Экзорцизм святого духа

Джаспер молчал, вел машину невозможно аккуратно, заставляя Лу то и дело проваливаться в дрему. Ее голова соприкасалась с ледяным стеклом, но даже холод не помогал проснуться окончательно. Последний день в больнице прошел слишком хаотично, слишком быстро, Робертс даже не заметила его: так, моргнула — и вот ее выписывают. Луиза готова была придушить Карлайла. Тот заебал водить ее на все возможные процедуры, читать нотации и рассказывать, что делать, — Лу была готова поклясться, что он всего в секунде от того, чтобы написать ей целую энциклопедию о том, как заботиться об этом бесполезном теле. Нет, это его работа, она прекрасно понимает, правда. Да и Карлайл — врач, отличный врач. И человек он хороший. Лу за годы на войне научилась распознавать такое. Видеть доброту в людях. Искренность. Слишком редко встречается подобное на фронте, слишком часто есть только ненависть и злость. Лу прикрывает глаза, пропуская вечный лес, стекло запотело от ее дыхания, делая зелёные сосны размытым пятном. До дома минут тридцать, но Джаспер явно ехал медленнее, да и делал повороты, колеся кругами. Лу не против — не сейчас, она занимается невозможным. Пытается надышаться перед смертью. И у нее, кажется, получается. Или всё дело в наигранном чувстве спокойствия, которое майор дарил ей, даже не спросив? Луиза собирается жизнь свою отнять в трезвом уме и здравой памяти, так что сегодня она даже на него не ругается. Не страшно. Всё равно до завтра она не доживет. Ее пальцы комкают кашемировое пальто. Мягкое и пахнущее васильками с хвоей. Напоминает домашний плед, напоминает уют во время холодного зимнего вечера. Лу может представить себя у горящего камина с кружкой чая. Может увидеть Бекс и Росси, спящих на соседнем кресле. Лу начала спать паршиво. Мозг словно осознал, что войны больше нет под боком, в крови адреналин не плещется, постоянной опасности тоже нет. Луиза видит кошмары. Родные, напоминающие гремучие цепи, сковывающие бессилием и ужасом. Словно змеи заползают под кожу, словно колючая проволока заменяет собой вены, раздирает в клочья мышцы, оплетает до боли лёгкие, мешая дышать. Луиза боится даже шевелиться, боится, что даже лишний вздох выдаст ее врагам, что она снова там. Что железная дверь вновь откроется, ее посадят на жесткий металлический каркас вместо стула и начнут расспросы на ломаном английском. Лу будет видеть смерти — тех, которые как командир не предотвратила. Вспомнит тех, кого убила, тех, кто виновен только в месте рождения и воспитании в ненависти и желании ее убить. Луиза выдыхает. Растирает глаза и переключает песню. Говорить ей не хочется. Честно — она и дышать не хочет; чувствовать кого-то рядом с собой напоминает изощренную пытку. Робертс хочет оказаться одна, ощутить тяжесть ружья в руках, металлический холод на языке. Всё — один выстрел отделяет ее от свободы. Джаспер останавливает машину перед стареньким домом непонятного темно-зеленого цвета с серой крышей и небольшой клумбой неухоженных цветов. Лу выходит из салона молча; Лу хотела было снять чужое пальто со своих плеч, как легкое прикосновение к плечу останавливает. Майор коротко качнул головой. Луиза наконец достала наушники, остановила мелодию. Ее взгляд находит обеспокоенные янтарные глаза. — Отдашь завтра, — уверенность в его голосе раздражала, — Карлайл просил настоять. Лу наклоняет голову, тихо кивает. Говорить не хотелось, правда — не хотелось. У нее сил и на то, чтобы стоять прямо, нет. Её провожают до двери. Джаспер стоял у порога и не смел зайти внутрь без приглашения. Она открывает ключом скрипучую дверь, позволяет прохладному воздуху проникнуть в дом, осветить старенькие вещи. Робертс с презрением осматривает гостиную, кривится на вычурные кружевные занавески, старенький телевизор и древний, стоптанный ковер. Для Руперта и Арии дом был уютным, домашним. Для Луизы был ветхой клеткой, которую она всё никак не могла разломать. Джаспер молча наблюдал за ней — стоит Лу повернуться к нему вновь, как она вздрагивает. Мужчина стоял прямо, улыбался мягко. Он отдавал ей честь. Луиза думает, что лицо у нее отчаянное, как и улыбка, что гримаса на лице безобразнее всех старых шрамов. — Береги себя, капитан, — произносит майор. Луиза отражает его жест, коротко кивает. Береги себя. Робертс почти истерично смеется, почти рыдает. Береги себя. Это почти приказ. — Хорошего вечера, майор, — только и произносит ровным тоном. Её рука безвольно падает вдоль тела. Дверь закрывается