Сто двадцать неотправленных писем

      Гермиона сидела на самой верхней скамье трибун, поджав ноги и обхватив колени дрожащими руками. Ветер, резкий и беспощадный, трепал волосы, словно пытаясь вырвать из них ответы на вопросы, которые она сама боялась задать. На квиддичном поле мелькали вспышки проносящихся мимо игроков, слышались крики и свист. Где-то вдалеке Гарри носился за снитчем, а Рон, неуклюже держась на метле, орал что-то невнятное в сторону Кэти Белл.       Занять самый укромный уголок квидиччных трибун — это, знаете ли, своего рода привилегия. Никто тебя не трогает, никто не проходит мимо: ты предоставлен сам себе. И Грейнджер — уже не в первые — приходила сюда во время тренировок мальчишек, чтобы прочесть новое письмо. Она была окружена пронзительным ветром, колючим и терпким, пахнущим мокрой землей и ржавым железом трибун.       Щеки полыхали, дыхание сбивалось, будто Гермиона только что пробежала полсотни кругов. Серый свитер прилипал к коже, пропитанный тем абсурдным жаром, который нельзя было списать на температуру воздуха. Она пыталась дышать ровно, пыталась прийти в себя, но письмо жгло сквозь ткань, сквозь кости, будто слова Равена были не чернилами, а заклинанием, проникшим прямо в кровь. Ведьма как будто слышала в голове его голос — как он издевается над ней, как смеется, как обещает найти ее в том самом коридоре, где не видно ничего, кроме черноты.       Гермиона стиснула зубы, почти всхлипнув от злости. Не на него. Нет. На себя — за то, что позволила этим письмам прорваться сквозь броню, которую она годами строила. Каждое его слово — капля кислоты. Он дразнил ее, выводил, толкал к грани, будто испытывал, сколько нужно времени, чтобы она сорвалась.       А Грейнджер, идиотка эдакая, думала, что справится. Думала, что будет держать дистанцию. Сначала ей даже нравилось — переписка была остроумной, язвительной, холодной. Безопасной. Но потом…       Потом началось это.       Он рассказал о своих секретах. О своих страхах. О том, как прячет боль так глубоко, что она становится его воздухом. И когда Гермиона ответила — аккуратно, вдумчиво, уважительно, хотя каждая клеточка в ней дрожала, — он обозлился. Разорвал попытку быть рядом на куски. Унизил. После чего все и пошло по нарастающей. Грязные намеки. Злые шутки. И это последнее письмо. Этот вызов.       «Я хочу тебя — ту, что прячется за словом «нельзя…»       Гермиона стиснула кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он знал, что делает. Равен вызывал в ней смятение — одновременно злость, стыд и что-то еще, куда более опасное. Что-то, от чего у нее подкашивались колени. Что-то, что заставляло ее возвращаться к каждому его письму снова и снова, перечитывая до боли знакомые строчки.       «Где темнота настолько густая, что даже Люмос гаснет…       …я коснусь тебя так, как ты заслуживаешь…       …я буду ждать тебя в полночь».       Мерлин, в полночь. Это было так театрально, так неправильно. Так завораживающе.       Квиддичное поле расстилалось вокруг, полупустое и серое в грядущем ливне. Воздух пах мокрой травой, землей, чуть ли не холодной медью осени. Где-то на трибунах скрипело дерево. Ворон каркнул в тумане над лесом. И все это казалось неуловимо связанным с письмом в ее руках, с этим треклятым ощущением, что мир чуть накренился. Что что-то должно случиться.       Ведьма провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть горячку с щек. С усилием оторвала глаза от поля и уставилась на мятый кусок пергамента. Грейнджер знала, что должна выбросить письмо. Сжечь его. Стереть из памяти все, что связано с Равеном. Это было бы правильно. Рационально. Но рука все равно тянулась к пергаменту, пальцы разглаживали складки, будто в надежде еще раз прикоснуться к этим словам.       «Только то, что между нами реально…»       — Проклятье, — выдохнула Гермиона вслух, чувствуя, как ком подступает к горлу. Разум сопротивлялся. Кричал о ловушках, об унижении, о том, что все это — лишь игра, его садистское развлечение.       Но тело… дрожало от ожидания. От какой-то болезненной, отчаянной надежды.       В конце концов, разве не она сама написала, что иногда влюбленность — это шанс избежать реальности? И разве не это сейчас с ней происходило?       Ветер взвихрил волосы, щекоча щеки. Где-то совсем рядом ударил мяч — заброшенный квоффл покатился по полю, как забытая надежда.       Она знала, что все может закончиться плохо. Что Равен может не прийти. Или прийти и раздавить ее одним словом, хоть и договаривались не издавать ни звука. Но, святой Мерлин, одна мысль обжигала внутренности: вдруг он там будет? И вдруг — на короткое, сумасшедшее мгновение — они оба забудут о мире? А если… Если Грейнджер туда придет, прикоснется и поймет, что наврала себе, что обманула себя беспощадно и злостно, убеждая, что никакой искренности в ее чувствах и нет?       С тяжелым вздохом Грейнджер поднялась с места и зашагала в сторону выхода. Сама не понимала, зачем вообще пришла на тренировку. Здесь было омерзительно скучно — даже за Роном наблюдать не хотелось, хотя, кажется, еще полтора месяца назад она млела от каждого его кульбита в воздухе. Просто сегодня… все было сложнее. Не до тренировок ей было. Совсем не до них. Ступенька, ступенька — Гермиона спускалась вниз, все еще стискивая письмо.       Твою мать, Равен никогда не должен был стать чем-то важнее обеденной переписки. Он не должен был вызывать хоть что-то, помимо ядовитого смешка и желания покачать головой от глупости. Но вот она — только посмотрите на дуру. Спускается по лестнице, заворачивает в арку, ощущая, как сердце тяжелеет от каждого шага. И все из-за него. Из-за парня, которого ни разу в жизни не видела, но искала в каждом проходящем.       