когда дождь прекратился

[Ин Хо] 28 августа 2018 г. Дождь холодный. Он едва это чувствует. Потому что он всё ещё может его видеть. Фигуру Ки Хуна, удаляющуюся и исчезающую в буре. Он должен позвать. Должен сдвинуться. Должен бежать за ним. Но он этого не делает. Потому что Ки Хун не оглянулся. Не колебнулся. Не стал ждать, как он всегда делал раньше. Последнее, что увидел Ин Хо, было его лицо. Глаза полны ненависти. Той же ненависти, которую Ин Хо носил в себе годами. Той же ненависти к себе, которая поглотила его. А теперь? Теперь она в глазах Ки Хуна. И направлена на него. Именно это Ки Хун чувствовал так долго. Отвержение. Отвращение. Предательство. И Ин Хо это чувствует. Не только в глазах Ки Хуна, но и в своей метке. Она горит. Боже, она горит. Огонь, обжигающий его шею, царапающий грудь. Он не знал, что он такой. Не знал, что он такой сильный. Не знал, что он его задушит. Такое ощущение, что метка его наказывает. Как будто его кожа обугливается за то, что он сделал. За то, что он потерял. Он задыхается, хватаясь за воротник, за метку под ним, за единственное доказательство, что у него осталось от него. Но он отпустил его. А теперь? Теперь его уже нет. А Ин Хо промок под дождем. Один. Квартира слишком большая. Слишком тихая. Слишком пустая. Но он всё равно проверяет окно. Всё ещё смотрит вниз, на улицу. Всё ещё надеется… Что может быть. Может быть, Ки Хун вернется. Нет. Какая глупая мысль. Его пальцы впиваются в кожу головы. Дыхание выходит неровным. Он смеется. Горько и пусто. — Это то, чего я хотел, да? Нет. Нет. Тогда почему… Почему это похоже на смерть? Его внутренности словно ползают. У него скручивает живот. Его метка… Нет. Нет, нет, нет. Что-то смещается. Что-то меняется. И вот так просто… Он чувствует это. Не боль. Не огонь. Не отторжение. Ничего. Связь… Она ускользает. Исчезает. Умирает. Его глаза расширяются. Сердцебиение отдаётся ударами о рёбра. Нет… Он бежит в ванную. Его пальцы разрывают пуговицы на рубашке. Одна... Вторая... Остальные разлетаются, ударяясь о стойку. Его руки дрожат, когда он отрывает ткань. А потом… Он это видит. Его метка. Холодная. Нет, нет, нет... Холодная. Не жжет. Не болит. Ничего. Его грудь словно запирается. Пальцы надавливают на метку. Тяжело и отчаянно.       — Вернись, — шепчет он. Ничего. Он надавливает сильнее.       — Вернись… Ничего. Он прижимает к ней всю ладонь, впиваясь ногтями в собственную кожу.       — Вернись ко мне… Ничего. Из его горла вырывается звук. Что-то мокрое падает в раковину. К горлу подступает ком. Он даже не осознает... Он плачет. Одна слеза, потом другая. Потом еще одна. Он не помнит, когда в последний раз плакал. Но теперь не может остановиться. Мужчина в зеркале смотрит на него. С покрасневшими глазами. С дрожащим дыханием. Усталый, пустой, мёртвый. Плачущий. Он его ненавидит. Ненавидит то, что видит. Ненавидит себя. Его руки сжимаются в кулаки. И прежде чем он успевает остановиться… ТРЕСК. Зеркало разбивается под его костяшками пальцев. Стекло падает в раковину. Кровь капает на стойку. Но он этого не чувствует. Он ничего не чувствует. Только ярость. Только сожаление. Только разрывающую душу боль, которая не отпускает его. Его грудь тяжело вздымается. Руки трясутся. Он отступает назад, хватается за голову, пальцы запутываются в волосах. Он ненавидит себя. Он, блядь, ненавидит себя. Ин Хо двигается. Опрокидывает стакан. Толкает стул. Срывает рамы для картин со стен. Берёт всё, каждую чертову вещь, которую он когда-либо построил, и разрушает её. Ему следовало бы бить себя. Ему следовало бы сломать себя. Потому что он этого заслуживает. Потому что это он это сделал. Его лёгкие горят, рёбра словно проваливаются. Комната кружится, зрение мечется между яростью, истощением и непреодолимой тяжестью потери. Его тело начинает двигаться прежде, чем он успевает подумать. Первое, что должно исчезнуть, — это лампа. Пальцы обхватывают основание, и он швыряет её в стену. Она разбивается, стекло падает на деревянный пол. Этого недостаточно. Фотография в рамке — он