Практика

***

      Вообще-то клубничный йогурт Эмме никогда не нравился, сложно сказать, что именно вчера побудило девушку взять его с полки в магазине. Хотя сейчас, когда сутки почти на исходе, это кажется неплохим завтраком. Всяко лучше, чем ничего.       Ворон развалилась на диване, черпая ложкой йогурт и совершенно не реагируя, когда дверь ординаторской распахивается. — О, Эммочка, приятного аппетита!       Ворон не отвечает. Конечно, хочет скривиться. Скрипнуть зубами, скорчить недовольную гримасу, громко цокнуть. В очередной раз не полениться и заметить, что никакая она ему не Эммочка, однако смена была такой тяжелой, что сейчас хочется просто есть этот несчастный йогурт в тишине. — Мне как раз нужна твоя помощь!       Врач все-таки находит в себе силы и закатывает глаза. Конечно, нужна ее помощь. Всем постоянно от нее что-то нужно.       Илья садится возле Эммы. В нос девушки тут же ударяет крепкий мужской парфюм. Что-то, напоминающее сухую древесину, прогретую солнцем. Камфорные оттенки вызывали у девушки приступы тошноты, а не предполагаемую бодрость. Хотелось отсесть, однако мужчина уже протягивал девушке рентгеновские снимки, которые Эмма, хоть и не собиралась, но все-таки в руки взяла. — Парню семнадцать лет, и тут, как видишь, ничего хорошего…       Эмма щурится, рассматривая чужой кишечник. Сосредоточенное лицо врача казалось не менее сексуальным, чем ее обычное. Илья, не стесняясь, нагло пялился на девушку, пока та изучала снимок его пациента. Ворон была слишком сильно погружена в раздумья, чтобы сделать замечание коллеге. — А ты что ставишь? — Наконец спрашивает Эмма. — Гиршпрунга.       Глаза Ворон стремительно расширяются. Честно говоря, даже не верит своим ушам. Ее коллега, казалось бы, опытный врач, а говорит такую ерунду. — Илья, это врожденная болезнь, а ему, — Эмма трясет снимком перед лицом мужчины. — Семнадцать! Ты как это себе представляешь? — Мало ли что! Клиническая картина один в один.       Девушка хватается за переносицу и умоляет себя сохранять спокойствие. — Узи лимфоузлов сделайте.       Совершенно небрежно Ворон передает снимки обратно коллеге. Она вновь принимается за йогурт, который практически закончился. Илья чешет затылок, бурчит что-то невнятное и уходит. Видимо, изобретать новую болезнь.       Когда врач встает, левое колено неприятно хрустит. В этом неприятного куда больше, чем во вкусе йогурта, пустой стаканчик от которого Ворон прямо сейчас отправляет в мусорное ведро. Врач прикрывает глаза, наслаждаясь долгожданной тишиной. Она жутко устала, но рада, когда сутки заканчиваются так — вовремя и в тишине.       Тишина была недолгой, кто-то резко открывает дверь и заходит внутрь. Ворон глаза не открывает, предпочитая и дальше держать в секрете личность того, кто на этот раз нарушил ее покой. — Эмма Викторовна… Эмма Викторовна?       Ворон морщится, слыша чей-то голос, который раздражает то ли своим задором, то ли просто существованием. — Ну что? — Недовольно отвечает врач. — Вы в карте больного опечатались. Написали в диагнозе: мужской пол.       Эмма усмехается: — И почему ты решила, что я опечаталась?       Врач открывает глаза и смотрит на девушку перед собой. Лапина… Совсем не ясно, чего в ней больше: пустых амбиций или раздражающей бестолковости. Наверное, Лена видит себя хорошим врачом, рассказывает родственникам гиперболизированные истории и не забывает собой гордиться. Только вот корона на ее голове из картона, а на вопрос, почему пупочное кольцо обходят слева, она Эмме так и не смогла ответить.       