Практика

***

      Бутерброд с маслом всегда падает маслом вниз. Особенно если этот бутерброд роняет Лиза, особенно если совершенно случайно. Неудачницей Румянцева себя не считала, хотя в такие моменты хотелось. Вялая девушка, будучи недовольной ранним пробуждением, нехотя поднимает хлеб с остатками масла, который тут же отправляет в мусорное ведро. Лиза берет со стола салфетки и протирает ими пол, но такая вольготность была тут же пресечена. — Лизавета! Возьми тряпку и нормально помой.       Девушка не отвечает. Закатывает глаза, перебирает в уме пару-тройку бранных слов, но не отвечает. Лиза знает, что может поругаться с мамой, но пользоваться этой возможностью не хочет — последствия не слишком привлекательны.       На пару минут пришлось семейный завтрак покинуть: сходить за половой тряпкой, помыть полы должным образом, а затем вернуться на место и поймать себя на мысли, что есть больше не хочется.       У каждого члена семьи было свое место. Вдоль стены сидели мальчишки. Петя любил качаться на стуле, поэтому на обоях за ним виднеются вмятины. Когда это впервые заметила Ирина, разразился настоящий скандал. Сама женщина сидела напротив них, место это было занято ею неслучайно — ближе всего к плите. Во главе стола сидела Лиза, хотя все остальные члены семьи считали это место «хвостом». Девушка находилась прямо возле окна и частенько засматривалась на происходящее снаружи. Наверное, в попытках убежать от очередного семейного разговора. Напротив Лизы сидел папа, и именно это место считалось самым почетном. Так уж вышло, что место это пустует, и не замечать это было трудно. — Мам, а когда папа вернется? — Заинтересованно спрашивает самый младший. — Платон, ешь и не отвлекайся! — Сурово отвечает родительница, не желая отвечать на неудобный вопрос.       Лиза перестает любоваться игрой детей на детской площадке и переключает свое внимание на опустевший стул. Замечала ли девушка отсутствие папы? Не особо. Скучала ли по нему? Весьма. Родители у девушки были совсем разные. Мама — катализатор разногласий, а папа — ингибитор катастрофы. Дмитрий всегда мог подобрать правильные слова, знал действующие рычаги на супругу и защищал детей, когда та перегибала. Он много шутил и умел поднять настроение даже в самые неподходящие для шуток моменты. Мужчина был примирителем, который сглаживал углы и утихомиривал споры. Добродушный весельчак, у которого тоже однажды закончились силы. Наверное, потому что никто никогда не делал ничего подобного для него.       Мужская половина присутствующих справляется с завтраком быстрее, чем женская. Петя бросает тарелку на столе, не удосужившись донести ее до раковины, в то время как Платон моет за собой посуду. Лиза остается с матерью наедине и продолжает справляться с завтраком в напряженной обстановке. Она не хочет доедать, но знает, что это лучше комментариев родительницы, которые обязательно получит, если не оставит тарелку пустой.       Лиза берет в руки вилку и отламывает кусочек омлета. Девушка слышит, как неприятно скользит прибор по тарелке, вызывая противный скрежет, который так больно ударяет по ее перепонкам. Светлые стены отчего-то начали раздражать, словно каждая из них оказалась ближе, чем раньше. Вдруг становится тесно. Румянцева делает глубокий вдох и чувствует, как потяжелел воздух, который теперь содержит вдвое меньше кислорода. С улицы слышится звук работы мусоровоза, старый паркет скрипит, как только Ирина решила придвинуться ближе к столу. — Как дела на учебе?       Лиза практически дергается. Безобидный вопрос сейчас требует много сил для ответа. Румянцева поднимает глаза и сталкивается с мамиными — темными и громкими. Все не то! — Нормально, — отвечает девушка, а затем облизывает губы. Рука быстро находит рядом стоящий стакан воды, потребность в котором сейчас непомерная. Делает несколько глотков и чувствует облегчение. Небольшое, но все-таки. — Общаешься с кем-то? — Как-то равнодушно спрашивает женщина. — Ну да… — А с мальчиками?       