что с тобой — страшнее. Потому что ты как оголенный нерв, и если к тебе прикоснуться по-настоящему, не буквами — все рухнет. Или наоборот, все начнется. А я не готова ни к тому, ни к другому. Мне бы просто пожить в тишине. Без драм. Без твоего голоса в моей голове, который знает, что я скажу, раньше, чем я это сама подумаю. Без… мыслей о том, как бы ты меня поцеловал.       Так что да, я злюсь. Да, мне неприятно. Да, я запуталась. И если ты хотел, чтобы я была честной — вот она я. С грязью, с запутанными мыслями, с губами, которые не знают, кого хотят целовать. И если ты все еще думаешь, что знаешь, как меня спасти — пожалуйста, не делай этого. Потому что хуже, чем облажаться с тем ублюдком, может быть только одно — облажаться с тобой.       Пожалуйста, прекрати мне делать больно,       Инна

***

      Инна,       Ты хочешь знать, как бы я тебя поцеловал? Ты правда уверена, что хочешь это прочитать? Потому что, Инна, то, что я сейчас напишу, — не игра. Это не очередной остроумный выпад, не провокация ради ответа. Это не «шанс оставить послевкусие» — это будет зубами в душу. И если ты дочитаешь до конца, ты уже не сможешь просто пожать плечами, фыркнуть и пойти пить кофе со своим ублюдком.       Я бы подошел медленно. Не потому что хочу потянуть, а потому что хочу запомнить каждое твое движение, пока ты еще пытаешься делать вид, что не дрожишь. Я знаю тебя: ты держишь подбородок выше, чем надо, чтобы никто не догадался, насколько все внутри тонко натянуто. Я бы не дотронулся сразу — нет. Просто встал бы близко. Настолько, чтобы ты ощутила, как меняется воздух между нами. Чтобы ты уже не слышала ничего, кроме моего дыхания. Чтобы твоя кожа знала, что я рядом, еще до того, как я скажу хоть слово.       А потом — не спешно, не резко — я бы коснулся тебя. Не губами. Пальцами. Под подбородком, где пульс. Там, где ты ненавидишь, когда кто-то указывает на твою уязвимость. Там, где, я знаю, ты будешь злиться на себя за то, что не отступила. Я бы дал тебе секунду — на отказ, на побег. Но ты бы не ушла. Потому что твой гнев — это всегда просто защита от того, чего ты хочешь сильнее, чем готова признать.       Я бы поцеловал тебя не так, как целуют в кино. Не театрально. Не «аккуратно». А честно. Как будто это — единственный поцелуй, на который у меня есть право. Вложил бы туда все: злобу за твои письма, нежность, которую ты выдираешь с корнем, когда начинаешь язвить, желание, от которого у меня пальцы сжимаются каждый раз, когда ты уходишь в молчание. Я бы держал тебя за шею, не давая отступить, потому что ты бы захотела — ровно на секунду. А потом снова вернулась бы. Глубже. Сильнее. С отчаянием, которое ты называешь «контролем».       Ты не забыла бы этот поцелуй, Инна. Он был бы в каждом твоем «я не думаю о нем». В каждом «это не имеет значения». Он бы остался у тебя под кожей, как шрам от ожога, который ты сначала ненавидишь, а потом боишься потерять. Потому что с ним — по-настоящему.       Так что иди, целуй своего ублюдка. Но если он спросит, почему ты во время этого думаешь не о нем — не отвечай. Я и так знаю.       С презрением к твоей трусости,       Равен

***

      Равен,       За что ты так со мной?       Я же просила — остановись. Я же сказала, что не могу дальше, что это все уже за гранью. Зачем ты снова вытаскиваешь меня туда, где все дрожит и режет? Зачем заставляешь чувствовать, когда я пыталась это выключить?       Ты знал, что нельзя так. И все равно сделал. Зачем?       Инна