С другой стороны, Эмме сложно понравиться. Первое, да и второе время ей не нравится никто. Ворон требовательна до мозга костей, чем часто раздражает окружающих, однако нужно отдать должное — она соответствует. — Я…Я просто… — Ну, исправь, — цокает Ворон, облокачиваясь о стол. — После суток и не такое написать можно. — Да, конечно, — проговаривает Лена, но не уходит. Мозг девушки зацепился за услышанную шутку, которая на секунду…разве что на секунду… — Неправа была Лиза. — Что? — Удивленно спрашивает Ворон, не понимая, что имеет в виду Лапина. При чем здесь Лиза? Неожиданно произнесенное имя даже слегка напугало Эмму, заставив напрячься. Теперь она смотрела на Лену внимательно. — Ой, это вырвалось, извините, — виновато поджимая губы, признается девушка, а затем разворачивается, чтобы уйти. Она уже успела усвоить за проведенное время с Эммой, что той лучше не подкидывать поводов для раздражения. Рука ординаторки уже тянется к ручки двери, как вдруг… — Стоять, — безапелляционно произносит врач. Она засовывает руки в карманы брюк и медленно подходит к Лене, желая избавиться от интриг. — В чем Лиза была неправа?       Лена, пусть уже давно не школьница, чувствовала себя сейчас именно ею. Словно злая мама пришла с родительского собрания, а теперь требует выяснений всех подробностей. Лапина уже успела тысячу раз отругать себя за длинный язык, но, к сожалению, уже поздно. Придется признаваться Эмме в том, в чем совсем не хотелось. — Я предположила просто…что вам нравятся девушки, а Лиза сказала мне, что это не так. Но сейчас вы так пошутили, что я… В общем, это совсем не мое дело, извините.       Лапина робкой не была. Наоборот, местами наглела абсолютно без стеснений. Однако с Эммой не выходило. Впрочем, в этом Лена была не одинока. — Лучше бы ты анатомию вспоминала, чем за моей личной жизнью следила… — Вздыхает Эмма, а затем делает шаг назад. В услышанном не оказалось ничего из того страшного, что девушка успела себе придумать. Хотя, что-то все-таки удивило. Почему это Лиза врет о ее предпочтениях? — Да, извините, — кивает Лена и выходит из ординаторской.       Неприятные диалоги наконец-то для девушки заканчиваются, а вместе с ними и смена. Ворон спешит домой, чтобы успеть поспать, ведь сегодня вечером они с Лизой поедут отмечать ее день рождения, чем должны были заняться двадцатого ноября. Что поделать — Румянцева тогда решила, что есть дела поважнее. Впрочем, Эмма никак этим не оскорбилась, как не любила свой праздник, так и не любит. Будь ее воля, и сегодня бы не отмечала, но Лиза сказала, что это даже не обсуждается. Ее деловитость и набирающая обороты решительность Эмму умиляли.       Изобретать велосипед Румянцева не стала. Еще в день рождения любимой забронировала столик в том самом баре. Во-первых, это место уже стало для них каким-то особенным. Во-вторых, нигде больше не будут терпеть придирчивые комментарии Эммы.       Врач захлопывает шкафчик и замечает царапину, которой раньше точно не было. Ворон проводит указательным пальцем по всей ее длине, а затем тяжело вздыхает, словно этот дефект действительно ее беспокоит.       Стоило выйти в коридор, чтобы покинуть отделение, как на глаза вновь попалась противная социальная пиявка. — Эмма, ты была права! — Восклицает Илья, тряся бумагами. — Я всегда права… В чем?       Эмма вела диалог отстраненно. Она отвечала ему, даже не думая сбавить шаг, так что Илье пришлось ее догонять. — У того парня лимфома! — Ну надо же… Охренеть, — даже не пытаясь изобразить удивление, мрачно произнесла девушка, наконец отрываясь от навязчивой компании.       Помимо мужчин, Ворон ужасно не любила тупых мужчин. Тупых, навязчивых, скользких… Как еще можно охарактеризовать Илью? С каждым днем с ним все сложнее становится работать, и Эмма уже не знает, как справляться. Она же не может зайти к Вере Ивановне, топнуть ногой и приказать его уволить. Не может же?       Проклинала Маркина, впрочем, сейчас не только Эмма. Стоящая на парковке Лиза, переминалась с ноги на ногу, желая хоть как-то согреться. Она не могла зайти в больницу, потому что тут же столкнулась бы с коллегами и вопросами от них о причинах ее нахождения здесь. Не могла же Лиза приехать в свой выходной на работу, это выглядело бы странно.       Эмма ругалась страшно, как только увидела Румянцеву на парковке. Врач тут же завела машину и посадила туда Лизу. После уселась сама. — Тебя аж трясет всю! Сколько ты там стояла? Только попробуй мне заболеть, Елизавета!       