Практика

***

      Солнечные лучи неприятно щекотали веки, заставляя открыться. Лиза морщилась, прятала лицо в подушку, а потом вновь боролась со светом, когда кончался запас кислорода. Хотелось спать. Безумно. Никакой силы воли не хватило бы, чтобы добровольно сейчас подняться с кровати. Лиза чувствует, как ее волосы кто-то наматывает на кулак, но даже это давление было не способно заставить девушку подняться с кровати. Рука осторожно тянула волосы вниз, заставляя Лизу морщиться и запрокидывать голову. — Если ты сейчас же не встанешь… — шепчет прямо в ухо Ворон. — Эмма, ну что ты делаешь, — недовольно пищит девушка, а затем вырывается из захвата. Тут же ныряет под одеяло, не желая вновь быть пойманной. — Лиза, я сколько раз тебе вчера сказала лечь спать? — Мне надо было готовиться, — глухо бурчит девушка. Она чувствует, как все тяжелее становится дышать. Понимает, что нужно вылезать, однако Лиза медлит. Она прекрасно знает, что Ворон тут же применит к ней силу. — Готовиться днем надо было, — повышает голос Эмма, а затем одним резким движением руки откидывает одеяло на пол.       Вообще-то планировала Лиза всегда изящно. Она не спала много, но всегда больше одногруппников. К прокрастинации девушка была абсолютно не склонна, ведь еще с малых лет мама заботливо приучила ее к труду. Сложности начались, когда девушка устроилась на работу, ухудшилась картина, как только Лиза начала постоянно проводить время с Эммой. И, наверное, второе повлияло куда больше.       Лизу ждут сутки, а спала она катастрофически мало. Видимо, это все слабовато интересовало Ворон, потому что девушка совершенно неделикатно стаскивала с кровати тело Румянцевой. Лиза, оказавшись на полу, не упускает возможность недовольно крикнуть, однако с ситуацией смиряется и направляется в ванную. По дороге видит часы и замечает, что до выхода девушкам еще целых сорок минут, добрую половину из которых можно было со спокойной совестью проспать. Да, приехала бы без макияжа, но не все ли равно?       Однако раз на макияж время осталось, девушка все-таки решила накраситься. Достала свою скромную косметичку, села за туалетный столик и принялась за дело. Вокруг нее творился хаос, но созданный совершенно не ее руками. Ворон, в отличие от Лизы, имела целый багаж средств декоративной косметики, который был разбросан по всему столу. Румянцева странно косилась на всю эту картину, осознавая, что не знает назначение большей части вещей.       Буквально через несколько минут Эмма зашла в спальню. Она остановилась у порога, наблюдая, как Лиза замазывает синяки под глазами. На лице Ворон появилась какая-то загадочная улыбка, и если бы Румянцева ее увидела, сразу поняла, что та что-то задумала.       Медленной походкой Эмма доходит до девушки. Осторожно берет ее за подбородок и поворачивает лицо к себе, как бы оценивая работу. — Румян бы тебе, — задумчиво выносит вердикт Ворон. — Не знаю, я ими не пользуюсь, — пожимает плечами девушка и вновь поворачивается к зеркалу.       Руки Эммы устраиваются на подлокотниках стула, одно решительное движение и Лиза оказывается повернутой к девушке. Эмма по-собственнически садится на чужие бедра, лицом к Румянцевой. Она выдвигает какие-то ящики и начинает в них копаться под заинтересованным взглядом Лизы. Наконец, Эмма достает помаду и наносит на свои губы. Наносит небрежно, одним движением руки, словно не собирается с ней выходить в люди. Она вновь хватает чужой подбородок и поворачивает голову Лизы вбок, затем целует девушку в области скул, отпечатывая помаду на коже. То же самое проделывает и с другой стороной. — Интересный у тебя способ нанесения румян, — подмечает младшая. — Да, мой фирменный, — улыбается Эмма, а затем вновь что-то ищет в ящиках. — У тебя нет спонжика? — Нет.       Эмма цокает: — Что-нибудь у тебя есть вообще? Ни спонжика, ни совести…       Растушевать импровизированные румяна все-таки удается. Девушки заканчивают со сборами и направляются на работу. По удивительной случайности их смены вновь совпадают.       Зато неслучайным стало место, где Эмма решила высадить Лизу. Девушка заехала в какой-то двор, который находился в сотне метрах от больницы, и попросила Румянцеву покинуть салон. Происходящее Лиза поняла далеко не сразу. Вокруг нее абсолютно незнакомая обстановка, как отсюда дойти до места работы — вопрос, что в голове у Эммы — вопрос в квадрате. Она сидела в кресле, открыв рот в немом вопросе. Ее тело словно парализовало, пока мозг терялся в догадках о происходящем. — Лиз, не тупи, а! — Раздраженно произносит Эмма, указывая на дверь. — Что это? — Заторможенно спрашивает девушка, оглядываясь. — Вдоль забора идешь, потом налево. — Какого забора? Почему здесь? Я ничего не понимаю.       