Грейнджер снова провела рукой по лицу, вытирая пот. В голове не было ни единой ясной мысли. Там царила путаница: письмо Равена, обещания, которые она не может сдержать. Тело на автомате двигалось в сторону теплых коридоров. Шаги стали все более медленными, будто что-то невидимое удерживало на поле.       Но вдруг шум, доносившийся издалека, заставил поднять голову. За спиной раздались крики и возгласы неприязни — Грейнджер обернулась через плечо, нахмурившись. На секунду даже подумала, что что-то случилось. Но как только у входа замаячили слизеринцы, происходящее резко приобрело смысл, и Гермиона моментально потеряла всякий интерес. Визги — это что-то вроде крайне агрессивного приветствия другой команды. Как хищные кошки шипят, защищая территорию, так и…       Грейнджер инстинктивно свернула в сторону, пытаясь скрыться за одним из высоких столбов трибуны. Сталкиваться ни с кем не хотелось — слишком уж паршивое настроение. Вот только у Мерлина явно были другие планы, потому что поступь шагов, долетевшая из-за спины, вдруг прекратилась. Кто бы там ни был, вряд ли он заинтересован в ведьме, так что взаимодействие будет коротким. Вобрав как можно больше воздуха, Гермиона обернулась на пятках и чуть опешила, встречаясь взглядом с Ноттом.       О, великолепно.       Теодор стоял, будто времени у него было с избытком. Его поза — лениво-расслабленная, чуть наклоненная голова — отражала какое-то затянувшееся размышление. На губах блуждала ухмылка: не насмешливая, не дружелюбная — нечто промежуточное, скользкое, недосказанное. Нотт смотрел на Гермиону так, словно та была не человеком, а живым уравнением, которое он не торопился решать.       — Не ожидал увидеть тебя здесь, Грейнджер, — произнес он, чуть глубже склоняя голову. Голос был мягким, с бархатистой насмешкой, лишенной, впрочем, прямой враждебности. И оттого — еще более настораживающий. — Что, подкарауливаешь мальчиков у раздевалок?       Гермиона резко вскинула голову, едва сдержавшись, чтобы не ответить в том же ядовитом регистре.       — Не твое дело, Нотт, — произнесла она сдержанно, но холодно. Пальцы инстинктивно сжались в кулаки, и она почувствовала, как в кожу резко впились ногти. И все же взгляд невольно скользнул по нему, ища то, что не было видно с первого взгляда. Шрам. Намек. Память. Он казался собранным, замкнутым в себе, как книга на сложном языке: доступной внешне, но не поддающейся без усилия. Было в нем что-то от змеи, притаившейся под камнем — не агрессия, а знание, что нападать ему не нужно.       Теодор стоял близко — достаточно, чтобы ощущать его присутствие, но не настолько, чтобы можно было обвинить во вторжении. Свободное пространство между ними было наполнено электричеством: плотным, плотоядным. Нотт давал ей возможность уйти — но уход казался неуместным, почти слабым. Гермиона выпрямилась, приподняла бровь, словно собираясь парировать, но Тео, казалось, не ждал ответа. Он уже его знал. Его интересовало не то, что она скажет, а как изменится ее лицо в эту долю секунды — этот тонкий сдвиг между гневом и растерянностью, между привычным контролем и тем, что выходит из-под него.       Когда она повернулась, чтобы уйти, земля будто стала липкой. Шаг застыл. Его взгляд вонзился в спину, как тень, от которой не убежать.       — Уже не первый раз задаюсь вопросом, — тихо сказал он, голосом, в котором пряталась ирония, замешанная на внимательности. — Что же ты прячешь, милая Грейнджер? Всегда такая неприступная, расчетливая, знающая. А сейчас… ты выглядишь так, словно тебя застали без брони. Как будто ты впервые не уверена, кто ты здесь — охотница или добыча.       Гермиона почувствовала, как плечи сжались — не от холода, а от чего-то глубже, как будто тело само признало: он попал в цель. Она медленно-медленно обернулась, выпучив глаза от ужаса. Его взгляд… этот голос… Уверенность, с которой он произносил слова, пробирала до самой сердцевины. Как лезвие скальпеля, что режет не кожу, а суть.       О, только не это. Нет. Нет-нет-нет.       Нет. Нет. Нет.       Нет-нет-нет-нет-нет.       Нет!       Время замедлилось. Пространство сузилось до его присутствия — нематериального, но всепоглощающего. Оно придавливало, врастало под кожу, становилось тем, что не позволяло уйти.       — Просто… не теряйся, — сказал Тео вдруг. И в голосе, полном двусмысленности, вдруг проскользнул оттенок… заботы?       Гермиона ощутила, как ладони вспотели, как дыхание стало неровным. Где-то на границе сознания вспыхнули строки из тех писем, которые она пыталась стереть из памяти. Вырвались как молнии. Беспощадные, точные. И тут пришло чувство — не уверенность, не знание, а животное предчувствие: то, что она читала от Равена, ничем не отличалось от того, что чувствовала сейчас.       Она застыла. Все вокруг потускнело, как если бы кто-то выкрутил резкость реальности. Сердце билось быстро, как в лихорадке, но не от страха перед Ноттом — нет, это было другое. Страх изнутри. Страх, который шел не от угрозы, а от узнавания. Как будто в самой ткани ее сущности что-то сместилось, зазвенело, отозвалось. В унисон.       Гермиона сделала неровный вдох, оторвала взгляд от его лица. Его улыбка. Его глаза. Улыбка, которую можно было принять за насмешку. Но не теперь — теперь это была угроза. Или… что-то гораздо хуже.       Нет. Это не мой Равен. Это не ты. Ты не можешь быть им.       Тео никогда не был ей приятен — слизеринец, как и все они, с вечной игрой в превосходство, в язвительные загадки и обман. Но что-то в ней защемило с почти болезненной ясностью. Мучительное озарение. Может быть… он? Может, все это время — он? Те же интонации. Те же паузы. Те же слова, что рассыпались ядом в ее мыслях.       Все части сложились. Мозаика, которую она не могла собрать неделями, вдруг обрела форму. Его молчания, его остроты, его почти равнодушное внимание, которое теперь, в этом коридоре, стало пугающе личным.       