Некомфортно. Ни один кусок омлета больше не влезет в горло. Лиза смиряется с последствиями и кладет вилку в тарелку, как бы обозначая, что есть она больше не собирается. — Да, с Андреем и Золотым, — стараясь придать голосу равнодушный тон, отвечает девушка. — Андрей — парень Алисы который? — Ага. — А у тебя? — Что у меня? — Спрашивает Лиза, делая вид, что не понимает сути разговора. Девушка еще надеется, что диалог удастся избежать, хотя, очевидно, шансов очень мало. — Парень есть?       Ладно, шансов нет.       Личную жизнь они никогда не обсуждали. Во-первых, обсуждать то, чего нет, не имеет смысла. Лиза ни с кем не встречалась в школьные годы, во многом благодаря усилиям матери. Отличная учеба могла пошатнуться, если девушка отвлеклась бы на что-то незначительное. По крайней мере, именно так когда-то уверяла Ирина. Лиза не спорила. Мальчики ее не интересовали, так что отстаивать противоположное не имело никакого смысла. Потом начался подростковый возраст, и Румянцева вдруг открыла для себя заинтересованность к девочкам. Она не знала о существовании однополой любви, узнала ближе к пятнадцати. До этого желание быть рядом с симпатичной девушкой списывалось на «я просто хочу быть на нее похожа». Лиза быстро поняла правила игры, и никому ни о чем не рассказала. Сделала первый и последний каминг-аут в университете на первом курсе. Интуиция подсказала, что Алисе можно доверять. К счастью, интуиция не подвела. — Нет, — отрицательно мотает головой девушка, а затем берет со стола посуду и относит к раковине. От разговора хотелось убежать. Лиза чувствовала, как сильно ей сейчас нужно на что-то переключиться, поэтому она решает приняться за мытье посуды. На удивление, впервые за долгое время сама изъявила желание на это занятие.       Губка с мыльным средством смачивается водой. Девушка сжимает кусок поролона и чувствует, как на руке остается пена. Она начинает намыливать посуду, ощущая присутствие матери. Она вновь слышит скрип паркета, не видит, но знает, что мама развернула стул. Теперь она наблюдает за дочерью, наверное, хочет что-то спросить. — Лиза? — М? — Отзывается девушка, начиная давить губкой на тарелку сильнее. Румянцева чувствует, как напрягаются мышцы, как каждая из шестисот натянулась в ожидании. — Тебе девочки нравятся?       Лиза не в состоянии моргнуть. Она замирает и, кажется, даже задерживает дыхание. Все это время она тщательно скрывала, она не давала даже одного маленького повода подумать, что такое возможно. В их семье никогда не заходили такие темы, Лиза никогда не задавала лишних вопросов. Она не делала ничего провокационного, ее никто и никогда не мог увидеть. Узнать было невозможно, догадаться еще сложнее. Студентка не понимает только одного: как? Как ее мама смогла отыскать хотя бы крупицу догадки, которая привела бы к ответу. — Что? Нет! — Твердо отвечает девушка, настолько, что сама верит в озвученное.       Сложно было сказать, поверила ли родительница или нет. Тогда она лишь молча вышла из кухни, оставляя девушку наедине с посудой, мыть которую, кстати, стало гораздо труднее. Беда была в том, что руки начали трястись. Лиза с трудом справлялась с обычной домашней рутиной, которую выполняла до этого тысячи раз. Даже после чистой раковины сердце не стало биться тише. Девушка не знала, почему сказала маме неправду. Ей казалось, что это было удачным моментом для признания. Лизе не пришлось бы говорить ничего, кроме короткого «да». Возможно, после этого между ними состоялся бы доверительный разговор, возможно, Лизе стало бы чуть лучше. Есть вероятность, что мама стала бы опорой, которой так не хватает в последнее время. Теперь это все не удастся узнать, ведь Лиза сказала «нет».       Находиться в квартире дальше казалось невозможным. Девушка чувствовала необходимость срочно куда-то убежать. К счастью, у нее были друзья, которые сразу же поддержали идею встретиться. Вообще-то это была их добрая традиция, но в последнее время становилось все тяжелее собираться. То у кого-то дежурство, то свидание, то отработка, то еще что-то. Лизе очень повезло, что именно сейчас ни у кого не было дел.       