Сто двадцать неотправленных писем

      Итак, его можно официально поздравить: Драко Малфой часом назад довел Грейнджер до оргазма. О, подождите-ка. Инну. Чиннамасту, его глупую, упрямую девчонку, которая не видит ничего, кроме своего вздернутого носа. Нужно признаться — Гермиона оказалась еще более невнимательной в своей влюбленности, чем он мог предполагать. Хорошо, что Малфой не такой.       В тот день, когда библиотеку поглотил густой дым, Малфой скучающе сидел за столом напротив Гермионы. Честно? Это было самое увлекательное зрелище за последние четыре месяца. Заучка, обвалившись тонной книг, бестолково пялилась перед собой прежде, чем обреченно уронить голову на раскрытый учебник и, как ей казалось, тихо захныкать. Малфой едва сдержал смех от этой картины. Тогда еще идиотка в его глазах, Грейнджер выглядела просто невыносимо, почти до жалости плохо. Бледное лицо, Салазар пойми что на голове, кукольный, как залитый воском взгляд. Потом — резкая смена эмоций. Печально опущенные уголки вдруг дрогнули; она сильно нахмурилась. Глаза забегали по стеллажу перед собой, — было видно, как в голове у ведьмы что-то щелкнуло. Драко, высоко подняв брови, следил за тем, как ее губы поджимаются, как грудь начинает быстро-быстро вздыматься, а подбородок постепенно задираться. Это было настолько удивительной картиной, что становилось забавным. Особенно когда она, покривившись, начала что-то усердно строчить на пергаменте, шевеля губами и иногда качая головой как болванчик.       Не подумайте: Драко не умирал от неразделенных чувств к Грейнджер. Ему, в целом-то, было плевать. Такова уж его натура — его вообще никто не привлекал. Планочка-то высокая, попробуй дотянуться. Вообще-то, он имел на это право. Красивый, умный, богатый, чистокровный. Все тузы, которые только могут выпасть на руки, принадлежали ему. Неудивительно, что в Хогвартсе не было девчонок, которые встанут с ним на один пьедестал, а? Все они пресные и скучные. Как вот эта Гермиона, которая продолжала строчить и строчить. Ни у кого не хватает смелости на ярость, — вот в чем проблема. На хоть какую-нибудь искренность, понимаете? Ходят и ходят люди, мясные мешки, и в головах у них только одно, — как бы сойти за чудесного человека. Хорошего. Того, кто не будет злиться. А у Малфоя было столько ярости внутри, что ему казалось, будто он — черная ворона вместо белых. Потому что все лапочки. А он — хвост, змеиный и жутко шевелящийся.       Это вообще смешно, как людям нужно социальное одобрение. Малфой постоянно задавался вопросом, что такого интересного кроет правильность, высокая моральность, безграничная доброта. И терпеливость — особенно когда она медленно обволакивает тело и валит на пол, превращая в половую тряпку. Вонючую такую. С плесенью, и плесень эта — невыраженная злость на все вокруг.       Драко снова посмотрел на Грейнджер. А потом увидел это. Как Грейнджер, взбесившись окончательно, к черту отшвырнула перо и, забыв о своей вечной чопорности, стукнула кулаком по столу так, что пергаменты разлетелись веером. Ни слова. Ни одного осторожного вздоха, ни робкого «извините». Только ярость. Живая, теплая, настоящая, как кровь из рассеченной кожи.       И в ту секунду что-то в нем хищно, настороженно дернулось. Под кожей зачесался интерес — не к Гермионе, Салазар упаси. К тому, что она там написала такого. Не каждый день видишь такую резкую смену ролей: тогда Малфою показалось, что с Грейнджер отлетело лицо, заменяясь змеиной мордой. Или тролльей, — смотря кто страшнее в гневе. Драко скосил взгляд в сторону, задумавшись. Нет, ни при каких условиях он не лишит себя потехи. Но как достать пергамент? Нужно действовать осторожно. Подойти и выхватить учебник из ее рук, убежать — это уровень первокурсника. А Малфой, на секундочку, был умным. Даже слишком. Поэтому когда в голове родился план, уголки его губ поднялись. Идеальное преступление — и начнется оно через три… два…       В библиотеке раздался хлопок.       