даже не смотрит на неё. Ему всё равно, какие воспоминания она хранит. Она падает на землю, рамка раскалывается. Но этого недостаточно. Его руки сжимаются, разжимаются, снова сжимаются. Ломать больше нечего, кроме него самого. Дыхание становится быстрым, неровным и дрожащим. Он прижимает кулак к виску, зажмуривая глаза. Он просто хочет, чтобы это прекратилось. Чувство вины. Горе. Чёртова пустота. Он размахивается. Его костяшки пальцев ударяются о скулу. Резкий и ослепляющий взрыв боли пронзает его череп, зубы щёлкают. Снова. Сильнее. У него перехватывает дыхание, но он не останавливается. Снова. И снова. И снова. Тупая и острая боль расцветает под кожей — это должно быть больно. Этого должно быть достаточно. Этого недостаточно. Его колени ударяются об пол, плечи трясутся. Он прижимает руку ко рту, заглушая звук, который не совсем похож на всхлип, но и не является чем-то другим. Он всё ещё чувствует нарастающее онемение. Как будто его тело отказывается от него. Как будто его душа уже ушла. Его голова опущена, лоб прижат к холодному полу. У него вырывается сухой и прерывистый смех.       — Ты сделал это с собой. Только он. Только он — настоящая причина. А потом… Он снова её видит. Его метка. Его пальцы дёргаются. Дыхание сбивается. Он прижимает к ней ладонь. Капает кровь — надежда. Последний раз. Он пытается связаться с ней. Тянется к ней. Тянется к нему. Ничего. Ничего. Ничего. Пустая. Недействительная. Бессмысленная. Он издаёт звук. Что-то похожее на рыдание. Что-то близкое к разрушению. Он падает на пол. Сворачивается калачиком. Бессильный. Беспомощный. Один. Более одинокий, чем когда-либо. И впервые… Впервые в его чёртовой жизни... Он хочет вернуть метку. Его глаза открылись. Боль. Тупая, пульсирующая боль в костяшках пальцев и щеке. Всё тело протестует. Не его метка. Его тело. Его человеческое, хрупкое тело. Он едва чувствует боль. Потому что, как только его глаза привыкают, он видит обломки. Его квартира — его безупречное, ухоженное, идеальное пространство — разгромлена. Осколки стекла валяются на полу. Стул перевёрнут. Зеркало разбито. Стены пустые и голые. Он сделал это. Он всё это сделал. Его пальцы подергиваются на холодном кафеле. Как долго он здесь лежит? Несколько часов? Всю ночь? Это не имеет значения. Потому что боль всё ещё там. Не в его теле — в его груди. Его пальцы сгибаются, челюсти сжимаются. Он всё ещё это чувствует. Боль, тоску, сожаление. Как будто это вплетено в его кожу. Как будто это у него в крови. Как будто никакое разрушение, никакое отрицание не смогут стереть это. Ки Хуна. Сон Ки Хуна. Его дыхание содрогается. Пальцы впиваются в пол. Он помнит. Не только отвержение. Не только ненависть в глазах Ки Хуна. До этого. До правды. До того, как он узнал, что Ки Хун — его родственная душа. До того, как он понял, что судьба связала их вместе. Сон Ки Хун Мужчина, который заставлял его смеяться. Мужчина, который раздражал его и расстраивал, но заставлял его чувствовать себя живым. Мужчина, который видел сквозь его стены, сквозь его холодную внешность и относился к нему как к человеку. То, как Ки Хун ухмыльнулся, выиграв глупое пари. То, как он отругал Ин Хо за то, что тот слишком много выпил, а затем убедился, что тот благополучно добрался домой. То, как он всегда тянулся к нему без колебаний. То, как он хотел Ин Хо, даже когда тому нечего было предложить. Он хотел Ки Хуна ещё до того, как узнал об этом. Его пальцы скользят к ключице. Холодная. Всё ещё холодная. Глаза горят, горло сжимается. Вот что ему подарила судьба. Мужчину, который мог бы его полюбить. Мужчину, которого он мог бы полюбить в ответ. Мужчину, который был готов отдать ему всё. И он его выбросил. Он позволил себе поверить, что это невозможно. Что он не мог этого хотеть. Что он не мог этого иметь. Что он этого не заслужил. Ложь, ложь, ложь. Правда в том, что он был напуган. Правда в том, что он слишком долго позволял себе гнить в страхе. Правда в том, что он всё ещё ужасно напуган. Его грудь поднимается и опускается неровно и резко. Лёгкие