Эмма делает глубокий вдох, целиком обремененный усталостью, словно общается с кем-то очень недалеким. — Не хочу, чтобы нас вместе увидели у больницы, — коротко объясняет Ворон, надеясь на понимание. Впрочем, надеясь совершенно зря.       Услышанное Лиза, конечно, не оценила. То есть, обжиматься по углам с медсестрами она не стеснялась, а с ней вдруг принципы появились? Вспыхнула студентка мгновенно, сделала глубокий вдох, готовясь атаковать, однако Эмма, заметив чужой настрой, решила девушку опередить: — Давай без драмы. — Ммм, — протягивает Лиза и кивает головой. — Опять твоя пассивная агрессия. — Помолчи, а? — Повышает голос Эмма, начиная раздражаться. — Ой, уже активная. Ладно, — пожимает плечами девушка. — Всего хорошего.       Надо сказать, что дверцу машины девушка закрывала с душой. Хлопнула так, что у Эммы затряслось сидение. По крайней мере, так показалось Лизе, когда Ворон кричала что-то вслед. Кричала громко, что было слегка глупо — сейчас в больнице любимые коллеги услышат и все-таки узнают об их секрете.       Лиза по дороге идет сердито, скрежеща зубами. Каждый ее шаг громким эхом раздается по улице. Дурацкий забор, вдоль которого идет девушка, раздражает одним своим фактом существования. Румянцева была бы не против сейчас сесть за руль какого-то самосвала и снести эти безвкусные железные палки, воткнутые в землю.       Не хочет, чтобы кто-то увидел их вместе! «Ладно» — смиряется Лиза в язвительной усмешке. Не увидит. Никто не увидит их рядом, даже сама Эмма. По крайней мере, пока не вздумает извиниться.       Вообще-то Лиза и сама не горела желанием держаться за руки с Ворон, пока рядом стоял бы какой-нибудь Маркин. Вряд ли ей хотелось, чтобы их роман обсуждала вся больница. А уж если это дойдет до руководства… В общем, само желание Эммы безобидно и осуждения не вызывает. Если не вспоминать, что раньше Ворон не смущали сплетни. Значит, дело в Лизе. А это ей очень уж не нравится!       Когда Румянцева поднялась в отделение и зашла в раздевалку, Эмма уже находилась в хирургическом костюме. Кто бы сомневался, все-таки приехала на машине. Еще в раздевалке находилась Лапина, абсолютно безмятежно переодевающаяся при Эмме. Впрочем, Ворон почти не смотрела в ее сторону. Однако один факт нахождения этих двух рядом заставлял Лизу нервничать.       Тем не менее у девушки получилось с собой совладать и устраивать сцены она не стала. Молча подошла к своему шкафчику, который она делит с какой-то медсестрой, открыла и принялась переодеваться.       В раздевалке повисла тишина. Неестественная и раздражающая. Ворон стояла неподвижно, хотя уже несколько минут как могла уйти. Она словно раздумывала над чем-то, пока Румянцева, делая вид, что никого в помещении нет, надевала рубашку.       Эмма на Лизу посмотрела с нескрываемой брезгливостью. Не постеснялась присутствия Лапиной, чтобы девушку отчитать: — Елизавета, мы очень рады, что у вас такая активная личная жизнь, — произнесла Ворон, указывая на ее шею. — Но все-таки помните, где вы находитесь.       Виновница закатывает глаза, точно зная, что эту дерзость никто не увидит. Затем поворачивается лицом к Эмме, которая, между прочим, и является ее активной личной жизнью, и видит вполне серьезное выражение лица. Ей казалось, что Ворон шутит, но та выглядела довольно чинно. Если бы не Лапина, девушка с удовольствием врачу нахамила, но вынуждена лишь стиснуть зубы. — Это я ударилась. — Об чужие губы?       Лиза делает глубокий вдох, умоляя себя не закатывать скандал. Молча глотает очередную обиду на Эмму, которая, кажется, непонятно что творит. Молчать становится тяжело, Лиза уже в открытую лопается от злости. Ворон провоцирует, а Румянцева не может повестись, потому что Лена может о чем-то догадаться. — Зайдите ко мне в кабинет, надо скрыть это безобразие, — добавляет Эмма и идет к двери, однако останавливается, замечая, что Лиза не двигается. — Бегом, Елизавета, пока эту красоту не увидел кто-то еще.       Подошва девушки словно приклеилась к полу. Упрямство тяжелым грузом легло на ее плечи, помогая силе притяжения впечатать Лизу в поверхность. Она смотрит на дверь, которая так громко была захлопнута Эммой еще секунду назад. Наверное, врач действительно ждет сейчас девушку у себя, однако Лиза помнит утреннюю обиду и не стремится уединиться с Эммой. — Ты чего не идешь? — Лезет Лапина, куда ей лезть совершенно не следует. — Да не хочу я! — Голос Лизы был грубый, полный отвращения. Вряд ли кто-то, увидев, как студентка сейчас реагирует на Эмму, мог бы подумать, что девушки сегодня спали под одним одеялом. К сожалению, раздражение было ничуть не наигранным, Лиза действительно злилась и не желала так просто мириться. — Иди, пока Вера Ивановна не увидела. Ей это не понравится.       «Сука» — рождается в голове Лизы. Аргумент слишком хорош, девушка практически тут же выходит из раздевалки и направляется к Ворон, которая уже устала ждать. По ее довольной ухмылке было заметно, что приход Лизы был ожидаемым. Ну, нисколько та не сомневалась, что Румянцева свою гордость все-таки пересилит. Наверное, Эмма знала, куда давить.       Студентка забирается на край стола, а Эмма встает рядом, чтобы замазать свои же проделки. И пока она водила тональным кремом по чужой шее, Лиза решила выразить свое недовольство: — Тебе пятнадцать? Засосы мне ставит… Когда ты только успела? — Когда пыталась будить тебя сегодня по-хорошему, — улыбается Эмма. — А было по-хорошему? — Представь себе!       Холодные пальцы похлопывающими движениями вбивали крем в кожу. Эмма то и делала, что переключала свой взгляд с шеи на глаза, а потом с глаз на шею. Ворон не нужно было быть провидицей, чтобы понять, в каком настроении находится Лиза. И не потребовался хрустальный шар, чтобы догадаться, чья эта вина. Кажется, врачу удалось найти в себе остатки совести, какие-то жалкие крупицы, которые позволили попытаться исправить ситуацию. — Обижаешься на меня? — Обижаюсь. — Не обижайся.       Лиза усмехается. И усмешка эта была такой презрительной, что Эмме стало еще хуже. Ее рука, что еще пару минут назад так усердно скрывала следы жгучей страсти, хватает чужое запястье, словно Лиза вот-вот куда-то убежит. Хотя, надо сказать, Румянцева все еще сидит на чужом столе, даже не думая покидать кабинет. — Лиз, я переживу разговоры. Ты — нет.       Ни одна живая душа на этом свете не рисковала перешептываться при Ворон. Однако все обсуждали ее личную жизнь. И Эмма это знала. Обсуждали ее еще со времен ординатуры. Ворон ведь никогда не юлила, достаточно прямо отвечала ухажерам в отделении, которые до сих пор периодически пополняются. У каждого самодовольного хирурга отвисала челюсть, как только нога Эммы переступала отделение. Сексуальная, талантливая и знает себе цену. Кому не понравится? И как же быстро они разочаровывались, узнавая, что девушка тоже предпочитает сексуальных женщин. — Прикрываешься заботой? Слабовато для тебя и совсем не правдоподобно, — отвечает девушка, театрально хмуря бровки и поджимая губы. Лиза спрыгивает со стола и готовится уходить, однако Эмма выставляет левую ногу вперед, преграждая дорогу. Вообще-то, преграждает несильно, можно было препятствие легко перешагнуть и уйти прочь. Однако барьер на Лизу действует больше психологически, и с места она не двигается. — Хочешь со мной поспорить? — С тобой? Боже упаси, — студентка поднимает руки в знак капитуляции. — Хватит паясничать, — цокает Эмма, расстраиваясь, что конструктивного диалога у них сегодня все-таки не получится. Впрочем, их обеих звала работа, поэтому времени на выяснение отношений не осталось.       Нехотя Ворон убирает левую ногу, освобождая Лизе проход. Студентка тут же уходит прочь, пока Эмма с каким-то сожалением смотрит девушке вслед.       Стоило Ворон самой выйти в коридор, как ей тут же нашли работу. Правда, совершенно неприятную.       Это то, с чем девушка так и не смогла свыкнуться за все годы работы. Ее личная трагедия. Горькая участь каждого, кто работает в экстренной медицине. В профессию Эмма пошла по разным причинам. Отчасти потому что чувствует себя комфортно в состоянии стресса, отчасти из-за возможности подпитывать свой нарциссизм. Конечно, главной причиной стало желание помогать людям, но иногда…       Помочь нельзя.       Скорая ведь всегда довозит умирающих до больницы, хотя фельдшеры прекрасно знают, что это бесполезно, но есть регламент. Четкий и жестокий — оказывать реанимационные действия до последнего. И вот ты качаешь пациента, даже если руки уже тебя не слушаются, даже если напряжена каждая мышца твоего тела от усталости, даже если воздуха хватит всего на половину вдоха, заранее зная, что пациент умрет.       И умирает ведь.       Они все умирают, все до единого рассыпаются, как домино. Можно смириться с тем, что ты проиграл, но как жить, если тебе даже не дали шанса попробовать?       Сегодняшний пациент, с которого началась смена Ворон был точно таким же. С первых секунд, взгляда и его жеста девушка поняла, что шанса нет. Даже если поверить в чудеса, даже если закрыть глаза и искренне кого-то попросить, шанса все равно не было. Поражало, что больной, словно не понимая, в каком состоянии находится, просил медицинский персонал только об одном — проследить за его часами. Все, что его беспокоило — в этой ужасной суматохе кто-то стянет с его руки эти дурацкие часы с бриллиантовыми вставками в корпусе. И черта с два, но люди меркантильны по своей природе. Их не волнует ничего, потому что они твердо убеждены, что жить будут еще долго, а в сырой земле и вовсе не окажутся. Да вот только смерть не щадит никого, а таблетки бессмертия все еще не существует.       