о сомнениях, голоде и озлобленных королевах

Однажды, во время краткого визита в Адарлан, приуроченного к церемонии представления новоиспечённых престолонаследниц, – Манон разродилась близняшками, двумя крохотными ведьмочками, которым предстоит править доброй частью мира, – Аэлина снова сталкивается с Кальтеной Ромпьер. Это всё Дамарис, говорит себе она – меч, говорящий правду и высвобождающий из потустороннего мира мёртвых. Появление здесь призрака не зависело от желаний Аэлины – наверняка Кальтена здесь не просто так: на бренной земле у неё остались незаконченные дела. И всё же Аэлина не может объяснить себе, почему при виде полупрозрачного силуэта госпожи Ромпьер горло сдавливает тоской. Так, словно бы она увидела что-то или кого-то, что когда-то любила, но потом потеряла. Возможно, так бы она чувствовала себя, явись к ней вместо Кальтены Сэм. Аэлина с удовольствием отказалась бы от запоздалых чувств к нынешней покойнице. Так она, пожалуй, пеклась только о Сэме и нынешнем супруге. Вырезать бы из груди сердце, но оно, кажется, опутано паучьим шёлком – ни за что не поддаётся. Интересно, знает ли Кальтена о том, что у неё на душе? По щекам текут слёзы. Не такие, как у Кальтены – у неё из глаз льётся непонятная чёрная слизь. Её ноги, скрытые платьем, в котором она умерла, не касаются пола. И так, вдруг думает Аэлина, должно быть – так правильно. Кальтена изначально пришла в этот мир, чтобы умереть в самом расцвете сил и остаться нетронутой грязью и пошлостью, без которой не обходится жизнь при дворе, куда её отправили, чтобы продать, как астерионскую кобылицу, подороже. Это осознание проходится по нутру острым ножом. Кальтена улыбается и склоняется перед Аэлиной в шутовском поклоне. – Прошу прощения за то, что потревожила королеву. Видите ли, я хотела поблагодарить за доброту. Лично. Аэлина распахивает покрасневшие глаза в удивлении. – Плащ, ваше величество, – объясняет Кальтена. – Они забрали его у меня, но первое время он славно согревал по ночам. – Я могла бы уйти с тобой. Чуть было не ушла. – Вам вовсе необязательно было уходить туда, где в итоге оказалась я. Там моя мать. Там – мой покой. – Зачем ты здесь? Плащ дала тебе Селена Сардотин, не я. – Я же сказала, – закатывает глаза Кальтена. – И потом, есть ли мне дело до имени? Лилиана, Деанна, Селена, Аэлина дали мне плащ, и я намерена поблагодарить каждую из них по отдельности. Лезвие Дамариса раскаляется донельзя. Раскаляются и руки Аэлины – настолько, насколько позволяет её исчерпанный колодец магии. Она протягивает их к Кальтене, но та не принимает их, удерживая свои ладони на некотором расстоянии – тёмное пламя, которое она исторгает, сплетается в танце с рыжим огнём Аэлины, и это почти приятно, и это заставляет королеву Террасена внутренне содрогнуться: Кальтена всё это время была зеркальным отражением её самой. Стали бы они союзницами, или так и продолжили бы свою глупую вражду? Аэлина могла себе позволить надежду в прошлом. Сейчас в этом нет смысла. – Встретимся на той стороне, хорошо? – спрашивает Кальтена, и вдруг берёт её лицо в ладони. Аэлина знает, что ей не обязательно отвечать. – Будь умницей. Не обижай мужа. И не сожалей о случившемся. Это хуже всего. Кальтена уходит, а Аэлина падает на колени, сжав руки в кулаки. Скорбь тоже приходит с опозданием. Ничто в её жизни не застаёт её тогда, когда она к этому готова.