Второй шанс

      Тишина на краю у пропасти была густой, липкой, нарушаемой лишь далёким, приглушённым гулом Дизмиста и скрежетом где-то точившего камень механизма. Они стояли в тени, наблюдая. Мальчик. Джодах. Он сидел на самом краю и что-то чертил заострённым камнем на грубой поверхности рядом с собой. Его движения были резкими, угловатыми. Спина, с плотно прижатыми крыльями грязно-белого, скорее серого и неприметного оттенка, выражала больше замкнутости, чем вся его поза. Он не плакал, не злился внешне. Он просто был. Одинокая скала в бушующем, но невидимом море собственной ярости и боли.       Эграссель сделал шаг вперёд, уже открывая рот, чтобы произнести первое, пришедшее на ум, неуклюжее слово утешения или вопроса. Но голос застрял в горле. Что он мог сказать?       «Всё наладится»?       Ложь.       «Мы здесь, чтобы помочь»?       Пустой звук для того, кого предали все, включая собственную судьбу. Любое слово от взрослого, от чужого, встретило бы лишь стену молчаливого, испепеляющего недоверия.       В этот момент на его плечо легла тёплая, твёрдая тяжесть руки Лололошки. В уме, минуя уши, прозвучал спокойный, безоценочный голос:

      «Не трать силы, солнышко. Он не заговорит. Не с нами. Не сейчас.»

      Эграссель мысленно вздохнул, чувствуя горькую правоту этих слов.       «Но нам нужно... Мы должны до него достучаться. Как?»       Лололошка не ответил сразу. Его взгляд, острый и аналитичный, скользил по фигуре мальчика, по его скудным пожиткам, по угрюмому, сосредоточенному выражению лица, которого почти не было видно. И тогда в сознании Эграсселя возникла новая мысленная реплика, окрашенная лёгкой, почти неуловимой ухмылкой:

«Дети они и в Дизмисте дети. Им снятся сны. Они верят в сказки. Даже самые тёмные. Особенно тёмные. Может, стоит сыграть на этом? Призраки из легенд... Их истории слушают. С ними разговаривают.»