И он умер. Как умирали все до него, и будут умирать после. И Эмма чувствует, как ей становится плохо, как морит вечное нахождение на пороге смерти, как осточертело смотреть в ее гадкие, хитрые глаза.       Ее ноги сами выводят ее из смотровой и ведут по знакомому маршруту. Эмма доходит до хорошо известного ей кабинета, заносит безвольную руку, сжатую в кулак, и коротко стучит. Да так слабо, что, скорее всего, остается неуслышанной.       Эмма дергает за ручку и отпирает дверь. Останавливается на пороге и смотрит на женщину своим безжизненным взглядом. Вера Ивановна тут же замечает подавленный вид и приглашает девушку внутрь. Ворон закрывает дверь на ключ, проходит вглубь, берет стул и ставит его прям у кресла заведующей. Практически падает на деревянную поверхность и кладет свою голову на чужое плечо. — Эмма, я думала, ты уже это переросла, давно не приходила, — мягко говорит женщина, сразу понимая, в чем дело. Она глубоко вздыхает и кладет свою руку на бледное запястье врача. — Как видите, еще не стала бесчувственной мразью. — Эмма! — Извините.       С Верой Ивановной всегда было спокойно. Иногда девушке казалось, что она приходила к ней, как к маме, чтобы получить поддержку и заботу, в которых Замятина никогда не отказывала. Возможно, так оно и было. Надо сказать, сама заведующая тоже относилась к девушке по-особенному. Ее слабо волновало, почему кто-то из подчиненных пришел на работу не в духе, но она часами готова пытать Эмму, если та хотя бы тяжело вздохнет. — Может, тебе валерианки налить? — Спрашивает женщина, открывая ящик. Видимо, в поисках успокоительного. — Мне нельзя, — случайно вылетает из уст Эммы. — Почему?       Вера Ивановна серьезно смотрит на девушку, пока та неловко улыбается. Эмма тут же ругает себя за несдержанность, могла ведь просто сказать, что не хочет. — Эмма, только не говори, что ты на таблетках сидишь.       Ворон тяжело вздыхает и отворачивается. Не говорить, значит не говорить. — На меня посмотри, — просит Вера Ивановна, заставляя девушку повернуться. Эмма так ничего и не скажет, но глаза ее сдадут с потрохами. — Ты чем думаешь? — Ну все, — хмурится Эмма, выпрямляясь. Ей совсем не хочется слушать обвинительные речи в свой адрес. Сама знает, что поступает плохо.       В дверь начинают стучать, и Эмма решает, что это прекрасный способ убежать от нехорошего разговора. Она буквально подрывается с места и идет к двери. Поворачивает ключ в замке и не успевает схватиться за ручку, как вдруг дверь резко открывается и перед Эммой появляется, наверное, самая желанная гостья из возможных. — Дашка? — Изумленно спрашивает девушка, не веря своим глазам, пока рыжая подруга довольно улыбается. Сюрприз удался. — Здравствуйте, Вера Ивановна, — здоровается гостья. — А чего это вы тут закрылись? — А мы секретничаем, — отшучивается Эмма.       Вера Ивановна только и успевает тяжело вздохнуть от очередного выпада подчиненной. Стационарный телефон тут же начинает звонить, и женщина жестом руки выгоняет девушек из кабинета. Впрочем, подруги не сопротивлялись. Довольные выбежали из кабинета, готовясь обсудить накопившееся. — Эмма, пойдешь ассистировать? — Спрашивает непонятно откуда взявшийся Миша. — Через сколько? — Пятнадцать минут. — По рукам, — задорно отвечает Ворон, совсем забыв, что еще несколько минут назад она находилась в состоянии крайнего расстройства.       Сплетясь руками, девушки направились в курилку, пусть ни одна из них не курит. Нельзя было терять и минуты внезапного появившегося свободного времени.       Ворон садится на корточки, облокачиваясь о холодную бетонную стену. Даша морщится, но следует примеру подруги. Создается впечатление, что они подростки, что в них еще жив юношеский пыл. Сейчас пройдут мимо особы из гинекологии, которые даже на кесарево сечение ходят на шпильках, и не поверят своим глазам. Наверное, им покажется, что подобные выходки заслуживают презрения. Врачи сидят, как мальчишки у забора, а им все равно. — Ну, что расскажешь? — Начинает Ворон, боясь, как бы ей самой не пришлось рассказывать что-то о себе. — Да что мне рассказывать, — пожимает плечами Даша, чувствуя, что поза неудобная. — Няню вот наняла. Сдалась. Да и плевать, что неидеальная мать. — Глупости не говори, — недовольно произносит Ворон, прикрывая глаза. — Мы не в каменном веке живем, и мама ты прекрасная. — А это ты с чего взяла? Я тебя не воспитывала.       Эмма усмехается: — Ну, а чего? Они у тебя накормлены, напоены, в петлю не лезут. Считаю, ты справляешься на отлично. — Дурочка, ты Эмма… Сама-то как? Что с Лизой у вас?       На лице теряется прежняя усмешка. Ворон жалеет, что позволила диалогу выйти в это русло. Стоило бы Дашу заболтать, тем более, это не так уж и сложно. — Пока никак… Ночует у меня часто, ссоримся еще чаще. Не знаю, Даш, я ничего. Привязанность к ней есть, любви…любви никакой нет. Наиграемся и разойдемся.       