Второй шанс

      Дорога в Дизмист была не просто переходом из точки А в точку Б. Это было медленное, неотвратимое нисхождение в иную реальность, в самое подбрюшье, в гниющую подкладку сияющего Скайзерна. Мысль лететь на собственных крыльях даже не возникала — два чужака с оперением, один из которого сиял золотом, а другой отливал глубокой лазурью, стали бы в этом месте живыми мишенями, кричащей аномалией в море серого уныния.       Их транспортным средством стал общественный челнок — унылая, много раз чиненная капсула, закрепленная на единственной, давно замшелой магнитной линии. Он не летел, а скорее полз, с трудом преодолевая расстояние, издавая по пути тревожный симфонический набор звуков: глухое, надсадное гудение перегруженных магнитов, пронзительный скрип ни разу не смазанных соединений и периодический сухой треск изоляции, будто сама машина тихо сходила с ума от старости. Каждый новый вибрационный гулок заставлял задуматься — а выдержит ли она еще один перегон, не развалится ли на куски, не отправит ли их всех в свободное падение в ядовитые туманы, клубящиеся ниже.       Свет здесь был иным. Резкий, стерильный, почти хирургический свет верхних городов сменился тусклым, мерцающим свечением грязных люминесцентных панелей на потолке. Они мигали неровно, аритмично, словно предсмертно вздрагивающие светляки, отбрасывая на бледные, испуганные лица пассажиров пульсирующие тени, что только усиливало ощущение тревоги и безысходности.       За стеклом, покрытым изнутри слоем липкой пыли, а снаружи — непонятным маслянисто-грязным налетом, проплывал индустриальный кошмар. Гигантские вентиляционные шахты, похожие на раскаленные глотки древних исполинов, изрыгали в бездну густые, желтоватые клубы пара, пахнущие серой, перегоревшим металлом и чем-то едким, химическим. Складские комплексы, бесконечные ангары из рифленого ржавого железа, напоминали гигантские, заброшенные ульи, где вместо меда хранилась лишь тоска и нищета. Мосты, некогда величественные артерии, вели теперь в никуда — их ажурные конструкции были изъедены коррозией, а пролеты оборваны, как оборваны судьбы тех, кто здесь обитал.       Воздух внутри челнока был спертым, тяжелым, физически ощутимым. Он был густой смесью запахов: кисловатого пота множества тел, едкого озона от искрящей где-то проводки, сладковатой, тошнотворной гнили заброшенности и под всем этим — глубокого, въедливого аромата безнадежности, который, казалось, впитывался в саму одежду и кожу.       Эграссель сидел, вжавшись в свое сиденье, обитую холодным, потрескавшимся пластиком. Он неотрывно смотрел в заляпанное стекло, но взгляд его был пустым, устремленным вглубь себя, а не вовне. Его тонкие пальцы нервно, почти судорожно перебирали складки простого, потертого плаща из грубой темно-серой ткани — купленного наспех на одной из нижних платформ, чтобы не выделяться. Каждая складка, каждый шов казались ему сейчас грубыми и чужими, напоминанием о том, в какую бездну они добровольно спускаются.       Напротив, откинувшись на спинку сиденья, сидел Лололошка. Облаченный в такое же невзрачное, мешковатое одеяние, он казался воплощением спокойствия. Но это было спокойствие хищника, затаившегося в засаде. Его взгляд, скользя по тем же унылым пейзажам, был не пустым, а аналитичным, сканирующим, выискивающим детали, слабые места, потенциальные угрозы. А в уголках его губ, обычно растянутых в беззаботной ухмылке, сейчас затаилась иная усмешка — узкая, острая, кривая. Это была усмешка презрения, насмешка над этим царством упадка, над жалкой попыткой цивилизации цепляться за жизнь в самом ее гнилом углу. Он не боялся этой помойки. Он изучал ее.