Ворон кладет свои руки на чужие в попытках их согреть. Однако те были настолько ледяными, что занятие это казалось бесполезным.       Они поругались еще вчера утром, когда Эмма собиралась на работу. Не сказать, что бы прям сильно, наверное, больше повздорили. Лизе хотелось встречать девушку с работы. Во-первых, это казалось правильным. Во-вторых, хоть это и было невозможно, но студентка всеми силами пыталась приблизить их отношения к нормальным-человеческим. Старшей это все, конечно, не нравилось. Впрочем, ее убеждения результата не дали — Лиза стояла на улице и ждала, пока та закончит. — Недолго… — тихо говорит девушка. — Вижу, как недолго… — Вздыхает врач уже куда менее сердито. — Елизавета, что мне с тобой делать? — Не знаю, список слишком ограничен. — У меня он весьма внушительный.       В машине становится тепло настолько, что Румянцеву больше не знобит. Эмма меняет положение селектора коробки, убирает ногу с тормоза и выезжает с парковки. Лиза чувствует себя глупо. Она смотрит в окно, слегка отвернувшись от Ворон, потому что смотреть на нее нет никаких сил. Лиза хотела как лучше, чтобы как у всех, но снова ничего не вышло. Эмма не оценила ее заботы. Ничего у них не получается!       Ворон периодически поглядывает на Лизу, но ничего не говорит. Теперь она тоже чувствует вину, но совсем за другое. Настроение в машине витало напряженное. Обе девушки ехали расстроенные. Совершенно непонятно, как после этого ехать в какой-то бар и что-то отмечать. Возможно, после дневного сна Эммы они забудут обо всем неприятном?       Если Ворон стремительно приняла душ и тут же улеглась спать, то Лиза весьма неторопливо расположилась с учебниками на кухне. Следующие несколько часов Румянцева добросовестно учила материал, практически ни на что не отвлекаясь. В какой-то момент, правда, внимание привлек собственный телефон. Нет, на него не пришло никакое сообщение. В общем-то, в этом и была проблема.       Лиза успела поймать момент, когда мамы дома не было, чтобы съездить и забрать вещи, потому что к Эмме она переезжала фактически голая. Теперь можно какое-то время жить спокойно и не переживать, что у нее нет учебника на завтрашнюю пару. Покоя, правда, все равно не было.       Связь с мамой у Лизы была сильная. Это случилось вследствие гиперопеки, и чем-то хорошим не являлось. Что уж теперь рассуждать, если это есть? Не получается у Румянцевой с гордо поднятой головой ходить по улице, довольствуясь, что ей удалось сбежать из дома и пойти против всех. Лизе сложно сказать, почему она чувствует себя виноватой, но это чувство застряло в горле. Девушка несла тяжелый груз, который не давал ей спокойно жить. Хотелось все исправить, но произошедшее, кажется, не поддастся уже никакой корректировке.       Лиза мечтает только об одном: чтобы в ее жизни снова появилась мама. Хотя бы ненадолго.       Вдруг по квартире проносится звук противной трели. Да не один раз, а целых два. Кто-то, кажется, очень настойчиво пытается попасть в квартиру. Но ведь девушки не ждали гостей!       Румянцева подрывается с места, боясь, что шумный гость вот-вот разбудит Эмму своим наглым звоном. Лиза подходит к двери, смотрит в глазок и пришедшего не узнает. Ну, женщина какая-то, но откуда и зачем она пришла?       Делать нечего — Лиза открывает дверь, пусть ей этого и страшно не хотелось. Теперь удается разглядеть незнакомку лучше, но желание как-то приуменьшается. Больно у той был недовольный вид. Да и в принципе в окружающую атмосферу гостья совсем не вписывалась.       Ей было около пятидесяти. Хотя, выглядела она моложе — явно за собой очень следила. Шуба из натуральной шерсти, даже сомневаться не стоит. Черт поймет, норка или соболь, но выглядит впечатляюще. Женщина была не одета, а скорее, облачена. Еще на ней были темные очки, что слегка странно, ведь на улице далеко не лето. Впрочем, очки эти тут же незнакомка сняла, прошлась высокомерным взглядом по Лизе и фыркнула: — Однодневные эпизоды все моложе… Маша где? — Какая Маша? — Удивленно спрашивает Лиза, странно косясь на женщину. Кажется, она ошиблась дверью, но признавать этого не хочет. — С прохода отходим, — недовольно говорит гостья, двигая рукой Лизу, а затем уверенно заходя внутрь. — Вы куда? Здесь нет никакой Маши!       