Ситуацию Даша комментирует тяжелым вздохом. Больше всего ей хочется, чтобы у Эммы на личном наконец-то все встало на место. Однако совершенно маловероятно, что это выйдет с Лизой. Хоть, шанс и был…       В курилку практически вбегает обеспокоенная медсестра. Она учащенно дышит и оглядывается, пока взгляд не останавливается на Эмме. Ворон про себя ругается: опять от нее что-то надо. — Эмм, выйди, а? Там сестра в обморок упала, подойти некому.       Врач медленно и тяжело поднимается на ноги, сопровождая все это недовольными вздохами. Ей совершенно неясно, почему из-за какой-то медсестры она вынуждена прервать разговор с любимой подругой. — Говорила Насте сто раз не заниматься сыроедением, нет! Зачем меня слушать? — Да это не Настя упала! — Перебивает врача девушка. — Лиза.       Лицо Ворон меняется в ту же секунду. Наверное, даже быстрее. Кислая физиономия мгновенно стирается, вместо нее у Эммы заметное смятение. Она молча, быстрым шагом испаряется из помещения, словно здесь ее вообще не было. Даша смотрит на это и поднимает в изумлении брови. «Любви, говоришь, нет?» — Про себя спрашивает девушка, вставая на ноги и отправляясь следом за подругой.       Эмма идет уверенно, и чем ближе она подходит к назначенному месту, тем размереннее и спокойнее становится ее шаг. Еще издалека удалось обнаружить, что Лиза в сознании. Да, кровь отлила от лица, белая как покойница, но живая же! Даже синие губы нет-нет да шевелятся.       Как только Лиза увидела приближающуюся Ворон, тут же скривилась. Она прекрасно знала, что будет выслушивать лекции о своем недостаточном сне. Между прочим, именно Эмма сегодня нарушила ее сон. — Живая? — Живая, — бурчит студентка.       Эмма хватает девушку за локоть и ставит на ноги. Смотрит на ее посеревшее лицо и громко цокает. — Иди к Вере Ивановне. — Зачем? — Недоуменно уточняет девушка. — Иди! Мне мыться уже пора, — отрезает врач и тут же направляется в операционную, оставляя девушку в одиночестве.       Румянцева пожимает плечами. Ладно, к Вере Ивановне, так к Вере Ивановне.       Заведующей стоило только увидеть растерянную на пороге девушку, как она сразу все поняла. Поднялась со своего кресла и медленно подошла к Лизе, чтобы обеспокоенным голосом спросить: — Что с тобой? — Сознание потеряла. Да нормально все! — Отмахивается Румянцева, жалея, что пришла. — Эмма… Викторовна к вам прислала зачем-то. — Что значит зачем-то? — Недовольно спрашивает женщина, отходя к столику, находившемуся у окна. — Все правильно она сделала. Садись, сейчас тебе чай сладкий налью. — Не нужно, я уже нормально себя чувствую, — неуверенно бормочет девушка, не зная, куда себя деть от неловкости. Дурацкая Эмма! Это же надо так было ее подставить? — Белее бумаги, а говорит, что нормально себя чувствует… Садись уже! Чего в проходе мнешься?       Вся эта обстановка казалось Лизе какой-то домашней. Она наблюдала, как женщина по-хозяйски заваривала чай в красивые фарфоровые чашки, которые были настолько белоснежными, что казались новыми.       Смирившись с участью, Румянцева, закрыв за собой дверь, доплелась до большого стола, где отодвинула ближайший к женщине стул и села на него. Тот самый стул, на котором еще сегодня сидела Ворон, но об этом Лизе ничего неизвестно. — Все падаете и падаете. Когда же уже нормально спать и есть начнете, — то ли себе, то ли Лизе говорит женщина, наливая кипяток в чашки. — Мне нужно было готовиться к паре. — К паре ей нужно было готовиться… Чего ради? Чтобы потом вместо тебя было тире между двумя датами?       Лиза чувствовала себя неловко. Ей казалось совершенно неуместным сидеть с заведующей в ее кабинете и пить чай, пить который нет совершенно никакого аппетита. Румянцева лениво двигает ложкой, размешивая уже давным-давно растворившийся сахар, затем откладывает прибор на салфетку и отпивает чай. Горячий, тут же раздирающий горло температурой и язык своей сладостью заставляет девушку поморщиться. Радует, что это не увидела женщина, которая продолжала ворчать на молодую девушку. Все это заставляло Лизу чувствовать стыд. Вот же Эмма! Зачем она ее сюда отправила? Было достаточно посидеть пару минут на диванчике.       Однако через какое-то время назойливая неловкость наконец-то покинула кабинет. Вера Ивановна остыла и сменила тон на благостный, а Лизе удалось расслабиться. Она уже собиралась поблагодарить женщину, встать и пойти работать, однако вопрос Веры Ивановны ее остановил. — Как работается тебе? Ничего не беспокоит? — Все хорошо, — тут же отвечает Лиза, не успевая подумать. Вообще-то все правда было хорошо. Ее никто не обижал и не трогал. Да, включенной в коллектив она себя не чувствовала, но и какой-то необходимости для себя в этом Лиза не видела. — С Эммой Викторовной как?       