Такой невинный — «пш-ш!» — будто кто-то уронил книжку или случайно активировал колдовскую закладку. Но нет. Это Малфой, сидя через два стола от Гермионы, втихую метнул на ее стопку пергаментов небольшое заклинание под звучным названием Аксидентио. Заклинание было бесполезным в любом нормальном бою, зато в повседневной вредительской деятельности — бесценно.       Салазар прости, он просто хотел посмотреть, что так усердно писала Грейнджер. Хобби у него такое — быть непрошеным гостем в чужих страданиях.       Заклинание сработало безупречно: в дальнем углу библиотеки внезапно взорвалась полка с журналами по травологии. Гермиона, естественно, подскочила как заведенная. Малфой негромко цыкнул, закатывая глаза. Привычная Грейнджер снова в бою: она попятилась, чуть не запнувшись о край стола, и, не глядя ни на что — особенно на оставленный между строк пергамент, помчалась спасать печатные ценности. Ничего непредсказуемого — Малфой вдруг подумал, что если бы где-то случился пожар, она бы первым делом бросилась спасать бумагу, а не людей. Ну, что ж. Гореть ей в ее маггловском аду, получается. Может, ее наказанием будут не физические пытка, а моральные: она будет смотреть, как ценнейшие учебники плавятся в языках пламени, а сделать с этим ничего не сможет. Знаете… ради такого зрелища он бы нагрешил побольше.       Малфой лениво поднялся со своего места, поправил мантию, как ни в чем не бывало обошел стол… и незаметно прихватил один из ее пергаментов — тот самый, где уже виднелись практически вдавленные в бумагу буквы.       Чистое исследовательское любопытство, клянусь Салазаром.       Выскользнув в коридор, Драко первым делом убедился, что рядом нет ни Филча, ни Пиввза, ни самой этой Гермионы-пожарной. Только когда окончательно уверовался в безопасности, он развернул письмо.       И, о, Салазар. Или кто там у них, гриффиндорцев. А, точно: о, Годрик.       Нельзя было сказать, что Малфой часто смеялся. Его юмор был тонким, ядовитым, а чаще всего он выражался легким приподниманием бровей. Но на середине текста у него дрогнули губы, а под конец он едва не расхохотался вслух. Потому что письмо было не учебной работой, не каким-то докладом на конкурс Юных Исследователей.       Нет.       Грейнджер писала… любовное письмо.       Настоящее, неловкое, ужасно искреннее любовное письмо. И, что самое прелестное, яда там было больше, чем на языке Малфоя. Драко медленно прислонился спиной к холодной каменной стене и перечитал особо уморительный абзац:       Гори в аду. Придурок. Чтоб она тебя заразила лобовыми вшами, которые сведут тебя с ума и откусят тебе хренов член.       Теперь точно пока, говнюк.       Без всякого уважения и с искренним пожеланием обмочиться в Большом зале…»       Он так сильно смеялся, что пришлось массировать желваки после от перенапряжения. Малфой прочел этот удивительный опус трижды, и все пытался прикинуть, о ком строчки. Скорее всего, о ее рыжем дружке, но уверенности не было. Малфой никогда не наблюдал за Грейнджер — а что, извините, увлекательного в статуях? Видимо, зря. Эта девочка, как оказалось, настоящий ураган ярости и безнадежности одновременно.       Было неприятно признавать: Грейнджер была смешной. У нее было чувство юмора, что опять не вписывалось в ее образ. Раньше, глядя на нее безразличным взглядом, когда рядом ее остолопы начинали смеяться, Драко думал, что шутит она исключительно про… Э-э? Что-то примитивное, — наверное, это единственное, что могло прийти в голову. Какие-нибудь примитивные шутки. Хорошее чувство юмора стоит на нескольких столпах, один из которых — самоирония. А вот с этим у нее, казалось, были большие — нет, огромные — проблемы. Только попробуйте упрекнуть ведьму в ошибке, и она будет с пеной у рта доказывать обратное. В общем, случай безнадежный настолько, что впору бы ему выкопать могилу и кинуть землю внутрь.       