С родительницей Румянцева решила не прощаться. Ну, она бросила что-то короткое на прощание, но провожать не просила. Девушке было страшно попадаться Ирине на глаза, потому что в ее собственных можно было легко сейчас прочитать страх, который обязательно подсказал материнскому сердцу правильный ответ на ее недавний вопрос.       Лиза бойко спускалась по лестнице, игнорируя лифт. Не хотелось оставаться в маленьком помещении наедине со своими мыслями. В автобусе была избрана другая тактика — музыка. Она справлялась неплохо, но не слишком хорошо. Через пару минут прослушивания песен девушка перестала концентрироваться на тексте. Вместо этого продолжила анализировать произошедшее, пытаясь понять, где же она допустила ошибку. Какую? Ну, какую улику она нечаянно оставила, когда так долго заметала следы?       В кафе стало лучше. Золотой пришел не один, а со своей новой девушкой, желая познакомить ее со своими друзьями. Вообще-то идея в своем зачатке была неплохой, но проблема была в том, что девушка эта была не из приятных. Уже по ее внешнему виду стало понятно, что она еще та любительница дешевых понтов. — А как вы познакомились? — Улыбчиво спрашивает Алиса, желая настроить беседу на дружелюбный лад. — В клубе! Зайчонок угостил меня коктейлем, и мы разговорились! — Зайчонок? Меня сейчас стошнит, — шепчет Андрей своей девушке. — Завали, — сквозь зубы отвечает Куликова, не забыв ударить своего парня под столом. — Ой, круто! А что за клуб? — Да, там… Возле общаги нашей, — неохотно отвечает светловолосый парень. — Где ты еще с Надей познакомился? — Уточняет Андрей, совершая большую ошибку. — С какой Надей? Зайчонок, ты же говорил, я у тебя первая! — Ну да… Просто… — Первая? — Усмехается Мерзликин, но очень быстро получает еще один удар. — А, ну да, извините. — Все с тобой ясно! — Кричит на все кафе девушка, а затем вскакивает с дивана. — Да, подожди, ты все не так поняла! — Кричит вслед молодой человек. — Да я люблю тебя!       К сожалению, девушка была настроена весьма серьезно, поэтому даже отчаянный крик Золотого ситуацию не спас. Она очень быстро покинула стены заведения и тут же заблокировала молодого человека, не давая тому даже маленький шанс на исправление ситуации. Впрочем, нельзя сказать, что Золотой сильно расстроился. Правда, на друга он своего все-таки наехал, но разве что слегка: — Вот кто тебя просил? Дурень… — А я че? Предупреждать надо, что ты теперь девственник! — Недовольно отвечает Андрей. — Жаль, конечно… Такая пара! Такая пара: пиздабол да шмара. — Андрей! — Повышает голос Алиса. — Все, все, молчу!       По-настоящему молчала все это время только Лиза. Она весьма лениво наблюдала за этим драматическим спектаклем. Ситуация друга только сильнее погрузила ее в переживания, связанные с Эммой, которые преследуют последние дни. Они больше не общались и не виделись: смены не совпадали. Может, это даже к лучшему, потому что девушка не смогла выполнить задание, которое дала ей старшая — с собой не разобралась. По правде говоря, студентке казалось, что разобраться с собой нужно было не ей, а Эмме. Ну, или хотя бы им вместе. Совершенно непонятно, почему эту задачу Ворон решила сделать индивидуальной для Лизы. Той тоже наверняка есть о чем подумать и в чем разобраться. — Ладно, ты это…прости, — все-таки извиняется Андрей. — Забей! Она не сильно-то и нравилась мне.       Официант приносит молочные коктейли. Те самые, которые ребята здесь пьют еще с первого курса. И наконец-то ребята замечают, что что-то здесь не так. — Лизок, а ты чего такая кислая? — Интересуется Андрей. — Да ничего, — отмахивается девушка, а затем отчего-то продолжает. — Мама как-то догадалась, что я лесбиянка. — Ты лесбиянка? — Вытаращив глаза, спрашивает Золотой. — Была же натуральной! — Добавляет Андрей. — Ну вот так бывает! Раз, и маршрут перестроен, — экспрессивно отвечает девушка, взмахивая руками.       Гетеросексуальной девушка, конечно, не была. Просто до этого не давала другим повода думать, что она по девочкам, а так уж вышло, что по умолчанию всех воспринимают любителями противоположного пола. Этот незапланированный каминг-аут лишь сильнее запутал Лизу. Ну, вот же! Ее самые близкие друзья ничего не заметили, как тогда догадалась мама?       