Он — Равен. Он. Паника накатила. Мир потемнел по краям. Это был ужас — не физический, а экзистенциальный. Потому что если это правда, то как долго он уже знает? Сколько раз наблюдал за ней, когда она писала ему, не зная, что он рядом? Сколько раз молчал? Сколько раз играл? Или Тео тоже не знал?       Нет. Нельзя. Это бред. Это всего лишь совпадение. Лицо. Голос. Улыбка. Это не доказательство. Но почему от взгляда на него пробегает ледяной ток по позвоночнику? Почему кажется, что она стоит на краю бездны, и если шагнет — уже не сможет вернуться?       Она не могла оставить это просто так. Все это беспокойство, это неясное ощущение, что она заблудилась в каком-то лабиринте, где все двери ведут в одну и ту же темную комнату. Пока Теодор неторопливо поворачивался, собираясь уйти, Гермиона почувствовала, как ее дыхание снова становилось тяжелым, как мысли зашумели, словно рой пчел, пытаясь найти хотя бы одно спасительное объяснение.              И когда Нотт начал делать шаги к полю, нервы окончательно сдали. Он обернулся, и с полусмеющейся усмешкой подмигнул ей, как бы понимая, что случилось. Его взгляд был исподтишка лукавым, словно знал, что она уже разгадывает тайну, а может быть, даже подталкивает к этой мысли. Подмигивание было и насмешкой, и неким завуалированным признанием, будто Нотт на самом деле был Равеном, и в этом не было ничего удивительного. Это было как испытание. И он знал, что она не могла избежать этой мысли.       Гермиона почувствовала, как колени становятся мягкими. Не веря своим глазам, она наблюдала, как Теодор с легким движением бросает ей последний взгляд и уходит на поле, не говоря ни слова.       Как давно… О, Годрик, пожалуйста, кто угодно, хоть слизень Малфой — хотя нет, тогда можно сразу переводиться в Шрамбатон, — кто угодно, но не Теодор. Не слизеринцы.       Гермиона зажмурилась — ветер играл в волосах, словно подстрекая: «Думай! Принимай решение!» Она отчаянно пыталась убедить себя, что это просто чудовищное недоразумение, досадная ошибка, случайное совпадение. Шептала под нос все известные ей заклинания для концентрации разума, вплоть до древних тибетских из запрещенных свитков, но внутри все равно звенела одна безжалостная мысль: «Равен — это Нотт». И от нее не было укрытия, не было спасения — только липкое, унизительное осознание, что ее ловко обвели вокруг пальца.       Все вокруг казалось ей нереальным: шум, толпа, огни стадиона — все превратилось в смазанную акварель, тогда как в центре ее мира теперь зияла одна ужасная правда.       Брови дрожали, губы дрожали, сама Грейнджер походила на человека, которого сейчас или вырвет от переизбытка эмоций, или он сорвется в истерический хохот. Но ни плакать, ни смеяться не хотелось. Хотелось только одного — отмотать время назад и хорошенько треснуть себя по голове учебником «Как не влюбиться в первого встречного незнакомца».       Ну все. Она втянула воздух сквозь стиснутые зубы, излучая ярость и решимость одновременно. Это все еще может быть не Тео. Может быть. Теоретически. Возможно. Очень, очень возможно. Пожалуйста, Мерлин, пусть это не он. Пусть это будет кто угодно: Пивз, полтергейст, даже дракон в человеческом обличии — только не Теодор Нотт.       Но тут же в голове всплыла ретроспектива — мерзкая, ехидная, словно специально смонтированная для пытки. Все эти милые письма с тонким сарказмом, таким узнаваемым… Все тонкие намеки, странная осведомленность. Его вкрадчивый взгляд, его вечное равнодушие ко всему, кроме тем, что почему-то цепляли ее.       Она была безнадежна. Абсолютно безнадежна.       Все. Хватит. Больше никаких писем. Никаких свиданий в полночь. Никаких ответов. Пусть пишет себе до посинения, пусть заламывает руки, сочиняет новые проникновенные послания — она, Гермиона Джин Грейнджер, поклялась на учебнике трансфигурации, что не ответит ни на одно из них. Никогда больше. Да если она хотя бы посмотрит в сторону этого мошенника, пусть ее сожрет Клювокрыл!       Вдох. Выдох. Решимость зацементировала грудную клетку, и теперь оставалось только одно: действовать. И Грейнджер действовала.       Она снова открыла глаза, и взгляд упал на открывающуюся дверь раздевалки, на темную фигуру, появившуюся как никогда кстати. Грейнджер подлетела к Рону и, игнорируя удивленный взгляд и неловко приоткрытый рот, зашагала с ним под руку.       Они шли по коридору молча. Гермиона чувствовала, как за ней тянется тяжелая, липкая тень сомнений. Казалось, еще немного — и они сожмутся вокруг нее кольцом, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Рон оглядывался на нее украдкой, не зная, что сказать. Обычно Грейнджер была их голосом разума, их непоколебимой скалой. А теперь… теперь ее вид был таким, будто она только что узнала, что Хогвартс сносят ради торгового центра.       Они свернули за угол, и Гермиона наконец остановилась. Оперлась о холодную стену, чтобы не покачнуться. Рон нахмурился сильнее.       — Гермиона, ты меня пугаешь. Что происходит?       Она подняла глаза. И все, что ей хотелось, — это чтобы мир вернулся на место. Чтобы все снова стало простым. Чтобы она могла перестать считать каждый взгляд, каждый шепот, каждое слово.       И вдруг Гермиона поняла с пугающей ясностью: нужен кто-то, кто привяжет ее к реальности. Кто-то, кто будет достаточно настоящим, чтобы перекричать голос страха в ее голове.       — Рон, — начала она, чувствуя, как губы дрожат. — Пойдем со мной завтра куда-нибудь. На свидание.       Рональд замер. Кажется, если бы рядом пролетела стая гиппогрифов, он бы отреагировал спокойнее.       — На… свидание? — переспросил он, будто пересчитывал в уме слоги. Гермиона кивнула. Слишком резко. Слишком отчаянно.       — Да. Просто мы вдвоем. Без… без всех.       Без писем, без теней, без этого сумасшествия, — добавила она мысленно, но вслух этого не сказала.       Рон моргнул, затем как-то неуверенно усмехнулся.       — Ну… э-э, да, конечно! Почему бы и нет? — Он, кажется, пытался выглядеть непринуждённо, но уши его моментально вспыхнули красным. — Я как раз свободен. Эм. После ужина?       Гермиона снова кивнула. Уже медленнее. Уже почти чувствуя, как напряжение внутри отступает на шаг.       — После ужина, — повторила она, будто давая себе обещание.       Рон почесал затылок, скомканно пробормотал что-то о том, что надо бы еще душ принять, и, бросив на нее смущенную улыбку, поспешил обратно в раздевалку. Гермиона осталась стоять одна, прислонившись к холодным камням.       И только когда он скрылся за дверью, она позволила себе закрыть глаза и сделать долгий вдох.       Все правильно. Так и должно быть. Это безопасно. Это — реальный человек, а не мечта. Это друг, а не неизвестность.       И все же… Где-то глубоко внутри, прямо в центре груди, что-то глухо ухнуло.       Как будто ее сердце, узнав о сделанном выборе, отвернулось к стене и замолчало.       

***

      Гермиона сидела на краешке кровати, раскачиваясь взад-вперед, как маятник, который давно потерял ритм. На коленях у нее лежали часы — старенькие, с треснувшим стеклом, которые предательски тикали с каждой секундой все громче. Без пятнадцати полночь. Без четырнадцати. Время будто дразнило: еще чуть-чуть, еще совсем немного, и станет слишком поздно для того, чтобы отступить, спрятаться под одеяло и сделать вид, что все это было дурным сном.       — Великолепно, — пробормотала она мрачно, не обращая внимания на соседок. Гермиона вцепилась в подушку так, словно та могла спасти ее от надвигающейся катастрофы. — Просто прекрасно. Сижу тут, как идиотка, в ожидании Нотта с букетом ядовитых плющей и циничной ухмылкой до ушей. Наверное, сейчас он там, за кулисами судьбы, натягивает белую рубашку и репетирует зловещий выход. «Та-да! Это я!»       Подушка не выдержала ее отчаяния и полетела в стену. Патил удивленно посмотрела в ее сторону, но взгляд остался успешно проигнорирован. Гермиона вздохнула, обхватила голову руками и уткнулась взглядом в колени. Ей хотелось одновременно плакать, смеяться и стереть последние несколько недель из памяти. Вот только, увы, на факультете Гриффиндора не преподавали заклинания отмены катастроф собственной глупости. Как бы она ни старалась себя убедить, сердце все равно стучало в такт этим ужасным, тянущимся секундам — предчувствуя встречу, предчувствуя беду.       Рон. Ее надежный, простой, понятный Рон. Встреча с ним после ужина было как теплый плед на зимнем ветру: безопасно, уютно и немного… скучно. Неловкие улыбки, затянувшиеся паузы, когда им обоим нечего было сказать. Но было в этом что-то спокойное, не требующее подвигов или глубоких разговоров. Только вот… что-то внутри нее бунтовало против этого спокойствия, упрямо требовало чего-то большего, безумного, настоящего, пусть даже с риском разбить себе сердце к чертовой матери.       Гермиона вновь бросила взгляд на часы. Без тринадцати. Она судорожно поднялась, начиная мерить комнату шагами, как узник в камере, не уделяя никакого внимания встревоженным взглядам со стороны. Лечь спать? Отличная идея. Укрыться с головой, забыть про свидание в полночь, забыть про письма, про все эти мечты. Но стоило ей представить, как Равен будет стоять там один, оглядываться в поисках ее присутствия — и вдруг осознавать, что она не пришла, — сердце болезненно сжалось. Нет, она не могла. Она должна была хотя бы узнать.       С каким-то нелепым фатализмом Гермиона подбежала к шкафу и вытащила самое простое платье, которое смогла найти. Черное, легкое, оно падало по телу как водопад теней — без лишних украшений, без намеков на старания. Волосы она стянула в низкий хвост, заранее оправдываясь перед самой собой: не для красоты, а чтобы не мешались. Балетки нацепила старые, надежные, как добрые боевые товарищи. Все, что нужно для возможного бегства или… Наоборот, для последнего в ее жизни танца.       Она уставилась на свое отражение в зеркале. Бледная, с затравленным взглядом, похожая скорее на ведьму, готовую пойти на казнь, чем на девушку, собирающуюся на романтическое свидание.       — Молодец, Гермиона, — пробормотала она, поднимая подбородок. — Сейчас самое время вспомнить все свои победы: сражения и экзамены. Все это было легче, чем разобраться в собственных чувствах.       Без одиннадцати. Сердце отбивало марш паники. Коридоры казались вдвое длиннее обычного, стены давили на плечи. С каждой секундой, с каждым шагом в голове разрастался хор тревожных мыслей. Что, если это действительно Нотт? Что, если он над ней просто смеется? Что, если весь этот романтический бред окажется ловушкой? И что будет страшнее: узнать правду или жить в неведении, вечно прокручивая в голове этот несостоявшийся шанс? В голове крутилась картина: вот сейчас зайдет, а там окажется вся слизеринская свора, издеваясь над глупой Грейнджер. Технически, они будут правы — это же надо до такого додуматься: вляпаться в пучину любопытства и каких-то парадоксальных чувств. Но рационализация не спасет от унижения. И это было страшно.       Гермиона остановилась у двери, опершись лбом о прохладное дерево. Дура. Безнадежная дура. Но с другой стороны — разве не для таких моментов вообще стоило жить? Не для адреналина в крови, не для этой глупой дрожи в коленях? Она была Гермионой Грейнджер, в конце концов. Если уж идти на встречу с судьбой, пусть даже в лице Теодора Нотта, то с прямой спиной и хотя бы каплей достоинства.       Без пяти. Последний взгляд на часы. Последний вдох. Последняя попытка остановить себя.       