Но это? Это шедевр. Это правда гениальное письмо, — Драко вдруг подумал, что хотел бы получить такое. От безответно влюбленной девчонки, которая плюется ядом без зазрения совести и шлет тебя в задницу. А эта подпись? Чиннамаста — вы только посмотрите. Если Драко не ошибался, это богиня, которая отказывалась от своих желаний и иллюзий. Или запинывала влюбленных? Нет, не помнил, но сам факт, что Грейнджер — Грейнджер! — подписалась именем богини, заставлял его хохотать еще сильнее.       Тогда он перечитал это письмо неприличное количество раз — до тех пор, пока не перестал смеяться. Это было сложно. Правда сложно. Насколько же она чокнутая…       Драко вернулся в библиотеку часом позже с запиханным письмом в карман. Не стоит видеть его другим, — это сокровище Малфоя. Да и, честно, он не был монстром, поэтому не хотел, чтобы гневная тирада, пусть и поразительно смешная, стала достоянием общественности.       Он прошелся вдоль стеллажей, выискивая нужный стол. Третий ряд, если не ошибался? Да, именно он — учебник лежит одинокий, хозяйка не спохватилась. Ох, Грейнджер… Сама не подозревает, в какой беде оказалась. Как, держа все под контролем, можно было оставить свое вываленное сердце без присмотра? На секунду ее стало даже жаль. Прямо… Ну, грустно. Правда, потом он снова вспомнил пожелания отправиться в задницу, и тихо фыркнул, улыбаясь.       Малфой уселся за ее место. Библиотека скоро закроется, а значит у него есть около пятнадцати минут. Надо было обдумать, что теперь делать с этой новой, поистине восхитительной информацией. А вариантов было… много. Адреналин забурлил в крови, когда в голове пронеслась картина: вот он за тем же столом, влетает Грейнджер, орет что есть мочи, избивает, накладывает Обливиэйт… Такую красоту нельзя стирать из памяти. Поэтому, достав из сумки пустой пергамент, он положил его на ту же страницу — сто двадцатую — а сам отошел в другой конец библиотеки. Осмотрелся — никого рядом.       Он постукивал пальцами по столу, щуро глядя на пергамент. Что с тобой делать, слиток золота? Потребовалось около минуты активного обдумывания, чтобы Малфой снова рассмеялся, — только тише. Идеальный план — уже второй за последние два часа. Не одна Грейнджер сегодня в ударе. Достав чернильницу, он обмакнул перо и, перевернув пергамент, принялся строчить ответ. Подписался как Равен. Понятия не имел, почему это имя. Оно показалось достаточно абсурдным. В конце концов, не свое же писать?       Драко вернулся к столу и заменил пустой пергамент на нужный, теперь исписанный с обеих сторон. Сто двадцатая страница. Хлопок учебником, убрал на первую попавшуюся полку, потом переложил повыше, чтобы никто, кроме Грейнджер, не нашел.       А потом… Настоящее приключение. Путешествие в преисподнюю, сопровождаемое воинственной музыкой и флажками иронии. И все бы хорошо, пока он не залез туда, куда не собирался. В искренность и серьезность. Это правда получилось случайно, Драко не планировал. Просто, честно говоря, он был так озадачен влюбленностью Грейнджер и все еще непониманием, кому она адресована (если Уизли, Малфой правда поставит на ней крест). Как можно настолько унижаться? Ему этого никогда не понять. Это правда так глупо — и так выбивалось из ее образа собранной ведьмы. Может, ей хотелось не контролировать хоть одну сторону жизни? Его подозрения, мучащие в ночи, привели к тому письму. Драко хотел перестать думать о причинах влюбленности Гермионы. Хотел убедиться, что она дура.       И… проебался. Хотелось бы использовать слово менее яркое, но тут никак не смягчить. Потому что именно это и было — проеб, да такой колоссальный, что, когда Малфой это понял, он уставился в ужасе на ответ Грейнджер. Это… нет. Драко планировал закончить переписку прямо на этом моменте, но потом увидел Гермиону в коридоре. И что-то в нем перемкнуло. Будто палочку сломали о колено: ты слышишь треск, смотришь на последнюю искру, которое выпускает древко.       