о сомнениях, голоде и озлобленных королевах

Свою влюбленность Дориан наловчился скрывать. У Дориана нет родителей. Он – последний живой представитель королевского дома Хавилльяр, и поэтому ему необходимо жениться и произвести на свет наследников – хотя бы одного, а лучше двоих или троих. Дориан помолвлен с милой Георгиной, девицей небольшого ума, но из весьма плодовитого и знатного рода. Когда ему приходится целовать невесте ручку, он старается не думать о том, что у них впереди – целое совместное будущее, одно на двоих. Дориан вообще не видит их будущее общим. Как и положено королевской наречённой, Георгина любит другого, но не пускает его в свою постель. Он белокурый и бледный, как скисшее молоко: придворные окрестили его зимой, Георгину – осенью. Дориан стоит между ними, точно краткий период бездорожья, холода, пасмурного неба и грязного снега, предшествующий смене сезонов. Но, разумеется, Георгина нипочём не предпочла бы королевскую корону скромной герцогской. Она сама сознаётся в этом жениху. Тот понимающе качает головой. – Влюбитесь и вы, – предлагает Георгина, хлопает по ладони веером и хохочет, довольная собственной выдумке. – Хорошая идея, – соглашается Дориан безо всякого энтузиазма. – В кого? – А кто кажется вам наиболее подходящей кандидатурой? Дориан качает головой. – Может быть, вас кто-нибудь уже зацепил? – хихикает Георгина. – Меня сложно зацепить. Я готов смириться с тем, что прелести влюблённости меня минуют. А вы... вы развлекайтесь, сударыня. Георгина приседает в кратком реверансе и охотно упархивает в бальную залу – к бледнолицему герцожонку, такому же недалёкому, как она сама. Невеста – последний человек, с которым Дориан стал бы говорить о том, в кого влюблён. Он действительно хорошо справляется с тем, чтобы не выдать себя и его. У его возлюбленного много имён. Волосы у него на пару тонов рыжее волос Георгины; он носит тёмные камзолы и готовится к придворной, а не к военной службе. Он тоже последний в роду. Он заседает в королевском совете и смыслит в политике, но не настолько, чтобы отказывать себе в развлечениях. Должно быть, этим он и покорил Дориана – острым умом и верным сердцем. Дориан знает, что готов пойти за ним куда угодно – хоть на край света. Но для начала он явится в спальню – там его уже ждут. Пока Георгина пляшет и флиртует вовсю, Дориан умирает и возрождается, вминая свою первую, а может быть, и единственную любовь в постель – тот вскрикивает, ахает, всхлипывает, и эти звуки куда лучше всех вместе взятых аплодисментов придворных, что достаются Георгине после паваны. Дориан мог бы танцевать с ней, но он уже сделал свой выбор. Как и она. – Хорошо справились, герцог Перрингтон, – заявляет он, и готов расплакаться от счастья, когда лицо по ту сторону их общей на двоих подушки улыбается в ответ. – Ты пойдёшь со мной... туда, как мы договаривались?– спрашивают Дориана. – Да, – соглашается он и целует чужие пальцы. – Всегда. Лучше бы он отказал. Лучше бы он удержал его и удержался сам от неправильного выбора. Им следовало бежать без оглядки от трижды проклятого саркофага. Лицо Перрингтона, искажённое болью – последнее, что видит Дориан перед тем, как на его шее защёлкивается валгский ошейник.