Но Гермиона уже знала: остановиться она не сможет.       Грейнджер вынырнула из портрета с такой скоростью, что Толстая Дама даже не успела толком произнести дежурное: «Желаю удачи, дорогуша!» — только растерянно захлопала ресницами ей вслед. Гул голосов в гостиной остался позади, как шумное, липкое облако, в котором было слишком много реальности и слишком мало воздуха. Гермиона мчалась по пустым коридорам, чувствуя, как сердце бьется не в груди — а где-то в горле, неумолимо забивая туда пульсирующую тревогу. Лишь бы не попасться никому…       Ступени под ногами отзывались эхом, слишком громким, слишком явным, словно каждый шаг мог выдать тайну: куда она идет и зачем. Гермиона упрямо смотрела перед собой, стиснув зубы так, что заболела челюсть, — нет, она идет не за поцелуем, не за романтикой, не за теплом рук, которое заползает под кожу и заставляет дурацки улыбаться. Она шла за доказательством. За железобетонной истиной, которая положит конец всей этой нервотрепке. Она должна была убедиться, что ее Равен — не Теодор Нотт, и точка.       Вдали замаячила лестница, ведущая на седьмой этаж. Гермиона замедлила шаг, потому что колени стали ватными, как будто сама дорога сопротивлялась ее намерениям. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Внутренний голос шептал, что можно еще вернуться: сейчас, пока не поздно, пока можно спрятаться обратно в уютную гостиную, уткнуться в домашнее задание и притвориться, что никакого полуночного свидания ей никто не назначал. Но каждое тиканье часов под кожей подгоняло вперед, в самое пекло этой глупости.       Мысли крутились как безумная карусель, выплевывая одна за другой самые идиотские сценарии. Что, если там будет кто-то вообще незнакомый? Или — хуже — кто-то, кто решил сыграть с ней злую шутку? Она ведь не дура, не наивная девчонка с сердечками в глазах. Она Гермиона Грейнджер: три «выдающихся», пятнадцать «превосходно» и золотой медалист в дисциплине «паранойя уровня Мерлин». Просто сейчас паранойя немного запаздывала, барахлила, как старое метлоочистительное заклинание в дождливую погоду.       Седьмой этаж. Дальше идти было нельзя без риска потерять все остатки самообладания. Гермиона остановилась у лестничной площадки, вжавшись плечом в холодную стену. Она дышала часто, прерывисто, как после долгого бега, хотя физически не устала вовсе. Думать стало сложно: мысли скользили, обрывались, путались в узлы. Она повторяла как заклинание: это не романтика. Это не чувства. Это расследование. Следственный эксперимент с элементами саморазоблачения.       Но даже такие мантры не спасали от бешеного предчувствия. Что-то внутри нее знало: этот момент изменит все. Как бы она ни старалась остаться холодной, как бы ни цеплялась за здравый смысл — какой-то маленький, крошечный кусочек ее души стоял на цыпочках от ожидания. Что-то должно было случиться. Что-то, чего не отменить ни чарами, ни здравыми объяснениями.       Гермиона в последний раз оглянулась через плечо — пустой коридор смотрел пустыми глазами. Назад дороги не было. Она выдохнула дрожащий воздух, выпрямилась, сделала первый осторожный шаг вперед… И почти не заметила, как ноги сами понесли дальше, к месту, где в полночь должна была решиться ее личная маленькая битва.       Шаги прозвучали в пустоте слишком громко, слишком вызывающе — словно она вторгалась в чужую тайну, в святыню, куда нельзя было входить с такой уверенной поступью. Здесь, в этом темном коридоре, впору было бы хоронить самые страшные секреты мира, а не нарушать хрупкую тишину мерным перестуком низких каблуков. Гермиона внезапно пожалела, что не пришла босиком — каждый звук отдавался вибрацией стыда, как если бы она закричала на похоронах. И все же Грейнджер шла, шаг за шагом, пока воздух вокруг не стал вязким и тяжелым, словно настоялся на чьих-то несказанных признаниях.       Тьма была такой плотной, что казалась живой — она обволакивала, душила, шептала. Казалось, сам угол затаил дыхание, став свидетелем происходящего, и теперь только ее сердце — гулкое, безжалостное, загнанное куда-то в горло — подтверждало реальность происходящего. Она не видела его, не слышала ни шагов, ни дыхания, и все же знала: Равен здесь. Ждал. Наблюдал за ней. Эта уверенность была первобытной, инстинктивной, глубже разума. Кожа будто вспыхивала от чужого взгляда, хотя глаза, возможно, и не могли пробить эту абсолютную тьму.       В этой вязкой тишине время потеряло очертания. Пространство искривилось, стало зыбким, как на воде. Единственное, что оставалось реальным, — это собственное тело: натянутое, как струна, до предела обостренное. Она слышала каждый стук крови в висках, каждую дрожь собственного дыхания, ловила малейшее движение воздуха где-то впереди. Гермиона стояла неподвижно, не смея шевельнуться, не доверяя себе. Она повторяла себе, как молитву: «Я пришла, чтобы убедиться. Я пришла, чтобы узнать. Я не ради…» — но слова терялись, потому что сердце знало: все гораздо сложнее.       И тогда — прикосновение. Оно родилось из самой тьмы, как естественное продолжение: легкое, мимолетное, почти случайное.       Равен.       Равен здесь. Грейнджер захлебнулась вдохом, сдерживая улыбку. Равен находится рядом, прямо за ее спиной. Мягкие шаги сокрушали коридор, и вскоре…       …его пальцы коснулись шеи, скользнули вдоль пульсирующей жилки так осторожно, будто боялись обжечься о горячую кожу. В этом не было настойчивости — только тихое, трепетное узнавание. Она не отпрянула. Мгновение, два — и его ладонь уже уверенно скользила вверх, к линии ее подбородка, очерчивая маршрут, который в каком-то безумном сне, возможно, уже был ей знаком.       