***

      Инна,       Ты спросила, зачем я так с тобой обращаюсь — зачем заставляю тебя чувствовать, когда ты просила остановиться. И знаешь, я тысячу раз прокручивал этот вопрос в голове, пытаясь найти слова, которые передали бы все, что творится у меня внутри. Но как описать то, что не поддается логике? Как объяснить, почему я не могу просто… отпустить?       Я не собирался ранить тебя. Не хотел, чтобы мои слова или поступки причиняли тебе боль. Но, видишь ли, у меня не было выбора — потому что ты вошла в мою жизнь так глубоко, что любое твое «остановись» отзывается во мне настоящей внутренней катастрофой. Ты думала, я могу просто взять и выключить то, что чувствую? Будто это кран, который можно перекрыть, или дверь, которую можно захлопнуть? Нет.       Ты стала для меня чем-то настолько важным, что даже мысль о том, чтобы стереть эти чувства, кажется предательством — по отношению к себе, к тебе, к тому, что между нами было. Ты — парадокс, который я не могу разгадать. Ты как яд, который медленно убивает меня сомнениями, и в то же время — единственное лекарство, без которого мне уже не дышать. Ты — причина моих самых темных ночей и самых ярких рассветов. И именно поэтому так больно.       Я боюсь. Да, признаю это. Боюсь не просто потерять переписку, эти странные, бессмысленные, но такие важные разговоры. Я боюсь потерять тебя — ту самую, настоящую, живую. Боюсь, что если я сделаю шаг назад, все, что между нами, рассыплется, как песок сквозь пальцы, и останется лишь тишина.       Но я так же ужасаюсь мысли, что, если буду держаться слишком крепко, раздавлю то хрупкое, что еще осталось. Я заперт в ловушке между желанием быть ближе и страхом сделать тебе больно. Между потребностью сказать «я здесь» и ужасом, что эти слова станут последней каплей.       Чувства не подчиняются приказам, ГИнна. Их нельзя затолкать в коробку и заклеить скотчем. Они как шторм, который опрокидывает лодку, как пламя, которое сжигает всё на пути. И я… я просто не знаю, как с этим быть. Потому что ты разбудила во мне что-то, что не хочет засыпать снова. Ты заставила меня чувствовать так сильно, что иногда мне кажется, будто я заново учусь дышать.       Я не хочу притворяться. Не хочу прятать то, что есть. Даже если это делает меня уязвимым. Даже если это пугает. Потому что ты… ты стоишь того, чтобы быть искренним. Даже если эта искренность обжигает.       И… если ты чувствуешь, что       Я дам тебе два выбора, Инна: найти меня на балу или прийти ко мне в полночь.       Равен

***

      Равен,       Я же сказала: я не… мне не нужно ни то, ни другое. Ты — иллюзия, тебя нет. И чувств твоих ко мне тоже нет. Повзрослей, Равен, посмотри правде в глаза: мы встретились в удобный момент, когда я изнывала от неразделенных чувств, а ты — от… я не знаю, чего. От скуки? Меня это теперь не касается.       Мы не можем… ничего. Мы ничего не можем, и нам нужно прекратить эту переписку, пока она не вылилась в ошибку, о которой мы будем жалеть. У нас есть преимущество: мы не знаем друг друга. Мы… да мы понятия не имеем, кто с обратной стороны. Да, мы общаемся почти четыре месяца, да, у нас больше сотни писем… Но это неправда. Мы — я! Я не могу еще раз… Равен, я не могу.       Прости,       Инна

***

      Инна, которая не может,       Я пишу последнее письмо. Больше ты от меня ничего не услышишь, только если сама не захочешь, я клянусь. Но попросить об этом ты меня должна лицом к лицу, потому что грусть, Инна, это последнее, что допустимо в нашей ситуации. Это противоречит всему, о чем ты говорила до этого.       Я буду в голубой бабочке на балу. Я оставлю тебе небольшой подарок — он будет спрятан на этой же полке за книгами. Пожалуйста, надень его для меня. Я обещаю не подходить, но если ты не хочешь знать меня больше, то я — хочу. Я должен увидеть девушку, о которой думал каждый гребанный день практически четыре месяца подряд.       И еще кое-что, Инна.       Если ты все же решишь, что хочешь меня видеть — но не глазами, а иначе — приходи. Там будет темно. В южном коридоре, почти у конца, напротив висящего гобелена с сатиром и нимфой, есть маленькая боковая ниша. За ней — проход, известный немногим, ведущий к комнате, которая всегда ждет. Не совсем Комната Желаний, но близко. Она пустая, глухая, без окон. Там никто не услышит и не увидит. Я буду ждать тебя там в полночь сегодня вечером. И ты не увидишь моего лица — я не скажу ни имени, ни ни единой детали, если не попросишь. Только близость. Мы будем равны в этом неведении. Только ты и я. Только то, что между нами действительно реально.       Я не прошу ни поцелуя, ни объяснений, ни будущего. Я прошу этот один вечер. Один шаг в темноту — честный и свободный. Если ты не придешь — я уйду. Без вопросов, без писем, без новых попыток. Я оставлю нас в той точке, где ты захочешь.       Но если придешь — я пойму, что ты хочешь почувствовать все это до конца, а не только переписку. Не фантазию. Не игру. Меня. Я тебя не потревожу, если ты не позовешь. Но если позовешь — я коснусь тебя так, как ты заслуживаешь. Не с уверенностью победителя, не с нетерпением жаждущего, а с уважением к каждой твоей границе, к каждой дрожи, с которой ты сама, быть может, не справляешься.       Я не хочу победы. Я хочу тебя — ту, что прячется за словом «нельзя».       Выбор за тобой. Всегда был.       Равен