Женщина была не в себе. Лизу она даже не слушала, уверено шла внутрь квартиры, словно была здесь уже приличное количество раз, дошла до спальни Эммы, куда зашла без стука и подошла к кровати. — Маш, вставай.       Врач, все это время мирно спящая, хмурится, слыша громкий голос. Она открывает глаза и смотрит на женщину так буднично, словно она заявлялась сюда все это время. — Я сплю вообще-то, — бурчит Эмма. — У меня давление поднялось, я думаю, это гипертонический криз… — У меня кончилась рабочая смена, — ругается Ворон, а затем переворачивается на другой бок. — Вызови врача.       Незнакомка стаскивает с Эммы одеяло, которым та успела накрыться. Девушка, понимая, что поспать ей никто не даст, громко ругается, а затем садится на кровать. Она смотрит на стоящую около двери Лизу, взгляд которой выражает то ли шок, то ли простую заинтересованность. Было ясно одно: она ничего не понимает в происходящем. — Вон, — кивает Ворон на Румянцеву. — Почти врач. Приставай к ней, а мне дай поспать.       Сердце Лизы забилось чаще. Страшно было представить, что ей придется кого-то лечить. Она не была к этому готова! Да и кого? Какую-то хамоватую женщину, которой она не понравилась с первого взгляда? — Мне не нужен почти! Мне нужен нормальный!       Эмма со стоном падает на подушку и закрывает глаза. Вслепую она берет руку женщины в районе запястья, за считанные секунды нащупывает артерию и молчит какое-то время. Было непонятно, как можно в таком положении что-то посчитать, но Эмма вердикт выносит: — Нормально все с тобой, теперь я спать!       Поспать, конечно, не получилось. Характер у гостьи был невыносимым. Ее недовольства и возгласы не способствовали убаюкивающей атмосфере, поэтому Ворон сдалась и покинула кровать, поспав жалкие четыре часа.       Все это время Лиза вела себя молча. Она боялась сказать даже слово, не зная, какую реакцию на себя может повлечь. На нее, впрочем, никто и не обращал внимания. Дамы так были увлечены спорами, что Лиза стала не более, чем предметом декора. Румянцева, была и не против, но два вопроса все-таки жутко волновали. Кто это такая и почему Эмма вдруг стала Машей?       На кухне стало поспокойнее. Эмма разливала всем чай, а неуравновешенная женщина глядела в окно. Только Лиза нервно елозила на стуле, смотря то на одну, то на другую. — Смерти моей хочешь… — упавшим, но совсем не искренним голосом сказала гостья. — Знай, наследства не дождешься. — Я тебя умоляю… Что ты мне передать-то можешь? — Усмехается Эмма. — Не дерзи матери.       Матери? Так эта невротичка — мама Эммы? Нет, ну это многое объясняет, конечно. Не зря говорят, что яблоко от яблони… — Что-то эта у тебя неговорящая, — кивает женщина в сторону Лизы. — Когда себе уже мужчину найдешь? — Чтобы как у тебя? Бросил с маленьким ребенком? — Маш, закрой уже рот, — кривится женщина, не желая слушать камни в свой огород. Почему-то после услышанного Эмма улыбнулась, словно именно этой реакции и пыталась добиться. — Да почему Маша? — Вдруг подает голос Лиза.       Вопрос, озвученный студенткой, тут же погрузил комнату в молчание. Лиза сразу поняла, что спросила что-то, что спрашивать не стоило. На лице матери Эммы появилась еще большая брезгливость, чем была до этого, а сама Эмма сделала глубокий вдох. — Она мне не нравится. — Я это переживу, — отвечает дочь.       Прием женщины, к счастью, длился не так долго, как успела вообразить Лиза в своих страшных фантазиях. Эмма дала родительнице какую-то витаминку под видом сильного лекарства от давления, и та сразу почувствовала прилив сил, а после, сославшись на срочные дела, испарилась из чужого дома. В квартире после этого сразу стало спокойно. Лиза только сейчас заметила, как была напряжена. Время снова обретает свой естественный ход, и девушка больше не чувствует себя не в своей тарелке. — Мама у тебя, конечно… — вдруг прерывает тишину Лиза. — В отличие от твоей, она безобидна.       