give me a reason to hate you

Наташа стояла перед дверью собственной квартиры с ключами в руке. Металл холодил пальцы, как и всегда — рутинное движение, не требующее мысли. Открыть, зайти, сбросить всё на пол, выключить голову. Но замок уже был повернут. Она заметила это не сразу — скорее почувствовала, чем увидела: лёгкий сдвиг в том, как дверь «отдаёт» при нажатии. Щель. Тишина за ней. И воздух — не такой, как должен быть. Слишком неподвижный. Будто кто-то задержал дыхание внутри. Она напрягается. Не хватает только, чтобы кто-то из очередных “союзников” решил устроить засаду на её же диване. Или хуже — просто пришёл “поговорить”. Её мышцы мгновенно включаются — всё тело словно возвращается в боевой режим. Она не торопится входить. Сначала — прислушаться. Ни шагов, ни голосов. Ни звука. Это настораживает ещё больше. Кто бы ни был внутри, он знает, как себя вести. Она слегка приоткрывает дверь, оставляя зазор ровно в ту степень, что позволяет оценить обстановку. Коридор перед ней — в полумраке. Шторы не задвинуты, но солнце уже ушло за горизонт. Всё выглядит почти так, как она оставила. Почти. Наташа делает шаг. Тихий, как капля дождя в бетонной шахте. Потом ещё один. Ключи всё ещё в руке, но теперь, если понадобится, она готова использовать не их. Если ты хотел остаться незамеченным — тебе не повезло. С каждым шагом нарастает раздражение. Она не знает, что именно в этом моменте её бесит больше: вторжение или то, что оно лишило её единственного места, где можно было просто не быть. Без приказов. Без чужих взглядов. Без Ванды. Знакомый. Женский. Слишком уверенный, чтобы это был кто-то из врагов. Слишком нежеланный, чтобы она почувствовала облегчение. Она закрывает глаза на секунду, отводит голову в сторону и с шумным, усталым выдохом сдавленно шепчет: — Господи. Только не сейчас. Только не она. Ванда.  Конечно.  Кто ещё в этом городе смог бы войти внутрь так, не сломав замок и не оставив ни следа? Кто ещё считал бы допустимым появляться без предупреждения, без запроса, без… границ? Как будто сегодняшнего дня было мало. Как будто разговор с Бэннером не измотал её до тошноты. Как будто усталость — это привилегия, которую ей кто-то позволит. Неужели в этом городе не осталось ни одного места, где не было бы Старка, взрывчатки или ведьмы с эмоциональной нестабильностью? Наташа проходит по коридору, тяжело ступая, уже не скрывая шагов. Маска агента срыта усталостью — с неё хватит. Справа на полу — обувь, которая ей не принадлежит. В комнате — едва заметный аромат лаванды. Слишком мягкий, слишком личный, слишком её. Она падает в кресло. Не садится — падает, как тело, потерявшее смысл держаться. Скидывает куртку на пол. Смотрит в потолок, где нет ответа, и не ожидает его. В голове гудит. Доктор Бэннер чуть не потерял контроль. Он не повышал голос, не делал резких движений. Но Наташа — не новичок. Она чувствовала, как близко он был к краю. Один лишний шаг, одна ошибка — и всё бы вспыхнуло. Он больше не доверяет ей. И, возможно, больше не хочет даже быть рядом. Она провела слишком много времени, уговаривая его. Слишком много слов, слишком мало гарантий. А теперь — вот он, результат: он согласился. Но не из веры. Из необходимости. И доверие? А что такое доверие, Наташа? Бартон скомпрометирован. Его взгляд теперь пустой, как вычищенный жёсткий диск. Она не пыталась найти его, говорить с ним — он не узнаёт. Или сделает вид, что не узнаёт. Она не знает, что хуже. Старк её избегает. После ситуации с Вандой он почти официально перестал считать её частью команды. Роджерс молчит. Все молчат. Фьюри… Фьюри всегда молчал, но хотя бы в его молчании есть структура. И Ванда. Единственная, кто всё ещё рядом. Слишком рядом. Я уговорила Бэннера. Я сделала, что могла. Остальное — не моя зона контроля. Но это ложь. Она знает. Всё — её зона. Если кто-то погибнет — она будет виновата. Если Бэннер сорвётся — она будет рядом. Если Ванда взорвёт полгорода — некого будет обвинять, кроме Наташи. Она устала. Не так, как от долгого дня. Глубже. Это усталость, в которой растворяется личность. Где не остаётся ничего, кроме функции. Функции по имени Наташа Романофф. Кто-то шуршит в кухне. Она знает — это Ванда. Не прячется. Не скрывается. Чувствует себя дома. — Ты решила, что я не заслуживаю покоя даже здесь? — громко спрашивает Наташа, не поднимая головы. Ответа нет. Только мягкий звук — чашка на стол, или, может, тень, проходящая по комнате. Наташа медленно закрывает глаза. Если она снова полезла в мою голову — я… Она не знает, что сделает. Потому что каждый раз, когда Ванда нарушает границы, Наташа делает только одно: прощает. Не потому что хочет. А потому что надеется, что кто-то ещё в этом мире может измениться. Пусть даже это будет Ванда. — Я не взорву город… если только того не потребуют обстоятельства, — вдруг