      Эграссель мысленно повернулся к нему, полный непонимания. Призраки? Какие ещё сказки могли рассказывать Ло в его детстве?! Раз при мысли о них первое, что ему приходит в голову это призраки! О монстрах? Серьёзно? Идея показалась ему абсурдной, почти безумной.       Но чем дольше он смотрел на одинокую, ожесточённую фигурку Джодаха, тем больше эта безумная идея обретала черты гениальности. Прямой путь был закрыт. Остался только окольный — через мир фантазий, где ещё могли жить тени доверия.       «Слушать, — мысленно прошептал он сам себе, ухватываясь за эту нить. — Поддерживать. Дать понять, что он не один в своём аду. Даже если этот «кто-то» — всего лишь призрак.»       Искра внутри него отозвалась на новую задачу. Бодиморфизм. Но на сей раз не усложнение, а упрощение. Не создание новой плоти, а её иллюзорное отрицание. Сделать себя бесплотным, полупрозрачным, лишённым веса и угрозы. Это оказалось проще, чем выращивать крылья — не нужно было перестраивать кости и мышцы, лишь убедить реальность вокруг, что их там нет.       Он кивнул Ло, встречаясь с ним взглядом. Тот коротко ухмыльнулся в ответ — его собственная форма уже начала терять чёткость, расплываясь в тенях переулка, как дымка на стекле.       Эграссель закрыл глаза, сосредоточившись. Он не стал придумывать сложную легенду. Правда, пропущенная через призму мифа, всегда звучит убедительнее. Он взял её — свою боль, своё одиночество, свою вину за отца, за Ло, которого едва не потерял. Облек это в другие имена, в другой контекст, но оставил суть — боль предательства, горечь изгнания, ярость, которую некуда выплеснуть.       Когда он открыл глаза, мир вокруг виделся будто сквозь лёгкую, мерцающую воду. Его собственные руки были полупрозрачными. Сам же он, даже в облике призрака, выглядел скорее как сгусток света. Похожий на силу Искры, которая так и стремиться вырваться за пределы эфемерного тела. Лололошка, словно его противоположность, был похож на сгусток теней с двумя едва видимыми синими точками-глазами.       И тогда Эграссель заговорил. Его голос прозвучал не с губ или от вибрации голосовых связок, а прямо в воздухе, тихий, эхом разносящийся между стенами, лишённый привычного тембра, словно шорох листьев или звон разбитого стекла. — Одиночество... — прошептал воздух. — Холод камня... знакомый холод. Он впитывает крики, но не даёт ответов.       Джодах вздрогнул, как от удара током. Голова его резко поднялась. Камень выпал из пальцев, с сухим стуком покатившись по мостовой. Его глаза, широко распахнутые, метались по пространству за ним, выискивая источник звука. В этих глазах не было страха. Было шоковое, животное любопытство, смешанное с готовностью к агрессии. — Кто тут? — его собственный голос прозвучал хрипло, сорванным от долгого молчания. Он вскочил на ноги, приняв оборонительную позу, маленький, но опасный зверёк. — Покажись! — Мы — эхо, — отозвался голос Эграсселя, теперь доносясь уже с другой стороны. — Эхо чужих ошибок. Эхо изгнания. Мы пришли не пугать. Мы пришли... слушать.       Тень, что была Лололошкой, медленно, плавно отделилась от стены, проплыла в воздухе и замерла рядом с Эграсселем. Джодах отшатнулся, но не убежал. Его взгляд прилип к двум призрачным силуэтам. — Призраки? — скепсис в его голосе боролся с суеверным трепетом. — Откуда? Да и зачем вам быть здесь? — Нас тоже сослали, — продолжал Эграссель, вплетая в свою историю крупицы правды. — Не в место... а в состояние. За то, что не смогли сдержать гнев. За то, что наша боль... сожгла других.       Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь броню недоверия. — Мы слышим твою. Она... громкая. Она похожа на нашу.       Джодах молчал, изучая их. Его сжатые кулаки понемногу разжимались. Агрессия медленно уступала место острому, голодному интересу. Кто-то говорил с ним на его языке. Не языке жалости, а языке боли и ярости. — Врут, — вдруг вырвалось у него, тихо, но с той самой выжженной злобой, что они видели у тех стариков. — Все врут. Говорят «прости», говорят «забудь». А сами... сами смотрят как на чудовище. — Они боятся того, чего не понимают, — мысленно поддержал его Лололошка, и его «голос» прозвучал в воздухе низким, глухим гулом, словно отдалённый раскат грома. — Боятся силы, которая может их сжечь.       Джодах повернулся на этот новый голос, и в его глазах что-то мелькнуло — понимание, узнавание. — Лемек... — прошептал мальчик, и имя прозвучало как плевок. — Он тоже боялся. В последнюю секунду. Я видел его глаза. И мне... мне стало смешно.»       Он сказал это без хвастовства, с леденящей констатацией факта. Так обычно говорят о погоде, а не о чужой смерти. Особенно, если причиной этой смерти являешься ты сам.       Эграссель почувствовал ледяную волну, пробежавшую по его бесплотной форме. Это была та самая бездна, о которой говорил Смотрящий. Которая словно предупреждала и напоминала следить за своими словами. Но он не отступил. — Иногда... ярость — это единственное, что остаётся, — сказал он, и в его голосе сквозь призрак сказки прорвалась его собственная, неподдельная боль. — Единственное, что напоминает, что ты ещё жив. Но она... съедает изнутри. Пока не останется только она одна.       Джодах смотрел на него теперь не как на призрака, а как на... собеседника. Равного. Понимающего. — А что остаётся? — спросил он, и в его вопросе впервые прозвучала не злоба, а смутная, глубокая растерянность ребёнка, который не знает другого пути. — Кроме неё?             Воздух на краю этого несправедливого мирка замер. Два призрака из другой сказки и один маленький, жестокий мальчик, затерянный в своей. И в этой тишине родился хрупкий, невероятный мост доверия, построенный на лжи, чтобы добраться до правды.