кажутся слишком полными. Рёбра кажутся слишком тесными. Его тело слишком маленькое, чтобы удержать всё, что рвётся наружу. Этого не может быть. Это не может так закончиться. Он не может так отпустить всё это. Не после всего. Не после того, как встретил его. Не после того, как увидел, как тот уходит. Не после того, как понял, чертовски поздно, что ему не суждено жить без него. Его пальцы сильнее прижимаются к ключице. Холодная. Всё ещё холодная. Всё ещё тишина. Связь истощается. Из-за него всё разваливается. Из-за его страха. Из-за его позора. Из-за его жалкой трусости. Он не знает, как это исправить. Не знает, сможет ли он это сделать. Но одна вещь становится болезненно и жестоко ясной. Он не может здесь оставаться. Не в этой квартире. Не в этой тишине. Не в этой пустоте. Он всегда боялся хотеть. Боялся дотянуться. Боялся выбрать то, что должно было принадлежать ему. А теперь? Теперь он больше всего боится никогда его не увидеть. Больше всего его пугает пустота в груди, где раньше был Ки Хун. Больше всего боится, что больше никогда не услышит его смех. Никогда не услышит его голоса. Никогда не увидит его улыбку. Улыбку без лжи. Улыбку, которую он заслуживает. И Ин Хо готов сделать что угодно… Что угодно, лишь бы увидеть это снова. У него пересохло в горле. Слишком пересохло. Он грубо и болезненно сглатывает. А потом… Он шепчет его имя. Только один раз. Только чтобы проверить, кажется ли метка по-прежнему настоящей.       —…Ки Хун. Его голос надламывается. Сердце бьётся в бешеном ритме. Живот сводит. Она кажется настоящей. Слишком настоящей. Слишком. Его пальцы с силой прижимаются к ключице, словно он пытается вернуть в неё тепло. Дыхание неровное и прерывистое. Ноги дрожат. А потом… Что-то внутри него треснуло. И он сдвинулся. Не просто шаг. Не просто вздох. Не просто мимолетная, секундная мысль… Он сдвинулся, как человек, тело которого наконец предало его. Как будто что-то внутри него уже давно всё решило за него. Как будто судьба никогда не позволит ему уйти во второй раз. Он не убежит. Уже нет. Он не будет лгать. Уже нет. Но его ноги остаются неподвижными. Потому что какая-то отчаянная и жалкая часть его, всё ещё пытается с этим бороться. «Это ещё одна ошибка». «Ты всё испортишь». «Он больше тебя не захочет». Ложь, ложь, ложь. Та же гребаная ложь, которую он твердил себе с самого начала. И впервые он заставляет её замолчать. Он не будет тратить ни секунды, притворяясь, что ему этого не хочется. Уже нет. Потому что он хочет. Потому что он всегда хотел. Потому что всё это больше не имеет значения. Даже его статус. Даже ожидания его семьи. Даже те годы, когда он лгал себе, скрывал себя, притворялся, что может быть тем, кем не был. Ему плевать. Не на то, что подумают люди. Не на то, что он потеряет. Нет… Он построил для этого всё, что у него есть. Для него. Это последняя ложь, которую он готов себе сказать. И его это устраивает. Родители не будут его контролировать. Его семья — они уже победили. Они уже отобрали слишком много. Он сделал для них всё. Каждая жертва. Каждое ожидание. Каждый проклятый компромисс. И что это ему дало? Бессмысленную жизнь. Жизнь, в которой он позволил Ки Хуну уйти. «А что, если уже слишком поздно?» «А что, если я ему больше не нужен?» «А что, если я снова его сломаю?» …Нет. Он не позволит себе так думать. Он больше не позволит себе быть трусом. Нет. Не в этот раз. Теперь его очередь. Делать то, что он хочет. Для себя. Только на этот раз. Только для Ки Хуна. Потому что Ки Хун не заслуживает боли. Нет, не с такой улыбкой. Не с тем, как он ответил на поцелуй, словно ему понравилось. Не с тем, как он смеялся над всем, что говорил Ин Хо, словно не был разбит. Не с тем, как он на него смотрел, словно тот был чем-то стоящим. Нет… Такой человек не заслуживает боли. Никогда. И он готов отдать за это всё. Всё, что он построил. Потому что он это чувствовал. Той ночью. Этот поцелуй. Это тепло. Он почувствовал всё, чего когда-либо хотел от него. А теперь... Он больше его не потеряет. Он будет бороться.