Малфой привязывался. Что-за-хрень. Ему нравилось. Все еще не Гермиона — он пытался избавиться от мыслей о ней, предпочитая разделять Грейнджер, чопорную и отвратительно скучную, от Инны. Колкой, язвительной, — Салазар… настоящей. Инна…       Нет, он такое не готов признавать. Гермиона — Инна, Инна, Инна! — попросила об анонимности, так что Малфой попытался себя убедить, что Грейнджер не существует. Он как бы отрезал личность реальную от… Салазар, от другой реальной личности. Класс. Это даже не объяснить нормально: выходит какой-то бред. Но Драко все равно не смотрел на Гермиону, не показывался, не попадался на глаза. Просто прятался среди стеллажей, когда было ее время класть письмо. Как только Грейнджер уходила — сразу подходил к книге, открывал сто двадцатую страницу и забирал письмо. Быстро писал ответ, а после жалел, что не растянул удовольствие.       Пика проблема настигла, когда Малфой рассказал о прошлом. Тот случай с отцом оставил знатный отпечаток на сознании. Никто, кроме него и теперь Инны, об этом не знал, да и вдаваться в подробности не хотелось. Было и было. Но корень проблемы лежал не в откровенности. А в том, что Теодор сраный Нотт начал пялиться на Гермиону. И вот тогда в голове щелкнуло.       Это был он. Он — ее предмет обожания. Не замечавший раньше, постоянно в окружении явно скудных умом девчонок, безразличный и, стоит признаться, все еще добрый — хотя Малфой ставил то качество под сомнение. В чем он не сомневался — в интересе Грейнджер, потому что постоянно ловил ее задумчивый взгляд, направленный на Тео. И именно в этот момент, когда Малфой пришел в бешенство, он понял: влип. По самые уши. Влип в Грейнджер, потрясающе. И оттого обозлился так страшно, что вылил яд на письме — знал, что короткий ответ Гермионы был не вежливостью, а состраданием. Просто она не хотела навязываться, не знала, с какой стороны подойти. Это трогало и, как назло, не давало поводов для оскорблений. Пришлось выдумать их на пустом месте. Его не обидело на самом деле письмо Гермионы. Его обидело, что она выбрала не Малфоя. Где-то глубоко-глубоко внутри Драко надеялся, что Грейнджер пишет о нем. На крайний случай — о Роне, потому что с ним соревноваться легче, чем поднять руку и почесать ухо. А вот с Теодором… это было проблематично. Очень. Очень.       И поэтому, когда Тео Нотт — Теодор проклятый Нотт, кретин с лицом потерянного по дороге аристократа — начал обмениваться с Гермионой какими-то ухмылками за обеденным столом, Драко взорвался.       Внутри.       Внешне он только пожал плечами, как будто ему все равно, как будто он выше этого. Но внутри… О, внутри бушевал чистый ураган. Захотелось врезать Тео. Захотелось треснуть кулаком по дубовому столу. Захотелось подойти к Гермионе и сказать: «Не он, глупая. Не он тебе пишет. Это я. Это всегда был я». Но он, разумеется, ничего не сделал. Потому что был Малфоем. Потому что гордость — а у Драко она была размером с Астрономическую Башню — не позволила. Потому что признаться… значило проиграть. И значит, он сделал худшее: в следующем письме он ужалил. Точно, болезненно. Как только мог. Когда Малфой сложил письмо и спрятал его на привычной странице, в груди что-то перекосилось. И, честно говоря, уже в тот момент он понял: он совершил чудовищную ошибку, когда подтолкнул Гермиону пригласить Нотта на свидание. Потому что спустя пару дней увидел, как они стоят близко и о чем-то говорят.       Малфой ненавидел это всем сердцем. Он чувствовал, что Грейнджер вот-вот ускользнет. Его змеиная девочка с клыками острее, чем можно только представить. И что делать? Позволить ей ускользнуть? Доверить Нотту, который поцелует Гермиону? От одной только идеи, что это случится, бросало в дрожь. Драко был так зол. Он ревновал — Салазар, он изводился от того, как сильно ревновал.       