Вопрос заставляет напрячься. Лиза чувствует, как чужое имя взволновало ее с новой силой. Румянцева так давно не произносила вслух отчество Эммы, что даже забыла, что у той оно есть. — Нормально, — неуверенно отвечает девушка, словно пытается скрыть ложь. Наверное, Лиза не врала. В отделении у них действительно было все нормально. Дома, да, некоторые сложности, но ведь Вера Ивановна об этом ничего не знает. — Почему вы спрашиваете? — Случайно вырывается у девушки. — Помню, у вас были проблемы когда-то… Надеюсь, сейчас действительно все хорошо. Ты дели все на десять, Лиза. Эмма, она… Сейчас немного на нервах.       «Как и всегда» — не договаривает женщина. — Ну, мы все на нервах. Вам так не кажется? — В той или иной степени да… — Только и говорит женщина.       Пауза затягивается, и Лиза вновь чувствует себя неуютно. Чай больше не лезет, руки становятся лишними, и девушка мучается от вопроса, куда бы их деть. Ее мозг просит как-то разбавить тишину, и она не придумывает ничего лучше, чем продолжить обсуждать Эмму. — Я видела, как она сегодня к вам заходила…какая-то убитая была. — Да, я о том и говорю, — кивает Замятина. — Нервничает. — Странно, — хмыкает Лиза. — Мне казалось, она черствая и к чужим страданиям равнодушна. — Эмма? Перестань… Помню, в ординатуре еще у нас училась, я постоянно ее в себя приводила в подсобках… Ты думаешь, почему она всегда тебя так быстро находила, когда ты проходила у нас практику? Эмма знала, где искать.       Девушка на мгновение замирает. Ей сложно поверить, что Эмма когда-то проживала то же самое, что и она сейчас. Однако беспокоило сейчас совершенно не это. — Откуда вы знаете…про меня? — Я знаю обо всем, что происходит у меня в отделении.       Оставшаяся часть смены проходит в штатном режиме. Конечно, Лизу клонило в сон, но обмороков больше не было. Ночью ей даже удалось подремать.       С Эммой домой они поехали также отдельно, только Лиза больше не возмущалась. Не потому что смирилась с положением вещей, все-таки внутри нее все еще сидела обида, из-за которой с Эммой не хотелось сближаться. Студентка даже думала ехать к себе домой. Все-таки вся ее семья уехала на выходные загород, квартира свободна, никто не станет капать на мозг. И все же Лиза садится в автобус, который везет до адреса Ворон.       Стоило только зайти в салон, как в глаза бросилась странная картина. Еще стоя на остановке, Лиза заметила девушку, сидящую внутри. Кажется, она была чуть старше Румянцевой, а может, и вовсе ее ровесницей. Она сидела в крайне неестественной позе: и голова, и тело наклонены вбок, глаза полузакрыты. Можно было бы подумать, что спит, но люди так не засыпают.       В сердце закралась тревога. Странность заметила не только Лиза, все остальные пассажиры с недоверием косились на девушку, но никто не решался что-то сделать. Румянцева чувствовала, что должна помочь, что должна что-то предпринять, но что-то не давало ей этого сделать. Какой-то груз мешал встать и подойти. — Ох, бля, — проговорил какой-то парень, проходя мимо девушки.       Лиза кусает губы. Неужели, если ей тоже когда-то станет плохо, окружающие просто пройдут со словами: «Ох, бля»?       Среди пассажиров были люди куда опытнее, старше. И пенсионеры, и зрелые граждане, и мужчины, и женщины. И никто, абсолютно никто из них не считал должным что-то сделать. Пострадавшая выглядела неплохо, но нельзя сказать, что идеально. Возможно, ее можно было посчитать за наркоманку. Но даже если она наркоманка, неужели это означает, что ее не нужно спасать?       Лиза смотрела на бездействие остальных и сама продолжала бездействовать. Совесть не давала покоя, но девушку словно парализовало. — Да, Иришка, уже еду, — спокойным голосом говорит женщина, сидящая рядом с Лизой. — Ага, счастливо…       Женщина кладет трубку, оборачивается, смотрит на бессознательное тело и коротко говорит: — Так…       Она встает, подходит к девушке и пытается ее разбудить, но та ни на что не реагирует. Женщина направилась к водителю автобуса, а Лиза вышла на улице, потому что приехала на нужный адрес.       Румянцева наконец успокоилась, что кто-то не остался равнодушным, но как же ей было плохо, что этим человеком не стала она. Лиза не смогла найти в себе силы помочь, но ведь она будущий врач. Какой из нее тогда врач? Как она сможет кому-то помочь?       Чувствуя, как колотится сердце, какой сильный моральный упадок ее охватил, Лиза достает пачку сигарет и закуривает. Добирается до дома Эммы медленным шагом, потому что курить куда удобнее, стоя на месте. Уже у подъезда выбрасывает бычок в мусорку, а затем заходит внутрь, чувствуя, как стало легче.       Но не намного.       