Каждый нерв в теле вспыхнул ослепительной чувствительностью. Гермиона не смела даже вдохнуть — казалось, что малейшее движение разрушит это хрупкое волшебство. Мужские пальцы двигались медленно, почти лениво, будто растягивая наслаждение момента. В этом осторожном касании не было ни требовательности, ни жадности — только безмолвный вопрос, предложение остаться. Остаться здесь, в темноте, в дрожащем ожидании чего-то, у чего пока еще нет имени.       Мерлин, даже если это Нотт, ей теперь все равно.       Равен был ближе, чем она осознавала. Его дыхание ударило в щеку жаркой волной, обжигая, заставляя губы инстинктивно приоткрыться. И в этот момент, прежде чем она успела додумать хоть одну здравую мысль, его губы коснулись скулы — неторопливо, как прикосновение тайны. Поцелуй был таким легким, что Гермиона могла бы решить, что это игра воображения. Но дрожь его пальцев, все еще сжимающих ее подбородок, доказывала: это реальность. Пугающая, захватывающая реальность.       Она невольно подалась навстречу — чуть, на полшага, как будто тело знало лучше разума, чего хочет. Пальцы нащупали ткань его мантии, вцепились, искали спасения. Тепло его тела пронизывало тонкую ткань, обжигало сильнее любого заклинания. Он улыбался — Гермиона чувствовала это кожей, едва уловимым изменением в его дыхании.       Его рука провели по мягкой ткани платья, останавливаясь на талии. Равен осторожно перебирал пояс в руках, постукивал подушечками по изгибам, — и потом сжал. Уверенно, властно, но без грубости — его ладонь обогнула спину, прижимая ближе. Пальцы впились в ребра с такой силой, что в иной ситуации Грейнджер бы пискнула от боли. Но сейчас это только усилило ощущение реальности, усилило странное, неконтролируемое удовольствие, которое накрывало волной.       Равен наверняка чувствовал ее дрожь. Чувствовал, как под его ладонью пульсирует жилка на шее, как прерывисто вздымается грудь. Он мягко провел по нижней губе, приоткрывая ее рот. Замедлился. Наклонился ближе так, чтобы оба обменялись судорожными вдохами. И отодвинулся, заставляя разочарованно прикрыть глаза. Сердце ухало в грудной клетке, билось так часто, что голова шла кругом.       Губы коснулись ее шеи — нежно, почти несмело, как будто проверяя границы. Поцелуй, который был не требованием, а вопросом. Гермиона впилась пальцами в складки его мантии, чувствуя под тканью жесткие мышцы. Дыхание спуталось, стало частым, прерывистым, и она почувствовала, как Равен улыбается в темноте — он знал, что делает с ней. Знал, что его Инна сдается. Поэтому в следующий же поцелуй на шее он оставил мокрую дорожку языком. Влажные звуки полнили коридор.       Каждое движение было продуманным, выверенным — не как у любовника, а скорее как у алхимика, проводящего важнейший эксперимент. Большой палец задержался на подбородке, слегка приподнимая его, в то время как остальная ладонь растворились в ее волосах у основания черепа. В этом жесте не было грубости — только абсолютная уверенность, граничащая с фатальностью.       Его дыхание обожгло губы за мгновение до того, как они соприкоснулись. Первый контакт был настолько невесомым, что больше походил на галлюцинацию. Но затем давление усилилось ровно настолько, чтобы стало ясно — это реально. Его губы были теплее, чем можно было ожидать от человека с таким ледяным голосом в письмах.       Язык появился не сразу — сначала лишь легкое движение, едва приоткрывающее ей доступ к его вкусу — чего-то пряного, с оттенком черного чая и чего-то неуловимого, возможно, запретного зелья. Когда же Равен наконец позволил себе глубже проникнуть в ее рот, это было сделано с такой плавностью, что у нее перехватило дыхание. Никакой спешки, никакой юношеской жадности — только методичное, почти научное исследование, каждый миллиметр которого заставлял ее позвоночник выгибаться непроизвольной дугой. Он мягко касался ее языка, направляя, задавая движение — Равен чуть склонил ее голову, углубляя поцелуй. Грейнджер не сопротивлялась. В этот момент все, чего ей хотелось, — получить максимум из предложенного.       Тяжелые руки опустили ниже, охватывая девичью талию через тонкую, почти невесомую ткань платья. Пальцы вонзились в ребра с такой голодной силой, что на нежной коже обязательно останутся синяки — но вместо боли это вызвало горячую волну, стремительно разлившуюся по всему телу, вспыхнув под кожей. Равен держал Грейнджер так, будто хотел вдавить в себя, навсегда забрать, стереть границы между «ее» и «своим», чтобы ничто, даже эта проклятая тьма, не смогло их разорвать. В этом прикосновении было все: страх потерять, ярость желания, беззвучный крик того, кто слишком долго сдерживался.       И когда, тяжело дыша, они наконец оторвались друг от друга, в воздухе между ними не осталось и намека на невинность. Там повисло нечто иное — плотное, густое, почти осязаемое, словно сама тьма вокруг стала свидетелем их капитуляции. Больше не было защитных линий, не осталось притворства: только они, раздетые до самой сути, слепо тянущиеся друг к другу, заговорщики в преступлении страсти.       Его дыхание, обжигающее, прерывистое, все еще касалось губ, и когда их лбы почти соприкоснулись, Гермиона почувствовала, как дрожит его тело под пальцами. Как Равен борется — тщетно, обреченно. И с этим осознанием в ней что-то сорвалось с цепи.       Он рухнул на нее с новой силой — уже не тот, кто удерживал контроль, а тот, кто горел, кто сгорал, кто хотел сгореть с ней вместе. Поцелуй был яростным, жестоким, голодным, таким, что Грейнджер едва удержалась на ногах. Его рука впилась в кудри, рванула, заставляя откинуть голову, подставляя шею, обнажая, делая уязвимой — Гермиона выгнулась, подавила судорожный вдох, принимая каждую его безумную, властную прихоть.       Просто ближе. Просто… еще ближе, Равен.       