со скрипом. Лу не разувается, только встает рядом с пыльным окном и наблюдает за тем, как Джаспер стоит пару секунд на крыльце, а после идёт к машине. Взгляд у неё блуждает, она замечает школьную сумку у диванчика. Потерянная машина так и не появилась: возможно, Элис загнала ее в гараж прежде чем отдать ключи Карлайлу. Не важно, с другой стороны. Луиза не пишет записку. Прощаться ей не с кем. Она сразу поднимается в кабинет Руперта, чтобы взять ключ от гаража. Половицы скрипят, Лу ежится, казалось, в доме кроме неё кто-то есть. Но какая разница? Остановить её сможет только вампир, а в таком случае ждет её обращение или смерть. И что-то подсказывает Лу, что конец в итоге один. Её руки не дрожат, когда она открывает дверь в гараж, — машины там не было, ну и ладно, всё равно ключей нет. Луизе нужна пара минут, чтобы вскрыть сейф. Она смотрит на содержимое металлической коробки и рычит, а потом со всей силы захлопывает дверцу. Гнев. Нет, ярость. Желание крушить. Желание спалить весь мир. — Какого хуя?! — заорала она. Ебанная срань! Луиза тяжело дышит. Чувствует, как непривычно громко в глотке звучит сердце. Пальцы уже нащупали телефон в кармане. Луиза игнорирует сотни сообщений от Руперта и набирает один единственный номер, который теперь был в контактах. — Какого блядского хуя ты творишь? — прорычала она в трубку, когда Элис соизволила ответить. — Меня наказали, отец запретил говорить с тобой до вторника, — в тоне — ни капли сожаления. Луиза ревёт, пинает стул, на котором стоял ящик с инструментами. Она замечает, что пилы не было, что ничего колюще-режущего не было. — Это кража, это, блять… — у неё не хватает слов, Лу загнанно дышит, комкает футболку на груди и путается в мыслях. Нет, есть ещё ножи на кухне. Лу почти спотыкается, открывает первый ящик — и орёт громче. — Ножи тоже! — она кого-нибудь убьёт. Телефон швыряется в стену. Робертс просто судорожно открывает шкафчики. Вытаскивает вещи с бешеной отчаянностью, пытаясь найти что-то острое, что-то, что можно использовать в качестве оружия. Ножи, вилки, ложки, посуда! Всё, где было стекло, всё, что могло быть разбито. Ничего не осталось. Луиза опирается руками о столешницу. Ощущает, как липнут ко лбу волосы, как загнанно стучит сердце. Она тяжело сглатывает. Стучит ладонями по дереву и орёт, скидывает несколько писем с поверхности и ревёт, как загнанный зверь. Надежды просто нет. Она ступает на второй этаж, ощущая, как играет похоронный марш по её планам. Занавески нет, вода в ванной не задерживается — сломана заглушка, вещи во всём доме покатые, балки убраны. Луиза отрешённо видит, что щёлочь, крысиный яд, хлорка тоже пропали, что лекарств в аптечке тоже нет. Сраная хуйня. Она раздирает всё в комнате Арии, переворачивает стол и кровать, крушит вещи, позволяет себе сорваться и выплеснуть всё то, что было внутри. Её трясёт. Ебанная тварь. Хуевые добродетели. Боль не отрезвляет. Кулак соприкасается с кирпичной стеной. Один раз, второй, третий… После двадцатого она перестаёт считать. Просто смотрит на то, как сиреневые стены окрашиваются в красный. Лу не может остановиться. Из глаз полились слёзы. За что? Список её прегрешений длинный, но разве это честно? Разве это справедливо? Она не была хорошим человеком, да даже нормальным — с натяжкой, но!… Но так её наказывать?.. Робертс оседает на пол, судорожно дышит, не может вдохнуть, не может выдохнуть. Левая рука напоминала месиво, кажется, она видит свои кости. Лу сворачивается калачиком, чувствуя запах крови. Воет в голос. У неё забрали выбор. Забрали шанс. Лу уже мертва, просто дайте этому ебаному сердцу остановиться. Сколько времени проходит — ей плевать. Она лежит до тех пор, пока слёзы не кончаются. Внутри — ничего нет. Вакуум, пустота, сплошное ничто. Лу ощущает, что внутри у неё тьма, клубящаяся дымка, забравшая всё. Её пальцы смыкаются на горле, но саму себя не задушишь. Она впивается обрезанными ногтями в кожу и почти воет, из горла доносится только болезненный сип. Сквозь звон в ушах слышится еле различимый стук в дверь. Она зажмуривается и делает вид, что в доме никого нет. Попробуйте снова примерно никогда. Стук раздаётся чуть громче. Робертс встаёт. Покачивается, смотрит, как кровь с пальцев всё капает на пол. Кашемировое пальто, которое снять забыла, всё было забрызгано красным. Она поджимает губы и хмурится, заставляя появиться глубокую морщину между бровями. Снова стук. Лу трёт опухшие глаза, смотрит в тёмное окно. Солнце зашло — это сколько