Румянцева согласно кивает. Мама Эммы действительно не сделала ничего плохого. Она даже не запугивала, просто капризничала, чем очень похожа на свою дочь. Наверно, это семейное.       Ложиться спать было бессмысленно, потому что стоило уже начать собираться в бар. Эмме идти туда по-честному не хотелось. Она плохо отдохнула после работы и не имела привычки отмечать свой праздник. Однако ради Лизы ей пришлось взять волю в кулак и поехать в этот несчастный бар, где Ваня опять будет называть Эмму воронком, а та непременно отметит, что это совершенно другая птица.       Впрочем, Ваня сегодня был немного другим, чем обычно. Когда Эмма подошла к барной стойке, чтобы перекинуться с ним парой слов, заметила, как тот немного мешкается. — Ивасик, ты че сиськи мнешь? — Вдруг не выдерживает Ворон. — Да уезжаю я! — Признается наконец молодой человек, после чего тяжело вздыхает.       Дружба Эммы и Вани была особенная. Они практически никогда не общались вне бара, но при этом были достаточно близки. Бармену сложно вспомнить хотя бы еще одного постоянника, с которым было бы также тяжело прощаться. — Куда? — Непонимающе спрашивает Ворон. — В соседний город… — С сожалением вздыхает молодой человек. — Триста километров отсюда или двести пятьдесят… Не помню! — А что там?       С лица Эммы тоже пропадает улыбка. Конечно, она не признáется, но чувствует, словно что-то отнимается. — Стрипушник открывается, позвали управляющим, деньги хорошие. Не всю же жизнь барменом работать. — Ну да, стриптизером тоже нужно попробовать, — усмехается Эмма. — Блять, Ворон!       Девушка грустно улыбается. Вообще-то за друга она рада, только вот легче отпускать его от этого не становится. Желает удачи, говорит, что стоит попробовать, и Ване наконец-то становится спокойнее. — А че за стрипушник, кстати? Мне приезжать в гости? Ай, Лиза!       Стоящая рядом Румянцева совершенно неиронично пихнула девушку вбок. Она, конечно, все прекрасно понимает, но перебарщивать тоже не стоит. — Да я сам не понял, то ли для девушек, то ли танцуют девушки, то ли девушки танцуют для девушек. Мне вообще без разницы, — отмахивается молодой человек, а затем отходит на какое-то время принять заказ. — Одно жалко: собеседовала меня какая-то Маргарита Валерьевна, а женщина-руководитель это… — Что «это»? — Строго выгибает бровь Эмма, предупреждая о последствиях. — Это очень здорово! — То-то же…       Девушки забирают напитки и садятся за забронированный стол. Целый день кто-то мешает их взаимодействию и перетягивает на себя одеяло. То Маркин задерживает, то мама Эммы просит спасти ее от страшной болезни, то теперь Ваня решил переезжать. Лизе не хочется ни с кем делить Ворон, поэтому она радуется, когда наконец-то наступило время только для них двоих.       Наконец-то они сидят друг напротив друга, телефоны покоятся на столе экраном вниз, и их точно больше никто не побеспокоит. Однако странную тяжесть Румянцева чувствует на душе. Словно они участники какого-то кукольного театра, словно вся окружающая ее атмосфера — пластиковая декорация.       Лиза не выдерживает. Просит стопку водки, которую тут же осушает, закусывая долькой лимона. Эмма смотрит на это все, мягко говоря, с недоумением. — Крошка, ты чего?       Вместо ответа та лишь пожмет плечами, однако наконец-то почувствует хотя бы что-то напоминающее спокойствие. Водка теплотой разлилась где-то внутри, заставляя разум помутнеть. Девушка наконец-то готова провести время с любимой, как вдруг…       На ее плечо ложится чья-то тяжелая рука, а глаза напротив сидящей Эммы резко щурятся.       Лиза поднимает взгляд, желая рассмотреть того, кто решился до нее дотронуться.       Это была девушка. Правда, совершенно незнакомая ни Лизе, ни Эмме. Она была высокой с короткими пепельного цвета волосами, на пару лет младше Эммы. Одета в мужской костюм, стояла, расправив плечи. Явно уверенная в себе, наверное, даже слишком. — Привет, девчонки, отдыхаете? — Ухмыляясь, спросила незнакомка. — Никак не могла пройти мимо такой красавицы.       