Рядом сидящая Алиса отмалчивалась. Если честно, она находилась в каком-то шоке. Долгое время ее подруга давала понять, что никто узнать не должен. Более того, Лиза частенько делилась страхами, что кто-то поймет, что кто-то где-то ее поймает. Сейчас так просто сообщает об этом? Что-то это совсем не похоже на Румянцеву. — И как она отреагировала? — Осторожно спрашивает Мерзликин. — Никак, — пожимает плечами студентка. — Я ей сказала, что это неправда. — Я запутался. Так ты по мальчикам или по девочкам? — Боже, Золотой, какой же ты тупой! — Наконец встревает Алиса.       Румянцева чувствует, что хочет взять паузу. Она покидает стол и направляется в скромных размеров уборную. Умывает руки, которые, впрочем, и до этого не были грязными, а затем смотрит на себя в зеркало. Хочется умыть лицо, но нанесенный на него макияж намекает, что идея эта не из лучших. Остается только стоять и смотреть, надеясь, что девушка вот-вот придет в себя. — Лизок, ты как? — Спрашивает заходящая в комнатку Алиса. — В порядке.       Подруга подходит ближе. Смотрит на Румянцеву и замечает у той излишнюю нервозность. Движения Лизы были похожи на психоз. Она действовала лихорадочно, суетливо, словно вот-вот готова сорваться. Алиса осторожно кладет руку на плечо подруги и заботливо спрашивает: — Что-то случилось? Тебе точно нечем со мной поделиться?       Лиза вновь смотрит в зеркало, только уже не на себя, а на подругу. На Лисси она не злится, никогда. Конечно, сейчас ей совершенно не хочется ощущать чье-то внимание, наоборот, спрятаться и не выходить. И все-таки Куликову никак это не касалось. Делиться с подругой своими переживаниями не хотелось. Во-первых, та тут же осудит, как только в воздухе появится имя Ворон. Во-вторых, та только отошла от своей непростой истории, нечего ее напрягать. — Все в порядке, — улыбается Лиза, чувствуя, как тяжело это ей дается. — Если что, я всегда готова тебя поддержать, ты же знаешь. — Знаю.       Подруги еще смотрят какое-то время друг друга в глаза, а затем сливаются в объятии. Алиса Лизе не верит, знает ту уже достаточно давно и прекрасно чувствует, когда той плохо. Однако она лезть не станет, будет терпеливо ждать, когда та самостоятельно обратиться к ней за помощью. — Пойдем, а то пацаны сейчас с ума там сойдут! — Пойдем, — улыбается Румянцева, и они вместе выходят из уборной.

***

      Несмотря на свой буйный характер Эмма всегда сохраняла точность движений на операциях. Она держалась уверенно, потому что была убеждена, что на ошибки не способна. Конечно, совершала их. Особенно в самом начале, когда переоценивала свои силы. И все-таки ее знали, как хорошего врача, талантливого хирурга и невыносимую коллегу.       Лена была совсем другая. Каждый раз, когда Эмма давала ей делать что-то новое, она терялась и суетилась. Это нередко выводило Ворон из терпения, ей казалось, что ординаторы прилагают недостаточно усилий. Возможно, она совсем не помнит, какой была сама. Возможно, совсем не такой. — Эмма, он не держит давление, ищи быстрее источник кровотечения, — торопит анастезиолог. — А я чем занимаюсь по-твоему?       В отделении экстренной хирургии всегда все шло не по плану. Наверное, именно поэтому здесь так хорошо себя чувствовала Эмма. Она была такой же непредсказуемой и хаотичной, как само отделение. Если бы это место было самолетом, то не вылезало из зон турбулентности. Если машиной — балансировало у кювета. — Остановка, отойдите от стола. — Сука, — шепчет про себя Ворон и отходит. Она дует себе на лоб, пытаясь избавиться от испарин, а затем смотрит на лицо парня, который сейчас заставляет всех нервничать. Молодой мотоциклист, такой, который бывает здесь каждую неделю. Любители острых ощущений становятся частыми гостями этого отделения. — Никитос, а я не поняла, ты куда собрался?       Никитос, тот самый пациент, словно услышал Ворон. И, видимо, ему стало так стыдно, что он решил отложить поход на тот свет. Да, грозный тон Эммы способен заставить слушаться многих. — Можете продолжать, — сообщает реаниматолог, как только удалось вернуть сердечный ритм.       