она провалялась на полу? Пару часов? Её взгляд падает на ступеньки: какова вероятность, что она оступится и сломает себе шею? Какова вероятность того, что в дверь ей стучит не Карлайл? Снова стук, более обеспокоенный, тревожный. Лу передёргивается, отходит от окна и спускается вниз. Руку простреливает боль при каждом движении. Луизе плевать, кто там — нужно просто заставить этого человека уйти и, может, уйти в лес. Как старое животное, что обузой быть не хочет. Дверь открывается легко — Робертс забыла закрыть. Она поднимает голову. В свете одинокого фонаря золотые волосы горели, казалось, вокруг головы появился нимб. Глаза смотрели с беспокойством, на губах — мягкая улыбка. Всепрощающая, так ведь святых в церквях изображают? Первая реакция — спрятать руку, но смысл? Он всё равно почувствовал запах крови. — Прошу прощения за столь поздний визит, мисс Лу, — он всё ещё в рабочей рубашке, в завязанном ею галстуке, — я заехал забрать пальто. Такая тупая отговорка. Лу прикрывает глаза. Если пальто снимет и отдаст ему — он задаст вопрос про руку и кровь. Если нет — он найдёт иную причину, чтобы задержаться. — Мисс Лу?… — тихо позвали её. Она ломко улыбается. — Проходите, — проговаривает Луиза, делая шаг в сторону, — и я не хочу слышать вашего осуждения и нравоучений. Если не устраивает, то обратно приезжайте с копами. Грубый ответ, невпопад. Но Карлайл только улыбается мягче, склоняет голову набок и входит в раскуроченный дом. — Аптечка? — он скользнул взглядом к её руке, с которой всё капает кровь. — У дочери своей спросите, — злобно выплюнула Робертс, падая на скрипучий диван. Она слышит только звук удаляющихся шагов. Взгляд у неё метнулся в сторону серванта. Там блестела бутылка дешёвого виски. Бутылка была пластиковой, виски — всего на полстакана. Лу тяжело поднимается. Резким движением срывает пробку и делает глоток. Кашляет, ощущает мерзкий жар в глотке. Виски всегда был напитком Джека. Лу больше была по ликёрам или пиву. А эту дрянь и бурбон она ненавидела. Но делает ещё один глоток, смаргивает слёзы. Боже, как она заебалась, как она устала. Как она сдохнуть хочет. Вновь шаги. Лу не обращает внимания. Просто смотрит под ноги, думает, что бутылку у неё отнимут. Когда тишина затянулась — она несмело поднимает взгляд. В руках у Карлайла — небольшая белая коробка с красным крестом. Темно-коричневые штаны в темноте казались чёрными, белая рубашка — серой. Он был блеклым. Приглушённым, не раздражающим уставшие, воспаленные глаза. Лу ждёт осуждения, ждёт повода отправить его прочь из дома. Но мужчина только указывает рукой на диван. Лу бредёт обратно, усаживается, поднимает коленки к груди и выставляет раненую руку, голову опускает как можно ниже, ощущая, как заболела нерастянутая спина. Она молчит. Говорить не о чем. Луиза не шипит, когда берут её дрожащую руку, не кривится, когда спирт касается раны. — Что произошло? — аккуратно спрашивает мужчина. Её голова дёргается, а губы изгибаются в раздражении. — Вы ничего не говорили о вопросах, — примирительно улыбается, продолжая стирать кровь, обрабатывать стесанные костяшки, — только о нравоучениях и осуждении. Луиза кривится, под нос передразнивает Карлайла и делает ещё один глоток, последний. — Будто впервые такое видите, — она выдыхает, утыкается головой в колени и давит до тех пор, пока перед глазами не начали появляться круги. Доктор хмыкает, аккуратно ощупывает кисть. Стоит ему коснуться мизинца — как Лу тихо завыла. — Знакомы с термином перелом боксера? — спокойно спросил. Она готова поклясться, что Карлайл нахмурился. — Без нравоучений, — прошипела, пытаясь выдернуть руку, но сил просто не хватило. — Это просто вопрос, — а теперь он наверняка улыбнулся. Она хочет на нём сорваться, хочет орать, хочет выставить прочь. Но не может. Карлайл не заслужил. — Хороший вы человек, док, — произносит вместо ответа. Он замер, кажется и дышать перестал. — Я слишком эгоистичен, чтобы быть хорошим, — заторможенно. — Все мы не без греха, но это не делает нас плохими, — спустя мгновение добавляет, — наверно. Карлайл тихо рассмеялся. — Мне нравится ход ваших мыслей, — Лу пожимает плечами. Её клонит в сон, она клюёт носом, старается сопротивляться сну. Не хочет проснуться не в этом доме, а где-то в месте с мягкими стенами. — Всё в порядке, — сквозь дрему слышится, на ее голову опускается холодная, успокаивающая ладонь, — вы не одна. Лу хочет рассмеяться, но сил даже глаз разомкнуть нет. И чем этому телу аукнется её взрыв?