***

      Тишина в салоне была давящей, нарушаемая лишь скрипом челнока и редким кашлем других пассажиров — таких же серых, потухших людей с крыльями, цвета которых казались выцветшими от вечной пыли. Эграссель вдруг нарушил молчание, его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, не предназначенный для посторонних ушей. — Ло, — начал он, не отрывая взгляда от проплывающих мимо ржавых труб. — Допустим... ты вернулся в прошлое. К существу, чья судьба... известна. И она ужасна. Но изменить ничего нельзя. Ни одного крупного события. Из-за... последствий. Эффекта бабочки. Как бы ты помог? Как облегчил его участь, не сбивая течение времени?       Лололошка повернул к нему голову. Его синие глаза, обычно полные озорства, сейчас стали серьезными. Он не ответил сразу, потирая подбородок, мысленно перебирая варианты. Воздух в челноке сгустился, будто и он прислушался к их тихому разговору. — Менять события? Спасать силой? Нет, — наконец произнес он, качая головой. — Это как ломом чинить часы — сломаешь окончательно. — Он замолчал на мгновение, его взгляд стал острым, проникновенным. — Но есть кое-что, что не меняет ход времени, но меняет... всё. Можно дать ему друга.       Эграссель медленно перевел на него взгляд, в его золотистых глазах мелькнуло удивление. — Друга? — переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли. — Да, — Ло усмехнулся, но в усмешке не было насмешки, лишь простая, ясная уверенность. — Стать ему другом. Быть рядом. Не решать его проблемы за него, не оттаскивать от роковых поступков... а просто быть. Слушать. Поддерживать. Дать понять, что он не один в своем аду. Это не повлияет на ход времени. Судьба свершится. Но... — он сделал паузу, глядя прямо на Эграсселя, — ...прожить свою ужасную судьбу, зная, что есть плечо, на которое можно опереться, и душа, которая тебя понимает... это уже совсем иная история. Иногда одного этого достаточно, чтобы не сломаться окончательно. Чтобы в самом конце... остаться человеком, а не монстром.       Эграссель замер, переваривая слова. Затем на его губах появилась медленная, почти невесомая улыбка. В ней читалось и изумление, и горькое признание. — Насколько же это... просто, — прошептал он. — И насколько гениально. Друг... Да. Это действительно могло бы изменить всё. Не событие, а состояние души.       Лололошка лишь хмыкнул в ответ, снова глядя в окно. — Самые действенные вещи обычно просты, солнышко. Люди же вечно ищут сложные пути.       Челнок с грохотом затормозил, издав пронзительный скрежет. Они прибыли.       

***

      Дизмист встретил их не воздухом, а неким густым, спертым маревом. Запах был сложным и отталкивающим: прогорклое масло, влажная ржавчина, немытые тела и под всем этим — сладковатый, тошнотворный душок распада и отчаяния. Воздух не двигался, застаиваясь между низкими, кривыми постройками из темного, пористого камня, который здесь, казалось, впитал в себя всю грязь и негатив вселенной.       Город был похож на гигантскую рану на теле Скайзерна. Узкие, грязные улочки петляли между зданиями, лишенными каких-либо украшений. Окна были либо забиты досками, либо затянуты грязной тканью. Редкие прохожие шли, сгорбившись, не поднимая глаз, их крылья — когда-то белые, а ныне серые, обтрепанные — были плотно прижаты к спинам, словно в попытке спрятаться, стать меньше. Взгляды, случайно встретившиеся с ихними, были пустыми, потухшими, лишенными даже искры любопытства. Это был взгляд людей, давно смирившихся с своей участью и не ждущих ничего, кроме очередной порции боли.       Они двигались медленно, стараясь слиться с окружающим унылым пейзажем. Их шаги были бесшумными, взгляды — скользящими, отмечающими каждую деталь, каждую тень. Каждый местный житель, вышедший из-за угла, заставлял их инстинктивно напрягаться, готовясь к худшему. Но худшего не происходило. Жители Дизмиста были слишком поглощены собственным выживанием, чтобы обращать внимание на двух новых потерянных душ.       Атмосфера давила на психику, как физическая тяжесть. Это было не просто запустение — это была безысходность, впитавшаяся в самые камни, в самый воздух. Казалось, даже свет здесь был иным — тусклым, болезненным, не желающим освещать это место.       Им не потребовалось спрашивать дорогу. Не потребовалось искать указатели. Весь город, вся его тоскливая геометрия, словно невидимая нить, вела их к своей самой дальней, самой отчаянной точке — к краю.       И там, на самом обрыве, где каменная плита плато обрывалась в бездну, заполненную ядовитыми розоватыми туманами нижних слоев, сидела одинокая фигура.       Ребенок.       Спиной к городу, лицом к пустоте. Он сидел, поджав колени, обхватив их руками. Черные, растрепанные волосы спадали ему на плечи, сливаясь с темной тканью простой одежды. И самое яркое, самое пронзительное в этом унылом пейзаже — его крылья. Небольшие, еще не до конца сформированные, но ослепительно белые. Чистые, словно только что выпавший снег в этом царстве вечной грязи и ржавчины. Они безвольно лежали на камнях, казалось, слишком тяжелые для его хрупких плеч.       Лололошка замедлил шаг, его острый взгляд скользнул с одинокой фигуры на Эграсселя. Он тихо, почти беззвучно выдохнул, кивком указывая на ребенка. — Это тот, кого ты искал? — спросил его взгляд, полный понимания и внезапной, странной грусти.       Эграссель замер. Весь мир сузился до этой одинокой фигуры на краю пропасти. Воздух перестал существовать. Гул города, запах тлена — всё исчезло. В его сознании, поверх реального образа, вспыхнули и наложились другие картины — видения, данные Смотрящим: вознесение, падение, божественность, невыносимая тяжесть короны из шипов. И ледяной голос:

«Джодах из рода Ави. Его падение — ключ»

      Он смотрел на этого хрупкого мальчика, сидящего на краю гибели, и видел всё его грядущее — боль, предательство, одиночество, превращение в того, кого будут бояться и ненавидеть. — Это он, — пронеслось в его голове, ясно и неоспоримо.       И в тишине его сердца, среди хаоса мыслей и тяжести миссии, прозвучал тихий, новый голос. Голос, повторяющий недавние слова Лололошки, такие простые и такие гениальные. «...дать ему друга».