И тогда был совершен, как сначала показалось, самый опрометчивый ход в его жизни.       Он написал ей письмо о поцелуе. Как будто в этом ничего и не было — простая инструкция. Как будто после этого не заперся в ванной и не кончил так, что было тяжело сдержать громкий стон. Драко не знал, осмелится ли Грейнджер показаться в коридоре седьмого этажа, правда не знал. А та приписка, что оба знают, что она там появится, — блеф чистой воды. Малфой не знал и боялся отсутствия. Специально пришел пораньше, чтобы успокоиться и не наделать глупостей. Собирался с силами и сглатывал гордость на случай, если он так и останется стоять один, с дурацким письмом в заднем кармане, гласящим «вот так надо хотеть, Грейнджер». Драко решил: если Грейнджер не появится, он перестанет присылать письма, потому что…       Когда раздались тихие шаги, Малфой выдохнул через приоткрытый рот. Его заколотило с такой силой, что было не удержаться. И поэтому, когда он дотронулся до Гермионы, когда поцеловал… Драко не смог. Не смог контролировать себя, не смог не кусать, потому что был так зол, — он так сильно ревновал идею, что для нее это простая практика, а потом… Потом Грейнджер пойдет к Нотту.       Мысли рассеялись, когда она подпустила ближе. Когда хватала за волосы, стискивала плечи, царапалась, — когда позволила ему довести. И… ебанный Мерлин. Лучше бы она не пришла. Потому что Малфой даже при диком, при сильнейшем желании от нее не избавится. Он не сможет остановиться. Не сможет игнорировать, не сможет… ничего, кроме как овладеть ей полностью. Это зависимость, натуральная наркотическая зависимость.       Ей нужно признаться.       И нужно сделать это до того, как Гермиону кто-нибудь пригласит на бал.

***

      Малфой сидел на холодном каменном балконе, привалившись плечом к колонне, и бездумно смотрел на свинцово-серое небо. Его голова раскалывалась. Настолько сильно, что мысль о том, чтобы запустить в себя обезболивающим заклинанием, всерьез витала в воздухе. Но Драко был уперт, как сто драконов: он решил, что если уж сам загнал себя в эту ловушку, то пусть хотя бы почувствует весь масштаб катастрофы. Своими глазами. Своей кожей. Своими тупыми, безнадежными чувствами, которые вообще-то он должен был давно уже выжечь из себя, как пятно на новой мантии.       На дворе моросил мелкий упрямый дождь. Из тех, что забираются за шиворот, даже если ты укутался до носа. Весь Хогвартс казался размытым, словно кто-то испортил фокус, а потом забыл поправить объектив. Студенты бегали по дорожкам, прикрывая головы сумками и книгами. Где-то гремел гром — лениво, раскатисто. И все бы ничего, если бы в этой тусклой, водянистой картине вдруг не появился ее силуэт.       Грейнджер.       Она стояла внизу, чуть присев, стараясь спрятать учебники от дождя. От нее несло упрямством за версту: стоять под проливным ливнем с таким выражением лица мог только человек, который объявил личную войну погоде. Малфой чуть подался вперед, даже сам того не осознавая, сжал перила так, что костяшки пальцев побелели. Ему захотелось спуститься вниз, сорвать эту дурацкую стопку книг, прикрыть собой — да хоть мантией, хоть жизнью, — и сказать что-нибудь настолько колкое, чтобы она посмотрела на него.       С того дня не пришло ни одного письма. Гермиона перестала писать, и Драко чувствовал это как удар под дых, — самый болезненный в его жизни. Наверное, испугалась. Малфой бы тоже взял перерыв, окажись в таком положении. Стало так стыдно: он забрал не только первый поцелуй. Если бы не ее тонкий вздох после того, как кончила, Драко бы не остановился. Не смог бы — пошел бы дальше, став ее первым мужчиной.       