Равен укусил ее — не осторожно, не нежно, а так, как кусают те, кто давно мечтал сорвать запретный плод. Она вскрикнула — коротко, задохнувшись от острого удара чувств, и этот звук будто подлил масла в его безудержное пламя. Зубы скользнули по коже, оставляя огненные следы, а потом язык тут же коснулся этого места — грубо, требовательно, словно метил ее, забирал окончательно.       Пальцы все еще держали ее волосы, удерживая в подчинении, но вторая рука заскользила вниз — по нежной шее, вдоль острой ключицы, к краю платья, собирая подушечками пальцев каждую дрожь, каждый судорожный вдох. Равен двигался медленно, безжалостно, словно наслаждаясь каждым мгновением ломки, каждым стоном, каждым потоком мурашек, что покрывал ее кожу.       Когда его ладонь, вернувшись, легла на ее грудь, Гермиона запрокинула голову еще сильнее, издав низкий, сдавленный стон, и Равен отреагировал на этот звук так, словно она сама сорвала с него последние остатки самообладания. Он впился в губы новым поцелуем — требовательным, тяжелым, без права на отступление. Его язык ворвался внутрь, и Гермиона почувствовала отчаянный, безрассудный вкус желания. Равен вжимал в себя так яростно, так жадно, что ощущался каждый изгиб его тела: напряженные мышцы, горячая, предельно живая плоть, дрожь, которой не мог — и не хотел — скрыть. Она не думала, не пыталась сопротивляться — только чувствовала, как его зубы снова впиваются губу, как ногти оставляют полосы на бедре, а его дыхание становится горячее, срывается, обжигая кожу.       Ее руки, сначала неловкие, теперь цеплялись за него с жадной решимостью: скользили по широкой спине, царапали плечи, впивались в волосы — и каждый жест требовал, умолял, приказывал: больше. Где-то там, где еще хранились остатки здравомыслия, скользнуло: это не Нотт. У Тео кудрявые волосы, а у Равена — мягкие, прямые.       Раздался низкий рваный стон, почти рычание, и его губы сползли с шеи ниже, на небольшой вырез платья. Без малейшей заминки, без безмолвного «можно?» Равен коснулся языком между ложбинок, перекатывая напряженный сосок между пальцев. Все через ткань. Пусть тонкую, пусть Гермиона не надела лифчик, но этого казалось… недостаточно. Мало. Катастрофически мало, и, возможно, прийдя в себя, она обязательно пожалеет. Но сейчас руки, еще секунду назад цеплявшиеся за его плечи, рванулись к застежке на спине. Пальцы дрожали, путались в шнуровке, но она не останавливалась — не могла остановиться, не когда его губы обжигали кожу через тонкую ткань, не когда его зубы сжимали уже набухший сосок, заставляя ее прижаться всем телом в немом требовании.       Равен не заставил себя ждать. Его пальцы скользнули под расстегнутый ворот, резким движением разорвали ткань по шву — и внезапно холодный воздух коснулся обнаженной кожи, но лишь на мгновение, потому что тут же его рот накрыл один сосок, а пальцы сжали другой, выкручивая, заставляя ее вскрикнуть в темноте. Она не узнавала собственный голос — хриплый, сдавленный. И Равен ответил ей стоном, низким, вибрирующим где-то в груди, пока его язык рисовал круги вокруг соска, то нежно, то жестко, то совсем грубо, заставляя ее сжимать его волосы, тянуть, требовать — больше, глубже, не останавливайся, черт тебя побери!       Но Равен, кажется, и не собирался. Его свободная рука скользнула вниз, вцепилась в ее бедро, резко приподняла, заставив ногу обвить его талию, и тогда она почувствовала — о, Мерлин — почувствовала его твердость через слои ткани, настойчивую, неумолимую, и ее живот свело от внезапной, дикой волны желания.       Он оторвался от груди лишь затем, чтобы впиться губами в ее шею, укусить, посмаковать кожу, а пальцы между тем продолжали играть с соском, закручивая, щипая, доводя до той грани, где боль сливалась с наслаждением в один бесконечный вихрь. Гермиона захлебывалась дыханием, цепенела, таяла, горела — и все это одновременно, все это из-за него, из-за его рук, его рта, его телодвижений, которые казались слишком уверенными, будто Равен знал ее тело лучше, чем она сама.       И самое ужасное — самое прекрасное — что ей это нравилось. Нравилось терять контроль. Нравилось отдавать ему все. Нравилось чувствовать, как он разрушает по частям, чтобы собрать заново — по-своему.              Пальцы заскользили вверх по бедру, под тонкой тканью юбки, медленно, почти жестоко медленно, раздевая не столько телесно, сколько эмоционально — обнажая желания, страхи, самую суть. Но Гермиона не отступила.       Наоборот.       Бедро сжалось вокруг его талии, пальцы сильнее вцепились в его волосы, потянули, требуя, требуя без остатка. Вот она — прелесть тайной переписки.       Прикосновения Равена становились смелее — неустанные, настойчивые, жадные, будто он стремился выучить ее тело наизусть, запомнить каждую дрожь, каждую горячую точку под кожей. Ладонь скользнула выше по внутренней поверхности бедра, пальцы вонзились в нежную, уязвимую плоть, заставляя неосознанно выгнуться навстречу. Каждый его жест был вызовом, небрежным, нахальным, до отчаяния интимным — он знал слишком хорошо, где прикоснуться, чтобы ее дыхание сбилось, где задержаться, чтобы Гермиона сорвалась на сдавленный стон.       И она ни в чем не отказывала. Тихо, захлебываясь, прерывистыми, почти беспомощными звуками, которые глохли между их сплетенных губ, — Равен ловил каждый — так, будто эти крошечные признания были для него важнее любых клятв. Его рот скользил по ее губам, по шее, вбирая, вдыхая ее стоны, как воздух, как гребанную жизнь.       Девичьи ладони уже не просто касались — они требовали, исследовали: скользили под полами его мантии, ощупывали горячую, туго натянутую кожу живота, шрам. Пальцы судорожно цеплялись за ремень, нащупывали пряжку, рвались к запретному. Она искала его так, как ищут спасение — слепо, страстно, без права на отказ.       