Исключение

      На следующий день они оба, не сговариваясь, надели джинсы и футболки. Ходили, болтали, ели мороженое. Брок больше не смотрел на запястье; ему стал неважен процент выдаваемой неправды. Если ложь лежит в основе, то все изначально идёт неправильно, и единственное, что остаётся - получить физическое удовольствие как компенсацию за моральные терзания.       Вечер лежал на парке густым черным облаком, укутывая и отсекая от неспящего мегаполиса; и огни небоскребов, иногда попадающих в поле зрения, казались миражом, иллюзией, Фата-морганой. Фонари, колышащиеся тени деревьев на траве, силуэты крон на засвеченно-беззвёздном небе, фигурки людей, вырезанные из картона; и они двое, единственные живые, из плоти и желаний. Два главных действующих лица в фантасмагорической постановке безумного и озабоченного режиссёра. В конце концов Брок решительно захватил несопротивляющуюся ладонь, уволок Гарри за широкий дуб, прижал и поцеловал. Сердце стремилось разорваться на части и выскочить через уши, пальцы, сжимающие горячее, поддающееся тело, сводило. Воздуха, заглатываемого через нос, не хватало. Приходилось отрываться ото рта и легко целовать всё, что попадается - висок, щеку, кончик уха с обнаруженным на ощупь пирсингом; а потом вдыхать поглубже и снова набрасываться на губы.       Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем они притормозили - тяжело дышащие, растрепанные, с ладонями под смятыми и задранными футболками. - Слушай... Может, ко мне?... Эта романтика... Конечно, заводит... Ещё как... Но хочется расслабиться... Без лишних глаз.       Чуть пьяные зелёные - а в темноте совсем чёрные - глаза сомневающеся забегали. - Я не зайду дальше, чем ты разрешишь, - прошептал Брок совершенно искренне, игнорируя предупреждение Щита о поверхностном сканировании. Насилие - это совсем не его. Всё и всегда - совершенно добровольно, включая и жёсткие игры со стоп-словом. - Хочешь целоваться - будем целоваться. Петтинг - значит, петтинг. Риминг. Фистинг... Блядь, что угодно, только без свидетелей!       Его и правда сейчас волновало лишь нежелание попасться копам, бдящим за общественным порядком, а желание, распирающее штаны, было таким сильным, что он на самом деле согласился бы на все. Главное, пристроить каменный хер хоть куда-нибудь, хоть в сгиб локтя, и немного подвигаться.       Щит прекратил щекотать запястье, а Гарри кивнул. Дорога до дома показалась бесконечной, но и она закончилась, и можно было, наконец, сбросить кандалы одежды, восхититься увиденным, сплестись, упасть и приникнуть.       До сладкой задницы дело не дошло, что не помешало им забрызгать спермой всю кровать. Ночь напоминала шторм на море: возбуждение нарастает, как ветер и качка. Молния, гром, девятый вал, их яхта опрокидывается, переворачивается и снова всплывает, а они внутри - мокрые, дезориентированные и обессиленные. Лежат, вцепившись друг в друга, как в спасательные жилеты и смотрят расширенными от адреналина глазами. Гроза делает круг и возвращается; бушует и снова стихает, оставив их, как Робинзона и Пятницу, одних на целом свете. Пойти перекусить, стараясь задеть и коснуться, и снова вернуться наверх и продолжить опасное и захватывающее исследование новых миров.       До безжалостного будильника оставалась пара часов, когда, наконец, настал полный штиль, и они замерли в обнимку на истерзанной простыне. Двое выживших, разделивших спасительную дверь, и боящиеся - а на самом деле не имеющие сил - шелохнуться. Гарри посмотрел ему в глаза - долго, пристально, глубоко, но Щит молчал, а любовник тоже не поделился результатами наблюдений. Брок усилием воли упихнул поглубже неведомо откуда выплывшее чувство вины и заснул. Разлепить веки пришлось, по ощущениям, через минуту - они даже не поменяли позы, только рука затекла.       - Извини, сладкий, но мне пора спасать мир. Ну или стоять рядом с теми, кто это делает. Как они считают, - и хохотнул, потягиваясь.       - Ага-а-а, - ответили ему, зевая, и, изогнувшись, опустили правую руку за кровать.       Щит опять заверещал про возможность атаки - видимо, его нервировало исчезновение правой волшебной руки из поля зрения. Брок закатил глаза, вздохнул и вернулся к уже предположительно однажды помогшей стратегии - навалился сверху и зашептал, водя губами по щеке: - Мы же увидимся сегодня? Если никакого форс-мажора? Еду прямо сюда закажем, чтобы не тратить полжизни на такси. М-м ? Как тебе идея?       Отвёл пряди от лица и наконец рассмотрел украшение: в верхней части уха, в ложбинке под хрящом изгибалась блестящая змейка с изумрудным глазом.       "Ну да, что ещё может вставить такой скользкий тип?" - и язык немедленно лизнул эту милоту.       - Давай созвонимся ближе к вечеру, - предложил Гарри, и, не нащупав трусов у изножья, абсолютно рептилоидно вывернулся из-под Брока и встал, позволив рассмотреть полное отсутствие следов загара.       - Давай.       Форс-мажор, само собой, случился, и среду прожили абсолютно зря. Святой Роджерс так не считал, измеряя смысл жизни спасенными старушками, но в их нафталиновом семействе всё было просто, понятно и в постоянном доступе. А здесь на счету - каждый час, конец недели надвигался неотвратимо, а они ещё не потрахались, как взрослые.       Вечером четверга в дверь позвонили, и Броку пришлось самому себя удержать за шкирку, чтобы не побежать открывать. С крыльца ему улыбнулись открыто и лучезарно, и все эти глупые игры утратили смысл. Он сгреб гостя за ворот рубашки - красиво, конечно, но шесть пуговиц, блядь! - втянул в дом и впился губами, как клещ. - Чего ты хочешь?       Ответ удивил и порадовал: - А чего хочешь ты?       Брок в ответ вжал в стену поплотнее, сквозь тонкие брюки вцепился в булки и чуть развёл их: - Я хочу всё и не меньше трех раз! - Прямо здесь? - лукаво улыбаются губы, а в зелёных глазах усмешечка и обещание, и предвкушение. - Нет, - последнее членораздельное и осмысленное слово, покидающее Брока, а следом уходят голод, здравый смысл и чувство времени.       Будь они в Антарктиде, заказанный из "Рима" ужин успел бы не только остыть, но и превратиться в вечную мерзлоту, на радость учёным будущего, обнаружившим в глубоких льдах доказательства существования развитой цивилизации. Но они были в Нью-Йорке, и салат ещё хрустел, мясо неплохо реанимировалось в микроволновке, а предназначением пирожных оказалось вовсе не услаждение гурманов изысканной разницей текстур. В них неэстетично тыкали пальцами, намазывали на подставленные губы, а потом слизывали отовсюду - с рук, с лица, с языка и с живота.       Если бы не судорожное мельтешение красных флагов перед внутренним взором, Брок бы назвал себя абсолютно счастливым человеком.