Зря он обратился к ней по фамилии в том письме. Зря… признался. И в том, что рассекретил, и в своих чувствах. Просто… В тот момент, когда Малфой начеркал одну строчку, он сгорал от предвкушения. От того, что Грейнджер и правда позволит себя поцеловать, — Салазар, это просто унизительно. Теперь Драко понимал, о чем говорила Гермиона, рассказывая о безответных чувствах. Малфой знал, что Инна влюблена в Равена.       Но Гермиона совершенно игнорирует Драко.       И в этом крылась самая жестокая шутка мира.       Малфой резко поднялся с места, собираясь пойти к Грейнджер, которая какого-то черта продолжала сидеть под дождем, накрывая книги. И что у нее в голове? Снова греческая трагедия? Глупая. Глупая-глупая дура, которую всегда нужно спасать от самой себя и принятых решений. Бросив последний взгляд в окно, Драко хотел было сделать первый шаг…       И вот тогда, разумеется, появился Нотт.       Словно специально. Словно гребанный Мерлин решил: ага, посмотрим, насколько крепкие у Малфоя нервы. А нервы у него были на пределе. Тео вынырнул из-за угла — лохматый, с ленивой ухмылкой на лице, и прежде чем Гермиона успела сделать шаг, стащил с себя пиджак и закинул ей на плечи. Легко, небрежно, как будто это само собой разумеется. Как будто… как будто так и должно быть.       Драко застыл.       Холод пробрал его насквозь, хотя ветер и без того был ледяной. Он смотрел, как Грейнджер останавливается, упрямо пытается стянуть с себя пиджак, как они о чем-то переговариваются. Ее губы дернулись в легкой, почти невольной улыбке — а у Малфоя перед глазами все плыло кровавыми пятнами. Хотелось спрыгнуть с балкона и растерзать Нотта на куски, прямо там, на сырой, промокшей до нитки траве. Хотелось стереть эту ухмылку с его лица. Хотелось… чтобы пиджак на плечах Гермионы был его.       Он стиснул зубы до боли. Мокрые пряди Грейнджер прилипали к щекам, и Нотт что-то сказал — видимо, совсем глупое, потому что она закатила глаза. Малфой знал этот взгляд. Черт, он прожил последние недели, считая каждый оттенок выражения ее лица. Она не флиртовала. Но она и не прогоняла его.       Это убивало.       Драко уронил голову на холодные камни стены за спиной и замер, прикрыв глаза. Отступил внутрь себя, чтобы не выдать выражением лица той ярости, которая клокотала в груди. Снаружи он казался отстраненным, вальяжным — как обычно. А внутри его рвало на части. Он до боли в кулаках осознал, насколько уязвим перед ней стал. Малфой! Последний человек, который должен был позволить себе такое.       Ему хотелось сорваться вниз и закричать:«Это не он! Это я, Грейнджер, слышишь? Я был с тобой на этих страницах! Я смеялся, когда ты жаловалась. Я знал, как сильно ты боишься остаться одна!»       Но он молчал. Что ему оставалось? Как ее пригласить на бал, чтобы она не отказала? Как убедить, что Тео — это не Равен? Что Тео — это просто глупый случайный мальчик, а он… Он — тот самый человек, который держал ее письма как сокровища под подушкой.       Дождь усилился. Гремело сильнее. Ветер поднял подол ее мантии, и Гермиона наконец-то накинула пиджак поплотнее. Нотт сунул руки в карманы, заставив ее хмыкнуть.       Малфой сжал руками перила, заставляя себя не сорваться. Не в этот раз. Надо было придумать план. Надо было найти слова. Правильные. Без насмешек. Без подколов. Просто… сказать, что он Равен. И что он выбрал ее задолго до того, как начал это понимать.       Гермиона поправила пиджак на плечах, мельком взглянула на Тео и что-то коротко сказала, не давая шансов на продолжение разговора. Она шла быстро, решительно, словно сама боялась, что остановится — и тогда все станет другим. Дождь срывался с крыш ледяными потоками, барабанил по мостовой, обволакивая ее хрупкую фигуру пеленой.       Малфой не сводил с нее глаз, пока она не скрылась за поворотом лестницы.       А Нотт остался стоять. Нагло. Уверенно. Как будто все в этом дне сложилось правильно.       