Второй шанс

      Когда Эграссель распахнул двери церкви, воздух ударил в лицо смесью пыли, магии и металла, настолько густой, что казалось — он проникал в лёгкие, разъедая изнутри. Пространство внутри храма дышало напряжением: оно вибрировало на грани взрыва, всё здесь было пронизано лихорадочным пульсом битвы. Каменные стены отражали каждое движение, каждую вспышку силы с исказившимся эхом, словно само здание — живой свидетель происходящего — не могло справиться с тем, что видел.       Прямо в центре алтарного зала шла настоящая дуэль, слаженный танец магии и стали. Лололошка двигался как тень, неуловимый и стремительный. Его силуэт мелькал между колонн и проплывал сквозь блики заклятий. С каждым телепортом воздух разрывался хлестким всплеском магии, за которым неизменно следовал стилет — тонкий, точный, блестящий, как капля света в кромешной тьме. Они пробивали воздух со свистом, проносились мимо разрушенных скамей и рвались в тело епископа, прорезая рясу и кожу с хирургической хладнокровностью.       Но Лукий не падал.       Он отбивался — не столько ловкостью, сколько выносливостью. Его движения были менее резкими, более тяжёлыми, но за каждым стояла сила, накопленная веками. И пусть глаза были полны усталости, в них пылал холодный, чужой свет. Заражённая энергия, сочившаяся тонкими трещинами по его коже, продолжала питать его тело, заставляя плоть срастаться, кровь — сворачиваться, а мышцы — подниматься вновь.       Он напоминал камень, разрушаемый дождём, но всё ещё сопротивляющийся. Каждый удар, каждая рана — словно оспариваемая цена за всё, что он сделал. А церковь вокруг будто отражала это: витражи были треснуты, пол расчерчен следами энергии, воздух искрился остатками заклинаний.       Эграссель встал на ступени, идущие к алтарю, и сжал пальцы. Золотые нити с лёгким звоном развернулись вокруг него, отзываясь, как арфа на дыхание. Он поймал взгляд Ло и незаметным движением подал знак.       Тот понял. Заклинание, что он начал создавать, пульсировало силой, которая трещала в воздухе. Порыв ветра, вызванный концентрированной энергией, сорвал с пола засохшие листья. Мир замер на вдохе.       Лололошка шепчет имя заклятия. Пространство перед ним на мгновение рвётся — и вспышка бело-золотого света, скрутившись вихрем, сбивает Лукия с ног, отбрасывая его на алтарные ступени. Магическая волна прошивает пол и стены, глухо ударяя в само здание, и застывает, как гром, забывший упасть.       Эграссель не теряет ни секунды. Его нити расходятся веером, вонзаются в пол, в стены, в воздух. Они обвиваются, переплетаются, сходятся в точке, словно сама ткань мира сплетается в ловушку. Через мгновение Лукий оказывается в золотой клетке, сжимающейся всё теснее.       Воздух в храме будто сгущается, становясь густым, как дым после пожара. Золотая клетка, сплетённая из струящихся нитей, медленно вращается, издавая лёгкое, натянутое звуковое дрожание, будто струны арфы, задетые в безмолвии. Свет от неё не освещает, он выжигает — отчуждённый, холодно правильный.       Лукий не шевелится. Его ряса разорвана, глаза мутны, но в них ещё плещется то странное, хищное спокойствие, с каким охотник разглядывает капкан. Он втягивает воздух — коротко, хрипло — и ухмыляется. — Ты пришёл сам, — произносит он, и голос его ломается на едва слышный кашель. — Интересно. Ты, выросший в тени отцовской воли. Вон он, сияющий. Как красиво ты сплёл свои нити… Прямо как она.       В его голосе что-то опасное, тонкое — не яд, но наждачное раздражение по коже, будто он щупает границы чужого терпения. — Ты знаешь, что Тейрасса никогда бы не позволила этого, — продолжает он, его зрачки расширены, как у безумца. — Никогда. Ты — её кровь. Её послушный мальчик. А теперь смотри на себя. Волны злости, магия разрушения… И ты стоишь с этой своей клеткой, как будто стал выше нас всех.       Он откидывает голову назад и замирает. — Даже не боль, — шепчет он. — Боль — я привык. Но твоя подлость. Ты же убил его во сне, верно? Эльфы почитают старших, а ты… ты просто вычеркнул их обоих. Мать бы сказала, что ты стал чудовищем.       И в этот момент Эграссель меняется.       Вся лёгкость в его лице уходит. Вся звонкость нитей глохнет — не от тишины, а от внезапного внутреннего хруста. Он не отвечает. Не моргает. Только сжимает ладони.       Нити — сначала вибрируют. Затем — сжимаются.       Клетка дрожит, как сжимаемая пружина.       Громкий, острый скрежет — и тело Лукия разрывается одновременно во всех направлениях. Мгновение — и алтарь заливает алая вспышка. Плоть рвётся, кровь брызжет на ряды скамей, стекая по колоннам. Кровавая россыпь оседает даже на витражах, превращая когда-то блеклый свет в рубиновое сияние.       А в самом центре этой сцены — стоит Эграссель. Всё ещё с вытянутыми руками. Всё ещё в каплях крови, которые стекают по его лицу. И он улыбается. Спокойно. Почти по-детски.       Лололошка стоит в стороне. Он смотрит спокойно, даже с лёгкой усталостью — он видел хуже. Но всё равно... он удивлён. Таким Эграссель был не прежде. Он был мягким. Сдержанным. Всегда — светлым.       И теперь, стоящий в алом, весь в крови, он улыбается.       Прекрасный, чистый, светлый Эграссель.       Улыбается после того как разорвал существо на части.       Это странно. Это странно и... совершенно.       Ло усмехается, нервно, с лёгкой растерянностью и теплом. — Я думал, что не смогу влюбиться в тебя ещё сильнее, хах. Но, похоже, этому нет предела. Никогда не перестанешь меня удивлять, Эграсса.       Их глаза встречаются. Взгляд эльфа расширяется глядя на Лололошку. Что-то не так.