Источник кровотечения Ворон наконец-то находит и успешно ликвидирует. Стоящей рядом Лене доверили зашить пациента, что стало для нее очень значимым событием. Хотя, уже давно пора переходить к вещам посерьезнее. — Не трясись ты так, — делает замечание Эмма, наблюдая, как у той трясутся руки. — Да, извините.       Из операционной они выходят вместе. Ворон снимает шапочку с головы и ужасается от вида в зеркале — прическа выглядит так себе. Впрочем, оно и понятно — операция была довольно долгой. — Эмма Викторовна, простите, что я опять… — Начинает оправдываться Лена, чувствуя, что наставница ею недовольна. — Я стараюсь, честно. — Стараться мало, — сухо отвечает девушка, пока они вместе двигаются в сторону поста. — А у вас никогда руки не тряслись?       Эмма останавливается. Не только потому что вопрос того требует, по большей части из-за того, что они пришли. Ей не нужно рыться в памяти, чтобы ответить, потому что она прекрасно помнит тот день, который заставил ее засомневаться в верно выбранной специальности. В первый и последний раз. — Тряслись. Один раз, — сухо отвечает врач, облокачиваясь на пост. — Это была ваша первая операция? — Нет…но тогда мне показалось, что я никогда раньше не оперировала. Хватит допросов, иди заполни карту. — Ладно, — пожимает плечами ординатор и уходит.       На душе Эммы становится тоскливо. Лена заставила вспомнить то, что вспоминать не хотелось. Впрочем, врач быстро собралась. Пообщалась с родителями того самого Никитоса, сообщила им о результатах операции, а затем вернулась к посту. Эмма заметила, что Оля, которая должна была уже быть дома, все еще здесь, а вот как раз медсестра, которая по расписанию должна находиться на посту, почему-то отсутствует. — Оль, а ты чего здесь еще? — Лиза опаздывает.       Лицо Эммы в удивлении вытягивается. Кто опаздывает? Лиза? Наверное, ей просто послышалось. — Опаздывает? — Переспрашивает Ворон. — Ага. Жаль Забавы сегодня нет, она бы провела с ней профилактическую беседу. — Я возьму это на себя, — усмехается Эмма и уходит в ординаторскую.       Врач падает на диван, чувствуя, как сильно гудят ноги. Она прикрывает глаза, не обращая внимание, как шумно сейчас себе заваривает кофе ее коллега. За столом сидит Лена, которая борется с желанием побеспокоить Эмму своими вопросами, но чувствует, что трогать ее сейчас лучше не стоит. Через несколько минут коллегу, который так и не успел насладиться своим кофе, позовут принимать пациента, Лена уйдет вместе с ним, и Ворон обрадуется, ведь ее наконец-то оставили в тишине.       Не тут-то было.       Дверь вновь распахивается и чьи-то шумные шаги окончательно лишают Эмму короткого сна. Она ужасно злится, распахивает глаза и садится на диван, желая посмотреть в глаза очередному мерзавцу. Правда, в данном случае мерзавке — пришла Лиза. Ее пышные темные волосы растрепались, а сама она стояла, переводя дыхание. Было видно, что торопилась. Особенно по виноватым глазам, которые сейчас так и норовят куда-нибудь спрятаться. — Оля сказала, ты хотела со мной поговорить.       Опоздала Румянцева не по своей вине. Дело в том, что сегодня была научная конференция, которая закончилась на два часа позже обещанного. Это не сильно страшно, если думать о том, что Лиза ее выиграла, и победа эта перекрывает возможное дисциплинарное взыскание. С другой стороны, девушка совершенно не умела никого подводить, через молоко от матери ей передалась повышенная ответственность, поэтому студентка сейчас себя чувствовала совершенно отвратительно и уже не помнила о победе.       Она очень торопилась, даже вызвала такси, а потом бежала сломя голову. Она была готова сменить Олю в ту же секунду, как перешагнула через отделение, но та равнодушным голосом отправила ее к Ворон, заставив почувствовать тревогу. Стоило только медсестре произнести вслух, что Эмма хочет с ней поговорить, как внутри Лизы все похолодело. Неужели Ворон наконец-то готова сделать шаг навстречу? Неужели этот день наступил? Румянцева никак не могла ожидать подобного, поэтому не отрепетировала заранее, что будет говорить, но сейчас какой-то трепет внушал ей, что это не так важно, что она найдет нужные слова.       