Равен резко прикусил нижнюю губу — коротко, почти ревниво, смесь наказания и искушающего поощрения, от которого сердце ухнуло куда-то вниз, а тело задрожало. Его пальцы уже были там — там, где жар был невыносимым, там, где Грейнджер дрожала сильнее всего, но он не спешил. Нет. Он играл.       Легкие, сводящие с ума круговые движения, едва ощутимые прикосновения, от которых колени непроизвольно дрожали, а дыхание срывалось с губ тяжелыми, полузадушенными вздохами. Равен намеренно не давал ей того, о чем она умоляла без слов — только дразнил, заставляя живот болезненно сжиматься в сладком, нестерпимом предвкушении.       Он чувствовал ее всю.       Как напрягаются мышцы под кожей, как бешено колотится сердце, как губы ищут его снова и снова, не находя сил насытиться. Равен управлял каждым ее вздохом, каждым конвульсивным движением бедер — и использовал это с хищной, безжалостной точностью. Прикосновения обещали: это только начало. И Гермиона знала — рухнет под ним без остатка, едва он того захочет.       И тогда он позволил себе больше.       Его пальцы, проникнув в белье, на секунду замерли — чтобы затем надавить, чуть сильнее, чуть глубже, попадая безошибочно в ту самую точку, где взорвалось вспышкой дикого, неуправляемого жара. Круговые движения стали быстрее, настойчивее, доводя до безумия, разбивая остатки самоконтроля. Стон, сдавленный, хриплый, вырвался из глубины груди, и он поймал его на своих губах, не давая ей ни воздуха, ни покоя. Бедра сжимались вокруг его руки, пальцы судорожно сжимались в кулаки, вцепившись в его спину.       Равен не спешил, наслаждаясь каждой секундой этого момента, каждой крошечной реакцией ее тела, которая выдавала больше, чем любые слова. Его пальцы скользили по внутренней поверхности бедер, медленно, почти лениво, заставляя кожу покрываться мурашками, а дыхание — сбиваться.       Плевать. Плевать на все, на все правила, на высокую мораль, — Гермиона хотела. Хотела этого, хотела большего, поэтому, не выдержав, с силой потянула за волосы, притягивая к себе за глубоким поцелуем. Звуки разносились по коридору, и Грейнджер, обычно кривившаяся в ужасе от подобного, теперь не находила в этом совершенно ничего плохого. Наоборот. Только все самое хорошее.       Ее дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись, и из них вырвался тихий, сдавленный стон, который он тут же поймал своим ртом, заглушив поцелуем. Бедра двигались в такт его пальцам, ища, требуя большего. И он давал. Но когда ее рука потянулась к его брюкам, жадно нащупывая твердый рельеф через ткань, Равен резко перехватил ее запястье и прижал к стене над головой, лишив возможности двигаться. Грейнджер ничего не соображала.       Он чувствовал, как она трепещет под его прикосновениями, как ее тело постепенно раскрывается, откликаясь на каждое движение. Его палец скользнул ниже, к входу, и Равен остановился на мгновение, давая ей возможность передумать, но Грейнджер лишь сильнее вцепилась в него, ее ноги раздвинулись шире, и это было все, что ему нужно было знать.       Первый палец вошел медленно, осторожно, но уверенно.       Внутренние мышцы сжались вокруг него. Гермиона замерла на секунду, привыкая к новому ощущению. Он не спешил, позволяя ей адаптироваться, его губы не отрывались от ее шеи, его зубы слегка покусывали кожу, отвлекая, успокаивая. Когда тело немного расслабилось, Равен начал двигаться — сначала едва заметно, почти невесомо, но постепенно увеличивая амплитуду, глубину. Его большой палец продолжал стимулировать клитор, синхронизируя движения, и вскоре ее бедра начали двигаться в такт, ее дыхание стало чаще, губы — горячее.       Он добавил второй палец, и на этот раз ее тело приняло его легче, словно уже жаждало этого.       Теперь движения стали глубже, увереннее, его пальцы изгибались внутри нее, находя те самые чувствительные точки, которые заставляли выгибаться и стонать. Он чувствовал, как она становится все более влажной, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и знал, что Гермиона близка. Его губы скользнули к ее уху, и он горячо выдохнул, отчего Грейнджер вздрогнула и сжала его еще сильнее.       Он ускорился, пальцы двигались быстрее, глубже, большой палец давил на клитор с новой силой.       Стоны стали громче, отчаяннее, тело напряглось. Он чувствовал, как Грейнджер приближается к краю, как тело лихорадочно трясет в приближающемся оргазме, — и тогда Равен прикусил ее шею: жестко, почти болезненно, и…       — Мерлин, — сорвалось громкое с ее губ.       Тело Гермионы выгнулось в его руках, спазматически дергаясь, а из горла вырвался долгий, сдавленный крик — настоящий, неотфильтрованный — отвратительно, до стыда искренний. Внутренности сжались вокруг его пальцев в судорожных, неконтролируемых волнах, а сама она тряслась, задыхаясь, цепляясь за него, как за единственное, что держит на плаву в этом урагане ощущений. Равен продолжал — нежно, чуть замедляя движения, не позволяя упасть сразу, давая прожить это до последней капли.              Когда Грейнджер, вся еще дрожащая, наконец уронила лоб ему на плечо, сдавленно всхлипывая от перенасыщения, Равен прижал к себе так крепко, будто собирался никогда больше не отпускать. Целуя в лоб, в макушку, он вытащил из заднего кармана письмо и осторожно взял ее руку, чтобы вложить пергамент. Грейнджер взяла на автомате — совсем ничего не понимала. Равен все еще держал в объятия, поддерживая, чтобы не упала. Все еще целовал макушку. Все еще поглаживал спину.       И где-то посреди этой пресловутой нежности, совсем нежеланной изначально, но необходимой сейчас, Гермиона окончательно капитулировала. Без всякой горечи, лишь, может, с тяжелым сердцем призналась:       Она влюблена в Равена. И ей окончательно плевать, кто стоит за его личностью.