──────────

[Ки Хун] 29 августа 2018 г. Он просыпается со вкусом пепла во рту. Он не знает, как долго там лежит. На полу. Как мусор, как что-то выброшенное, как нечто, которому нигде нет места. Его тело напряжено, голова тяжела, конечности холодны, но всё это не имеет значения. Потому что внутри него ничего нет. Просто дыра, бесконечная пустота. Пустота, которая раньше что-то удерживала. Кого-то. Медленно, механически он поднимает запястье. Метка всё ещё там. Хван Ин Хо. Хван Ин Хо. Хван Ин Хо. Снова и снова это имя смотрит на него. Не Ён Иль, не тот мужчина, который заставлял его смеяться. Не тот мужчина, который прикасался к нему, словно он был чем-то ценным. Не тот мужчина, который целовал его так, словно тот был единственным существом на свете. Нет. Хван Ин Хо. Мужчина, который никогда его не хотел. Мужчина, который его отверг. Мужчина, который одним взглядом разорвал судьбу на части. Грудь Ки Хуна сжимается, желудок скручивает. Он пытается сглотнуть, но горло не слушается. Он касается метки. Просто чтобы посмотреть, осталось ли что-нибудь. Абсолютно всё что угодно. Искра, тепло, связь. Но ничего нет. Только холодная, пустая кожа. Его дыхание медленное и неровное. Он ждёт, когда придет боль — жестокая, жгучая агония, к которой тот привык. Но она не приходит. Больше ничего не горит. Больше никаких острых, невыносимых болей. Больше нет доказательств того, что он и Ин Хо связаны друг с другом. Связь пропала. Теперь это просто метка. Бессмысленная. Как и он. Пальцы его дрожат на запястье, но слезы не текут. Может быть, ему стоит поплакать. Может быть, ему стоит закричать. Может быть, ему стоит что-то бросить и сломать, что-то разрушить... Но он этого не делает. Он просто сидит там. Глядя на свою кожу, на метку, которая когда-то что-то значила. Когда-то. Но не сейчас. Ложь кончилась. Ложь, которую он выстроил в своей голове, ложь, за которую он держался, как дурак. Он думал, что раз судьба связала их, значит, Ки Хун принадлежит ему. Но родственные души не означают принадлежность. Родственные души не означают любовь. А Ин Хо? Ин Хо никогда его не хотел. Изначально никогда его не хотел. Он медленно и прерывисто выдыхает. А потом… Наконец-то до него доходит. Больше никаких надежд. Больше никаких ожиданий. Больше никакого притворства. Спасать больше нечего. Он что-то потерял. Опять. Нет. Он поправляет себя, сильнее надавливая пальцами на кожу. У него изначально этого не было. Потому что это никогда не было его, чтобы потерять. Он смеётся. Звук пустой, сломленный. Он устал. Устал от себя. Устал верить. Устал от всего. Ничего больше не имеет смысла. Почему он решил, что заслуживает чего-то подобного? Почему он позволил себе помечтать хотя бы на секунду? Почему он считал, что кто-то вроде Ин Хо — кто-то могущественный, важный, богатый и недосягаемый… Выбрал бы когда-нибудь кого-то вроде него? Мужчину, который спотыкается по жизни, теряет всё, к чему прикасается, разрушает всё, что любит? Нет. Это никогда не будет он. Его никогда не будет достаточно. Резкий вдох. Долгий выдох. Он заставляет себя встать. У него кружится голова. Он не чувствует, что его тело принадлежит ему. Всё в порядке. Всё кончено. Он свободен от боли. Ему больше не нужно лгать. Не сейчас. Никогда. Он заставляет себя в последний раз горько улыбнуться своему отражению. Мужчине, у которого ничего не осталось. Мужчине, который проиграл ещё до того, как начал. Он смотрит в окно. Небо серое. Воздух густой. Идёт дождь. Прекрасно. Может быть, шторм будет достаточно громким, чтобы заглушить его чёртовы мысли. Он не знает, как долго он простоял, уставившись в стену, когда раздался стук. Его тело содрогается. В тишине квартиры звук кажется слишком громким. Сердце колотится, но он заставляет себя не обращать на это внимания. Он топает к двери, чувствуя, как по позвоночнику поднимается волна разочарования. Он не может сейчас этим заниматься.       — Я выплатил все свои кредиты, все свои долги, когда-либо... Слова застревают у него в горле. Дыхание прерывается. Потому что там стоит он. Хван Ин Хо. Его родственная душа. Мужчина, который его погубил. Мужчина, который…       — Ки Хун… Шёпот. Мольба. Его имя звучит по-другому в устах Ин Хо. Маленькое, хрупкое приглашение. Ки Хун ненавидит, как его тело реагирует на это. Ненавидит, как что-то внутри него тянется к этому звуку. Он стискивает челюсти, кулаки дрожат по бокам. И прежде чем Ин Хо успеет сказать хоть слово... Он захлопывает дверь. В тишине грохот звучит слишком громко. Руки прижимаются к дереву, дыхание становится слишком быстрым и неровным. Его мысли лихорадочно разбегаются. Чёртов ублюдок. Чёртов ублюдок. Чёртов ублюдок.       — Иди домой, Ин Хо. Голос у него напряжённый. Ещё одно слово, и он знает, что рухнет. Увидеть его снова — всё равно что умереть медленно и жестоко. Ему это не нужно. Он ненавидит это.       — Пожалуйста… Удар.       — …Ки Хун. Его пальцы сжимают дверь. Нет.       — Можем ли мы поговорить? Нет, нет, нет. Почему его голос звучит именно так? Почему он звучит так, будто ему больно? Почему у Ки Хуна болит грудь? Нет. Он заставляет себя сохранять спокойствие и быть жестоким.       — Что? Ты снова здесь, чтобы отвергнуть меня? Тишина. Хорошо. Потому что именно так Ки Хун себя чувствовал всё это время. Пустым, бесполезным и ненужным. Он горько и резко смеётся.       — Ты знал. Его голос дрожит.       — Ты всё это время знал. И всё равно играл со мной. Тишина.       — Скажи что-нибудь, — рычит он. Его кулаки дрожат. — Скажи что-нибудь, чёрт возьми, Ин Хо. Что-нибудь. Скажи мне что-нибудь. Но Ин Хо этого не делает. И Ки Хун чувствует, как в его груди закипает такая сильная ярость, что она едва не душит его. Он рывком открывает дверь. Ин Хо вздрагивает. Отлично. Голос Ки Хуна грубый, злой и болезненный.       — Ты знал. Его дыхание тяжёлое.       — Ты позволил мне влюбиться в тебя. У него горит горло.       — Ты позволил мне… Его голос срывается. Он проглатывает это. Заставляет себя продолжить.       — А потом ты меня выбросил. Ин Хо медленно и прерывисто выдыхает.       — Я испугался. Его голос тихий, но прорезает шум бури снаружи. Испугался. Ки Хун ненавидит, как от этих слов сжимается его сердце. Нет. Нет, Ин Хо не может этого сделать.       — Испугался? Ки Хун смеётся. Резко, остро и жестоко.       — Пошёл ты. Ин Хо делает шаг вперёд. Ки Хун отступает.       — Я думал, что не заслуживаю тебя.       — Так и есть.       — Я…       — Ты не понимаешь, — выплевывает Ки Хун надломленным голосом. — Ты не понимаешь, как я врал себе, веря, что ты будешь той родственной душой, которую я себе представлял. Прямо как в кино. Его тело трясётся.       — Ты, блять, не понимаешь, как я верил каждой лжи, которую говорил себе, надеясь и молясь, что ты всё ещё хочешь меня, несмотря на всю боль и ненависть, которую я чувствовал от метки — от тебя. Ин Хо вздрагивает. Но Ки Хун ещё не закончил.       — Ты, блять, не можешь себе представить, как я вложил всю свою любовь в метку, просто чтобы дотянуться до тебя, а потом обнаружить, что тебе всё равно. Его голос срывается.       — Что тебе было плевать. Руки у него трясутся.       — Ты хоть представляешь, как мне было больно видеть, как всё это было выброшено, словно это не имело значения? Его дыхание нестабильно.       — Ответь мне, Ин Хо.       — Хватит. Голос Ин Хо тихий и предостерегающий. Он выглядит болезненно. Как будто он ломается, как будто он... Нет. Нет. Ки Хун больше не поддастся обману. Он сжимает кулаки, предупреждая его, бросая ему вызов сделать ещё один шаг. Но Ин Хо… Он не останавливается.       — Теперь мне всё равно. Его голос дрожит.       — Мне всё равно, что я потеряю. Дождь усиливается.       — Мне всё равно, что думают люди. Глаза у него мокрые. От дождя или чего-то ещё — Ки Хун не знает.       — Мне всё равно, чего мне это будет стоить. Слова повисают между ними. Тяжёлые, сокрушительные. Ки Хун пристально смотрит. Его сердце бешено бьётся. Его метка горит. Он хочет кричать. Хочет ударить его снова. Хочет причинить ему такую ​​же боль, какую он уже перенёс. Но больше всего… Он хочет ему верить. Он не верит. Пока нет. Может быть, никогда. Так что вместо этого… Он делает шаг вперёд. А потом ещё один. И ещё. Ин Хо не двигается. Не вздрагивает. Просто смотрит на него с отчаянием в глазах. Ки Хун выдыхает. И затем говорит это.       — Как я могу тебе доверять после всего этого? И… Он захлопывает дверь. От этого звука сотрясается вся квартира. Снаружи бушует буря. Внутри Ки Хун прижимается спиной к двери. Его дыхание выходит резкими, неровными рывками. Он зажмуривает глаза. Метка всё ещё горит. Дождь продолжает идти. И он не знает, совершил ли только что самую страшную ошибку в своей жизни. Он пытается дышать. Но ему не хватает воздуха. Его лёгкие словно застревают, грудь сдавливает. Как будто что-то внутри него обрушилось. Как будто всё исчезло. Его руки прижимаются к двери, ногти впиваются в дерево. Всё что угодно, чтобы заземлиться. Всё что угодно, чтобы не утонуть... Но он уже тонет. И Боже... Это чертовски больно. Это не только его сердце, не только его грудь. Это везде. Это царапает его рёбра, обвивается вокруг горла, сдавливает лёгкие так, что он не может даже думать. Потому что если он подумает... Если он позволит себе подумать хотя бы секунду... Это его погубит. Его зрение плывёт, сердцебиение неустойчиво гремит в ушах. Громко, слишком громко. Оглушающе. Он хочет рыдать, хочет кричать, пока голос не сорвётся, пока горло не начнёт кровоточить. Но ничего не выходит. Ни слёз, ни звука, ничего. И это... это делает ситуацию ещё хуже. Потому что боль застряла внутри него. Скручивая и разрывая его на части изнутри. Словно тысячи рук пытаются вырваться из его груди. Словно что-то внутри него умирает. Словно он умирает. Он с трудом делает вдох. Но воздух не поступает. Никакого облегчения. Лишь удушье. Лишь агония. Лишь тяжесть всего рушится одновременно. Но он не может... Нет. Он этого не сделает. Он не позволит себе думать об этом. Потому что если он позволит... Если даже осмелится признать то, что только что произошло... Это уничтожит его. Это уже невыносимо. Боль, пустота, осознание того, что он был у него. Что позволил себе поверить, что позволил себе надеяться. Что на одну чёртову секунду он подумал, что, может быть…может быть, на этот раз… Но нет. Нет. Потому что Хван Ин Хо никогда не хотел его. Никогда не выбирал его. А теперь… Теперь он должен это пережить? Ему становится тяжело дышать. Он сильнее надавливает на дверь. Он напуган. Так ужасно напуган. Потому что что, если... Что, если он не переживет и эту боль? Что, если она никогда не прекратится? Что, если это всё, что осталось? Что, если это вся его оставшаяся жизнь? Жизнь без своей родственной души. Жизнь, в которой он единственный, кто чувствует эту связь. Жизнь, в которой Ин Хо ушел, а Ки Хун вынужден с этим жить. Руки дрожат, дыхание сбивается. Он не думает. Не смеет. Потому что если он это сделает... Он не выживет. И поэтому он позволил тишине поглотить его. Потому что что же от всего этого осталось? Ничего. Только тишина. Пустота. Вот что осталось. Пустота и тишина. Дождь всё ещё льет. Всё ещё там. Просто там, ждёт. Тяжёлый вздох. Пауза. И вдруг… Голос. Тихий, чуть громче шёпота.       — Я скучаю по тому, как мы ели токпокки, Ки Хун. Ки Хун вздрагивает. Его пальцы подёргиваются.       — Я скучаю по тому, как мы каждый вечер ходили пить соджу. Слова прорезались сквозь шум дождя.       — Это было облегчение — такое облегчение, особенно после работы. Удар. У Ки Хуна перехватывает горло.       — Я скучаю по тому, как ты мне постоянно писал. Короткий, хриплый смешок. Такой, будто ему больно.       — Мой брат, Джун Хо, всегда бесился, когда мой телефон вибрировал каждые несколько секунд.       — Из-за тебя.       — Мне нравится видеть его раздражённым. Еще одна пауза. Дождь заполняет тишину. Ки Хун хватается за запястье. Его метка, его чёртова метка, обжигает кожу.       — Я помню, как однажды ты накормил меня токпокки. Судорожный выдох.       — Я думал, что умру на месте, задохнусь. Смех. Настоящий, надломленный смех. Он что-то переворачивает внутри Ки Хуна. Что-то глубокое и болезненное.       — Помню, как мы пошли в то кафе, и первое, что увидели — специальная кружка в форме кошки, выпущенная ограниченным тиражом. Удар.       — Ты всё ещё ею пользуешься? Тишина. Ки Хун сглатывает. Его рот не двигается, голос не слушается. Но Ин Хо продолжает говорить, продолжает давить.       — Я помню, как ты смеялся над той шуткой, которую я рассказал. Его голос дрожит.       — Она была плохой, ужасной. Я даже ожидал, что ты странно на меня посмотришь. Еще одна пауза.       — Но ты засмеялся. Резкий вдох.       — Ты смеялся так, будто это была самая смешная вещь на свете. И я… Он грубо и неровно выдыхает       — В тот день я чувствовал себя живым. Его голос колеблется, словно он стоит на краю чего-то необратимого.       — Потому что я никогда не думал, что кто-то... Его сердце бешено бьётся.       — Что кто-то принесет мне радость. Что кто-то посмотрит на меня так, будто я достоин внимания. Что кто-то отнесется ко мне как к человеку. Ки Хун крепко сжимает руки. Он чувствует, как его ногти впиваются в кожу.       — Что кто-то мне улыбнётся. Пауза. Дрожь в голосе.       — Что кто-то полюбит меня, не считая пустой тратой времени. Ки Хун закрывает глаза.       — Я никогда... — Ин Хо прерывисто вздыхает.       — Я никогда не думал, что кто-то сможет заставить меня снова почувствовать себя живым. Удар. Тишина настолько густая, что она душит. А потом…       — И этим кем-то был ты, Ки Хун. Ки Хун резко выдыхает. И тут… Он это чувствует. Тепло. Слишком тепло. Слишком. И понимает... Он плачет. Капля. Потом ещё одна. Зрение затуманивается. Его тело дрожит. И его метка… Она горит. Не от боли. А от одобрения. Она зовет. Она кричит. Она… И вдруг дверь между ними больше не кажется дверью. Она должна ощущаться как прочный барьер, стена. Но вместо этого… Она словно тонкая и прозрачная. Как будто их изначально не собирались разлучать. Как будто это была очередная ложь, ожидающая своего часа. Как будто это была их метка. Единственное, что стоит между ними. А потом…       — Хочешь вернуть свой зонтик? Слова вылетают из него прежде, чем он успевает их остановить. Его голос дрожит. Он плачет, его тело трясётся. И всё же… И всё же… Это по-прежнему кажется самой естественной вещью в мире. Вздох. Шум дождя заполняет пространство между ними. Затем…       — Да. Пауза. Медленный выдох.       — Думаю, я бы с удовольствием вернул его обратно, Ки Хун.