Эмма, открывшая дверь, была уже в домашней одежде. Она успела добраться до дома и переодеться, пока Лиза ехала в шумном автобусе. — Опять курила? — Грозно спрашивает Эмма, когда Лиза только успела войти, принеся с собой мерзкий шлейф никотиновой палочки. — Ага, — равнодушно отвечает девушка. Возможно, при других обстоятельствах Лизе бы стало стыдно. Ей часто было стыдно, когда Эмма отчитывала ее за курение. Ни у одного другого человека не получалось привести ее к совести, только Ворон действительно с профессиональной точностью. — Что случилось?       Лиза поднимает поникшие глаза на Эмму и забывает об утренних обидах. Все, чего хочется — избавиться от гнетущей тревоги, поэтому студентка рассказывает всю историю от начала и до конца. Она надеется, что Эмма как-то ее поддержит, найдет какие-то слова, которые помогут унять беспокойство. И она не ошибается. — Хорошо, что была эта женщина. А если бы ее не было? Я бы просто прошла мимо? — С надрывом говорит Лиза, все еще стоя в коридоре в осенних сапогах. — Какой вообще из меня может быть врач, если я просто прохожу мимо? — Крошка, — вздыхает девушка. — Эта ситуация была не для тебя. Она была для этой женщины, чтобы она не прошла мимо. А для тебя эта ситуация была, чтобы ты посмотрела и сделала выводы.       Услышанное Лизу успокаивает. Хотя, она все еще остается под впечатлением. Румянцева нервно избавляется от уличной одежды, с какой-то агрессией моет руки и проходит на кухню, где Эмма пила кофе. — Спать идем? — Кофе допью и пойдем.       Лиза стоит позади Ворон, не решаясь пройти вглубь кухни. Она облокотилась о порог и наблюдает, как Эмма отпивает горький напиток, смотря куда-то вперед. — Если я тебе скажу, что не боюсь разговоров, ты все равно не станешь со мной ездить до больницы? — Спрашивает Лиза еще с утра интересующий ее вопрос. — Если для тебя это принципиальный вопрос, могу заказывать тебе такси.       Это был с самого начала странный разговор. Возможно, потому что они не держали зрительного контакта. Лиза разговаривала с чужим затылком, а Эмма с окном. В воздухе витало напряжение, они обе говорили с раздражением в голосе, словно еще чуть-чуть и сорвутся на крик. — Я просто понять не могу, — произносит младшая, делая лишь один шаг вперед. На большее смелости не хватило. — Как трахаешься с каждой встречной, так скрывать нечего… — Лиза, прекрати, — строго говорит Эмма, напрягаясь. Ее интонация была предупреждающей, но на Румянцеву не подействовала. — А чего? Где-то неправду говорю? Разве не ебалась со всеми подряд?       Эмма тяжело вздыхает, поворачивает стул и встает. Медленной походкой подходит к девушке. Каждый шаг — тревожный сигнал. Смотрит на Лизу, и та быстро понимает, что Ворон сейчас далеко не в благостном настроении. Сдвинутые гневом брови и пылающие глаза кричат, что надвигается буря. — Это плохо кончится, Лиза. Прекрати. — Что прекратить? — Шлюху из меня делать.       Между ними было небольшое расстояние. Такое, которое давило сильнее, чем острые реплики. Еще чуть-чуть и начнут метаться молнии. У Лизы есть последний шанс, чтобы все прекратить. Если не извиниться, то хотя бы промолчать. Но Лизе кажется, что она слишком долго молчала. — С таким поведением…не шлюха разве?       Это произошло в то же мгновение. Через секунду, как Лиза произнесла последнее слово рокового предложения. Пощечину Эмма отвесила звонкую, но не увесистую. Такую, чтобы заставить привести в чувства, но не нанести вреда. Хотя, едва ли скажешь, что это было не больно. Правда, от шока Лиза боли не почувствовала. Схватилась за горящее место только спустя пару секунд, когда наконец поняла, что произошло. В ее глазах появились слезы, в глазах Эммы не промелькнуло даже сочувствие, словно она не сомневалась в правильности своих действий. — Да пошла ты! — Истерично кричит Лиза, тут же уходя из кухни.       Студентка выбегает в коридор. Эмма идет вслед за ней, но уже куда медленнее и спокойней. — И куда ты пойдешь? — С издевкой спрашивает Эмма, наблюдая, как Лиза суетливо одевается. — Да куда угодно, лишь бы от тебя подальше!       Сначала Эмма хотела развернуться и уйти. Ну, поспать после суток, например. Быстро поняла, что уснуть после такого не получится. Ворон осторожно потянулась к двери и вынула ключи из замочной скважины. Это не укрылось от Лизы, и девушка быстро поняла, что уйти ей не дадут. — Собираешься запереть меня здесь, чтобы еще добавить? — Не хочу, чтобы ты глупостей наделала в таком состоянии, — все с тем же холодным спокойствием отвечает старшая. — Забота сенсуалиста? Мило… Может, до такого состояния доводить меня не нужно было? — Кричит Лиза, не пугаясь, что будет услышана соседями. — Я могу тебе задать этот же вопрос.       