Лиза растерялась, не ожидая услышать такое в свой адрес. Вообще-то к ней не подкатывали, сложно вспомнить, когда в последний раз. А тут мало того внимание к ней, так внимание от девушки! — А стоило, — холодно говорит Эмма. Ворон казалась совершенно спокойной, хотя внутри нее сейчас были весьма противоречивые эмоции. Ее самообладание позволяло ей держать себя в руках, но было сложно сказать, как долго это продлится. — Не волнуйся, куколка, я не стану вам мешать, — пытаясь сделать голос брутальным, сообщает девушка. — Только возьму номерок у этой красавицы.       Сложно сказать, что Эмму вывело из себя в тот момент сильнее. То ли то, что ее назвали куколкой, то ли то, что к ее девушке откровенно подкатывают, то ли то, что прямо сейчас эта наглая девица проводит по волосам Лизы, которая почему-то никак не реагирует.       Ворон прикладывает много усилий, чтобы не устроить что-то пострашнее скандала. — Ты руки прибери, это моя девочка, — вмешивает Эмма с ледяным спокойствием. — Ах, вот как… Кто бы мог подумать, — вновь ухмыляется незнакомка, и Эмма благодарит бога, что на столе нет ножей. — Но я думаю, что мой номерок все равно будет весьма полезен твоей девочке. Да и кто знает, может твоей совсем ненадолго?       Лиза только и успевает следить за перепалкой девушек. Она чувствует какое-то давление, да и водка ее расслабила, в общем, вмешаться не получается. Язык ее совсем не слушается, прочно прижавшись к нёбу. Наверное, ее бездействие сейчас страшно раздражает Ворон.       Эмма делает глубокий вдох. — Ты сама уйдешь или тебе помочь? — Попробуй, — лишь усмехается незнакомка, явно намекая, что ее физическая сила превышает силу Эммы. Это было действительно так, однако у Ворон совсем иные методы.       Эмма пишет что-то в своем телефоне, и уже через несколько секунд охрана клуба выводит наглую барышню. Ворон смотрит ей вслед, не испытывая особой радости, затем переводит взгляд на Лизу и недовольно спрашивает: — И почему ты молчала? — Я…я не знала, что говорить, — пытается оправдаться Румянцева. — Как что? Что у тебя есть девушка, как минимум. — А у меня она есть?       У них действительно не было никаких разговоров о том, что они вместе. Да, живут под одной крышей, да, занимаются сексом, да, кидают периодически друг другу «люблю», но что из этого гарантирует наличие между ними отношений? Лиза все еще боялась застать Эмму в любой момент с другой, боялась, что та попросит ее съехать, потому что та ей надоела. Лиза многого боялась, но не решалась это обсуждать. И опять же потому, что эти разговоры могли Эмму спугнуть и все испортить. — Есть, — вздыхает Ворон, понимая, в чем их проблема. — Сюда иди.       Лиза встает и садится рядом с Эммой, пока та кладет руку ей на бедро. — Со мной будешь сидеть, раз по-другому не можешь донести, что занята. — Ну, прости, — виновата произносит девушка. — Откуда мне знать, кто я для тебя… Девушка или, как сказала твоя мама: очередной однодневный эпизод.       Эмма делает глоток коктейля, в котором уже растаяла приличная часть льда, а затем отмечает: — Что-то долговато для однодневного, не находишь? — Кто знает, когда я тебе надоем, — безмятежно отмечает девушка, беря в руки чужой коктейль. Лиза делает глоток и морщится. — Что это? — Ром, шоколадный ликер и кокосовое молоко… Лиза, значит с этого дня учитывай, что ты моя, и я ни с кем тебя делить не стану.       Румянцева улыбается. Она даже не думала, что Ворон умеет ревновать, и что эта ревность ей может быть так приятна.       В баре они сидели до поздней ночи. Чем больше в их крови оказывалось алкоголя, тем откровеннее становились разговоры. Лиза наконец-то почувствовала, что разговаривает не со своей наставницей по практике, не с коллегой выше по должности, а с равной себе, с той, с кем она в отношениях. И это было так удивительно. Она не верила, что с их разницей в возрасте, с их историей знакомства возможно сейчас так громко смеяться. И в силу уже не слабого опьянения их смешило практически все. И, наверное, они обе себя сейчас ощущали особенно счастливыми.