Происходящее все это время напряжение между ними не давало спокойно существовать. Лиза рада, что они наконец-то все прояснят и ей больше не придется мучиться в их совместные смены. В девушке играет приятное волнение, и она даже подавляет улыбку, которая так и просится выйти наружу. — Почему опоздала? — Неохотно спрашивает Эмма. Вообще-то про профилактическую беседу она пошутила. Сейчас ей ужасно хотелось спать, а не отчитывать медсестру, которая находится совершенно не в ее подчинении. Она не знала, что Оля так сильно будет недовольна своей коллегой, из-за чего воспримет слова врача всерьез. Наверное, она была очень зла на Лизу, оно и понятно: кому понравится задерживаться на работе. И, наверно, именно поэтому она отправит Румянцеву к Эмме. Оля ведь прекрасно знает, как та умеет разговаривать. — На конференции задержали, — отмахивается девушка, подчеркивая, как сейчас не важен факт ее опоздания. Ей кажется, что Эмма просто подводит к разговору, что вот-вот начнет обсуждать действительно важные вещи, но уставшая Ворон лишь коротко отвечает: — В следующий раз рассчитывай время лучше.       Лиза осторожно кивает головой, уже понимая, что что-то не так. Через пару секунд, когда она увидит, как отворачивается Эмма, убедится в догадках на все сто процентов. Ее душевный подъем вдруг исчезает. Лиза осторожно подходит к дивану, на котором сидит Ворон и серьезно спрашивает: — Это правда все, что ты хотела мне сказать? — Тебе мало? Надо еще поругать? — То есть, нам обсудить нечего? — Игнорируя шутки старшей, спрашивает Лиза. Чувствовалось, как ее негодование набирает обороты. — Да вроде нет, — бесстрастно отвечает Эмма, откидываясь на спинку дивана. — Ммм… Ну, круто.       Ворон сложно вспомнить, когда она слышала ругань из уст Румянцевой в последний раз. Она вообще ругалась когда-нибудь матом? Верится с трудом.       Глупой Эмма, конечно, не была. Она прекрасно помнила последнюю встречу с Лизой и свои слова в адрес той. Наверное, абсурдно было надеяться, что они так и продолжат существовать в одном отделении, периодически приводя друг друга в волнение. Им стоило поговорить, потому что это сказывается на их работе. Да, к черту работу! Мысли о друг друге вечно взвинчивают и нарушают покой. Все это отвлекает и мешает жить спокойно. И все-таки Эмме так не хотелось драмы. — А о чем ты хотела поговорить? — Спрашивает Ворон, как будто совершенно не понимает, к какой теме нужно подойти. — Что ты от меня хочешь? — Ничего. — Ну все, я пошла тогда, — обозленно отвечает девушка, отворачиваясь от Эммы. Кажется, она действительно готова уйти. — Я должна прочитать твои мысли? — Тон Ворон меняется, теперь он тоже далек от доброжелательного. — Хотя бы поделиться своими! — Повышает голос девушка, снова развернувшись к старшей. — Тебя устраивает ситуация? Ты не собираешься ничего менять? — Что менять? Будем ходить в кино, готовить друг другу завтрак в постель и держаться за ручки? Этого ты хочешь? — Да, этого! — Восклицает Лиза, чем не слабо удивляет Эмму. — Хочу, чтобы как у всех. А ты чего хочешь? Секса без обязательств? Этого не будет.       Ворон встает с дивана и отходит куда-то в сторону. Она действительно была бы не против провести с Лизой пару-тройку ночей, но ей совершенно не хотелось никаких условий, обещаний и ответственности. Только ее привычная свободная жизнь, наполненная эгоизмом и одиночеством. Ей кажется, что это самый подходящий для нее вариант, что ни на что большее не хватит ни сил, ни ресурсов. — Лиза, мне тридцать два года… — Тридцать один, — перебивает Румянцева. Все-таки до названного Эммой возраста еще пара недель. — Очень мило, что ты помнишь, когда у меня день рождения. Тем не менее, я уже не в том возрасте, когда мне интересны все эти сентиментальные сопли, извини, — Эмма вдруг отвечает спокойно. С каждым словом ее голос становится ровнее и мягче. — Найди себе какую-нибудь девочку или мальчика, я не знаю… Ходи с ними на свидания, закрывай свои потребности. Ну, раз не сходимся мы в наших желаниях, значит надо отпустить.       