Эмма уходит. Уходит вместе с ключами. Раздраженная Лиза, понимая, что покинуть квартиру не удастся, со злостью бросает сапог и сползает на пол. Она достает из кармана телефон, включает фронтальную камеру и смотрит на щеку. Та выглядит вполне нормально, словно никакой пощечины и не было. Кажется, что это задевает сильнее удара.       Очень некстати начинает клонить в сон. Буквально за одну секунду голова потяжелела, коридор поплыл, а звуки отдалились. Лиза находит в себе силы встать, добрести до дивана в гостиной и громко на него рухнуть. Спать с Эммой? Исключено!       Диван неудобный. Во-первых, он был куда меньших размеров, чем кровать в спальне. Лизе пришлось лежать в скрюченном состоянии. Во-вторых, не было ни матраса, ни подушки, ни одеяла. Конечно, после суток девушка была готова уснуть даже на полу, но все-таки…       Спать хотелось, но уснуть не получалось. Щека уже давно не горела, перестала буквально через пару секунд после пощечины, но Лизе все равно казалось, что она чувствует след. Только не на щеке, а где-то гораздо глубже.       Девушка не заметила, как потекли слезы, а еще как Эмма зашла в гостиную. Лиза не стала устраивать концерты, размахивать руками и прогонять девушку. Она просто лежала и смотрела в потолок, пока слезы бесшумно стекали по ее вискам.       Ворон подходила к дивану медленно, словно кто-то заставил ее это сделать. Так как диван был узким и все его место заняла Лиза, Эмма села на пол. Она осторожно, словно боясь, что ее действие может быть осуждено, коснулась горячего лба девушки. Эмма молчала. На ее лице больше не было злости и холода, только искренняя жалость. К себе, Лизе и ко всей этой дурацкой ситуации, которая тянется слишком долго.       У Эммы так и не хватило смелости начать разговор, может, она и не была такой смелой, какой казалась все это время. Ворон упрекала Лизу в недостатке силы, быть может, все это время Эмма смеялась над тем, что болит у нее самой? — Я все переживала, что буду бороться за твое внимание среди этих… — начала Лиза, всхлипывая. — Оказалось, что я даже не дотягиваю до их уровня.       Лиза горько усмехнулась. Конечно, она не знала, что Эмма никого не приглашала к себе домой, кроме нее. Что отказ от демонстрации их взаимоотношений — забота, к которой врач была раньше не склонна. Она не знала, что внутри Ворон гораздо больше, чем та способна озвучить. Молчание Эммы било куда сильнее, чем ее поступки. Девушка могла бы объясниться, вселив надежду в Лизу, но она все еще молчит. — Зачем ты меня мучаешь? — Шепчет Румянцева, смотря в глаза Эммы.       Колени, на которых сидела Ворон, начинали затекать. Под ними не было ковра, лишь жесткий паркет, который причинял ощутимый дискомфорт. Впрочем, тот, который Эмма не чувствовала. Сейчас ее анализаторы сосредоточены на других ощущениях. — Прости, — только и вырывается из уст старшей. Конечно, в этом слове было куда больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд. Смысл был везде: в жестах, взглядах, вздохах. Даже подрагивающие руки о чем-то говорили. О чем-то очень важном, о чем стоило говорить словами.       Страхи сторожат их повсюду. За завтрашний день, за собственные чувства, за друг друга. Больше всего хочется от них убежать, но они обе все еще не двигаются с места.       Эмма берет в свои руки холодную руку Лизы. Подносит к губам и оставляет поцелуй. То ли желая согреть, то ли пытаясь проявить нежность. — Я хочу быть с тобой сегодня, зная, что у нас есть завтра, — шепчет девушка, боясь сказать эти смелые мысли громче. — Я понимаю, — тяжело вздыхая, отвечает Эмма. — А ты?       Ворон кусает губы. Сейчас самое время сказать важные слова. Сейчас есть возможность что-то исправить. И Эмма прекрасно понимает, но почему-то возможностью не пользуется, выбирая молчать. Лиза терпеливо ждет какое-то время, надеясь на лучшее, но потом вновь усмехается, поражаясь, как могла поверить в это самое лучшее. Счастливый финал с Эммой заранее звучит неправдоподобно. — Понятно, — выносит вердикт Лиза, когда ждать больше было нельзя. Девушка вырывает руку из чужих и отворачивается от Эммы. Утыкается в спинку дивана и надеется, что Ворон покинет комнату как можно скорее, однако та, как назло, не спешит этого сделать. — Лиз? — Вдруг подает голос старшая. — М? — Мычит Лиза, даже не оборачиваясь.       Эмма смотрит на чужую спину, словно это поможет ей набраться смелости, а затем продолжает: — Я…люблю тебя.       Лиза поворачивается обратно. Услышанное до того ее шокировало, что поверить она в это не смогла. Легче было думать, что она успела уснуть, а это начало сладкого, но совершенно неправдоподобного сна. — Мне послышалось? — Спрашивает Лиза. — Нет, — серьезно отвечает девушка. Эмма не чувствует, как от признания полегчало. Ворон даже не может понять: сказала это искренне или потому что жалость к Румянцевой оказалась сильнее жалости к себе.       Зато на лице Лизы наконец-то появилась улыбка.