Драко спустился с балкона почти не раздумывая. Ветер швырял в лицо ледяные капли, мантию выворачивало, как парус. Его ботинки шлепали по грязной мостовой, но он даже не заметил. Все, что он ощущал, — это нарастающую злость. Режущую, до оскомины на зубах, до дрожи в кончиках пальцев. Шаги отдавались в ушах громом, когда он подошел к Тео, встал перед ним так близко, что между ними осталось всего полшага.       — Какого черта тебе нужно от Грейнджер? — голос Драко прозвучал тихо, отчасти равнодушно, но напряжение, что висело в воздухе, было почти осязаемым.       Тео не испугался. Даже не удивился. Он медленно засунул руки в карманы и посмотрел на Малфоя снизу вверх, с ленивой полуулыбкой на губах.       — Ты всегда так волнуешься, когда кто-то проявляет интерес к ней? — спокойно спросил он, будто речь шла об очередной статье в «Пророке», а не о девушке, из-за которой Драко сжимал кулаки до хруста костяшек.       В груди Малфоя что-то болезненно дернулось. Но он не позволил себе дрогнуть ни на мгновение.       — Просто отвечай, Нотт, — холодно процедил он, шагнув ближе. Теперь между ними оставались считаные сантиметры. — Что тебе от нее нужно?       Тео на секунду задумался, потом, чуть пожав плечами, ответил:       — Ничего особенного, — его голос был все таким же расслабленным. — Она… милая. Умная. Забавная, если постараться понять. Я захотел узнать ее получше.       Драко стиснул зубы так, что в висках отозвалась тупая боль.       — У тебя что, дефицит общения? — прошипел он, еле сдерживая порыв схватить Тео за воротник. — Ты выбираешь любую доступную девушку, или решил, что можешь взять любую, кто смотрит не в твою сторону?       Нотт фыркнул, насмешливо приподнимая бровь.       — Грейнджер не «доступная». Она интересная, — подчеркнул он, с акцентом на последнем слове. — И, честно говоря, мне плевать, что ты там себе надумал, Малфой.       Он сделал шаг в сторону, но Драко перехватил его взгляд.       — Я ее пригласил на бал, — негромко бросил Тео. — И она согласилась.       Малфой стоял, чувствуя, как внутри него вспыхивает что-то такое сильное, что ни одна обида, ни одно унижение, пережитое раньше, не могло сравниться с этим.       — Почему ты? — голос его был почти беззвучным, но в нем звенело что-то такое, от чего даже Тео на мгновение стало не по себе. — Почему именно ты?       Нотт посмотрел на него с каким-то усталым сожалением, в котором впервые не было ни насмешки, ни вызова. Гром снова прокатился где-то за горизонтом, но Драко его уже не слышал. Он смотрел на Теодора — на эту беззастенчивую, самодовольную рожу — и внутри у него что-то кричало так громко, что он едва сдержал дрожь. Ему хотелось взять Тео за шиворот, впечатать в ближайшую стену и объяснить по буквам, кто имел право трогать Гермиону Грейнджер, а кто — нет.       — Может, потому что я просто рискнул, — тихо ответил он. — А ты — нет.       Она согласилась. Она. Гермиона. На бал. С Ноттом.       Не с ним. Не с Равеном. Не с Драко.       Это было… неправильно. Безумно. Ошибочно на уровне самого мироздания. Как будто кто-то испортил ход событий, и теперь все вокруг разваливалось. Малфой долго смотрел на Тео. Очень долго. И в какой-то момент даже позволил себе едва заметную усмешку — из той, что пугает больше любого крика.       — Наслаждайся, — сказал он тихо. — Пока можешь.       Драко медленно выдохнул, прикусил внутреннюю сторону щеки до крови и крепко сжал кулаки. Ему хотелось ударить. Хотелось заорать так, чтобы содрогнулись стены Хогвартса. Хотелось смести с лица Тео эту чертову ленивую ухмылку. Хотелось повернуть время вспять — на день, на два — чтобы успеть все исправить. Чтобы успеть сделать то, чего он боялся.       Вместо этого он просто развернулся и ушел. Пропитывался этой новой, противной, липкой реальностью, где Гермиона Грейнджер уже сказала кому-то «да».       И этот кто-то был не он.