Ворон сама не заметила, как вновь поймала волну гармонии и сменила тон на мягкий. Отчего-то, говоря свои последние слова, она совершенно не смотрела на Лизу, не следила за ее реакцией и не могла догадаться, о чем та сейчас думает. Наверное, думает о многом, но ни одну из мыслей озвучивать не стала. Удручающая тишина очень быстро начала ее напрягать, и Эмма решила выйти в коридор. Она подошла к двери и уже потянулась к ручке, как вдруг услышала из-за спины: — Да я люблю тебя!       Рука Эммы опускается, она поворачивается к Лизе. Та сейчас стоит далеко, но этого расстояния хватает, чтобы врач оценила, какая нестерпимая боль читается у той в глазах. Ее слова — отчаянный крик, последняя надежда и робкая мольба. Губы Эммы размыкаются, она вот-вот собирается ответить, как вдруг…дверь открывается. — Эмма, срочно в операционную!       И Эмма уходит.       Лиза разочарованно вздыхает. До жути хочется расплакаться. Надрывно рыдать до протяжных всхлипов, до красноты лица, до потери голоса, но Лизе нельзя — она на работе.       Девушка тоскливо принимает пост, игнорируя обвинительные речи Оли. Не потому что не хочет это слушать, а потому что совсем не слышит. Следующие часы всё будет валиться из рук. Лиза перепутает назначение, пациентов и название препаратов. Она получит замечание от Веры Ивановны, но совсем не расстроится, только согласно кивнет головой. Замятина почти тут же заметит, что с девушкой что-то не так, но вопросы задавать не станет. Заведующая выберет тактику наблюдения.       Эмма на операции. Сначала на одной, затем на другой, а потом ей наконец-то дадут возможность поспать. Возможно, она могла бы потратить свободное время на разговор с Лизой. Возможно, могла бы подойти к той и сказать хотя бы одну короткую фразу, которой хватит, чтобы все исправить. Однако Эмма не подойдет. Она выберет сон, но не потому что струсит, а потому что от усталости готова потерять сознание в любую секунду. Стоит ей лечь на этот не слишком удобный диван, как глаза тут же закроются, а сама она моментально уснет.       Лиза освободится раньше, несмотря на то, что смена ее началась на несколько часов позже. Сегодня у нее совсем не долгая смена, еще неделю назад попросили кого-то выручить. Она согласилась, желая помочь и надеясь, что успеет после конференции — увы. А рано утром Лиза покинет стены больницы, так и не увидевшись с Ворон. Так и не поймет позже, произошло это намеренно или случайно, в любом случае, она чувствует желание побыть наедине с собой.       Сама же Эмма проснется, когда на посту будет уже другая медсестра. Врач не успеет как-то на это отреагировать, потому что ее снова позовет в свои объятия операционная. Когда-то девушку спросили, как она не ловит выгорание с таким ритмом, но это был глупый вопрос, задающий его даже не догадывался, что это самая подходящая форма существования для девушки. Спасать чужие жизни, чтобы быть уверенным, что делаешь что-то полезное. Быть вечно занятым, чтобы не было времени на навязчивые мысли, которые все равно найдут девушку поздним вечером в ее квартире. Быть профессионалом своего дела, чтобы тешить самолюбие мыслями о собственной незаменимости.       Стоя у операционного стола, Ворон наблюдает, как Лена справляется с задачей. Надо сказать, теперь она действительно старается, и Эмме даже начинает казаться, что у той может что-то получится. — Эмма, тебе звонят, — оповещает операционная сестра. — Кто? — На автомате спрашивает врач, не сводя взгляда с рук Лапиной. — Написано «Крошка».       Эмма все еще не смотрит на коллегу, которая с ней сейчас ведет диалог. Более того, лицо врача сейчас до того сосредоточенно, что кажется, словно она не думает ни о чем кроме пациента на столе. Лена действовала строго наоборот. Как только она услышала, как Эмма записала звонящего, в ее голове что-то щелкнуло. Оставаться сконцентрированной стало труднее. Вряд ли Ворон записала какого-то мужчину таким словом. Подругу? Что-то непохоже, но ведь Лиза сказала, что той нравятся мужчины. Могла ли она ошибиться?       Ординатору очень хочется повернуться и посмотреть на врача, увидеть в глазах той реакцию на звонящего, но знает, что делать это нельзя. Приходиться подавить любопытство. — Прими вызов, пожалуйста, — говорит Эмма спустя несколько секунд. — Что? — Удивленно переспрашивает медсестра. — Подними трубку.