говорит Ванда. Тон у неё ровный, почти безэмоциональный. Как будто речь идёт не о тысячах жизней, а о выключателе на стене. Наташа не двигается, не поднимает головы. Но мысль, как осколок стекла, застревает между рёбрами: какие обстоятельства? Слишком легко сказано. Слишком знакомо. Старк тоже когда-то рассуждал о необходимости. О допустимых потерях. О большей цели. Наташа ухмыляется. Вяло. Без веселья. Ничем ты от него не отличаешься. Точно так же уверена, что знаешь, как правильно. — Как я могу верить твоим словам? — спрашивает она, даже не глядя на Ванду. Тишина. Ответа нет. Только где-то в углу комнаты скрипит пол — шаг. Наташа не смотрит. Но слышит. Слышит, как тень приближается. Через несколько секунд — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Руки на её коленях. Холодные пальцы. Неуверенные или, наоборот, слишком уверенные. Это заставляет её открыть глаза. Ванда сидит перед ней на полу, прямо у её ног. Колени подогнуты, спина ровная. Она смотрит вверх — на Наташу. В её глазах та же зелень, та же хрупкая невинность, в которую Наташа не верила уже давно. Но сейчас вокруг зрачков — алое. Едва заметное свечение. Напоминание о том, кто перед ней. Она задумала что-то. — Ты тоже можешь залезть в мою голову, — говорит Ванда. Голос у неё тихий, ровный. Почти ласковый. — Через поцелуй. Наташа не отвечает. Только смотрит на неё. Долго. Не мигая. Не двигаясь. Ты серьёзно? — хочется сказать. Но слова остаются в горле. Она смотрит в глаза Ванды, а Ванда — в её. Между ними нет ни сантиметра доверия. Ванда знает об этом. И Наташа знает. Они обе умеют носить маски. И обе давно устали от чужих лиц. — Что ты хочешь узнать? — Ванда всё ещё сидит у её ног. Она не касается Наташи, но кажется, будто наклонись она чуть ближе — и между ними снова не останется ни воздуха, ни смысла. — Хочешь прочесть мои мысли? Узнать о моём прошлом? О том, почему я вообще рядом? Она произносит это спокойно. С пугающей ясностью. Как будто всё давно решила. — Хочешь знать, почему я… так преданна тебе? — В её голосе появляется легкая усмешка. — Уверена, этот вопрос не даёт тебе покоя. Наташа не отвечает. Но что-то в ней сжимается. Эта улыбка на лице Ванды… это не флирт, не попытка очаровать. Это не та лёгкая, мягкая ухмылка, к которой Наташа уже почти привыкла. Эта — другая. Без угрозы, без маски. Просто усталость, почти нежность — и одновременно тревожное спокойствие, как у человека, который смотрит в пропасть и знает, что прыгнет. И всё-таки… Наташа не уверена, что готова прыгать вместе с ней. Что она вообще знает о Ванде? Обо всём, что стоит за её способностями, за её словами, за взглядом, от которого иногда трудно отвести глаза? Ванда знает о Наташе гораздо больше. Гораздо глубже. И это тревожит. — Может, ты хочешь знать, как я связана с Клинтом? — продолжает Ванда, будто между делом. — Или почему пришла именно к тебе? Из всех людей на этой грёбаной планете — именно к тебе. Имя Клинта пронзает воздух, как удар хлыста. Наташа поднимает голову. Резко. — Что ты сказала? — голос её хрипнет. Она не верит. Не хочет верить. Ванда наклоняет голову чуть набок. На губах появляется ухмылка — не добродушная, не фальшивая. Эта — почти глупая, раздражающе самодовольная. Та самая, которая всегда вызывает желание отвесить пощёчину. — Хочешь узнать? — произносит она медленно. — Конечно, хочешь. И в эту секунду Наташа осознаёт, насколько сильно она не хочет играть в эту игру. Но выхода уже нет. Ванда не отпустит, пока всё не покажет. Или пока Наташа сама не посмотрит. И вот в чём ужас: она хочет знать. — С чего бы мне тебе верить? — срывается Наташа. Её голос — низкий, хриплый, почти рык. — Ты можешь показать мне что угодно. Иллюзии, подделки, чужие воспоминания, свои выдумки. Я не глупая. — Я знаю, — мягко отвечает Ванда. — Ты не доверяешь мне, Наташа. Я и сама себе не доверяю. Она произносит это как констатацию, даже с какой-то долей гордости. Будто это — часть сделки. Будто это приближает их, а не отдаляет. — Но я не буду тебе лгать, — продолжает она. — Ты увидишь то, что захочешь узнать. Ничего лишнего. Только… Наташа не даёт ей договорить. Руки, как две струны, резко тянутся вперёд — цепляются за шею Ванды, не с силой, а с уверенностью, будто давно собирались это сделать. Она тянет её к себе, стирая дистанцию в одно импульсивное движение, и целует. Без предупреждения. Без разрешения. Поцелуй резкий, почти злой. Воздух дрожит. И сразу — вспышка. Мир вокруг размывается. Пространство становится вязким, время — растягивается, как будто их выбросило из реальности. Магия Ванды накрывает их, как туман — густая, алого цвета, живая. И Наташа видит. Видит бетонные камеры, металлические кровати, иглы. Видит Ванду и Пьетро — слишком юных, слишком худых, слишком тихих. Их лица — одинаково упрямые. Их глаза — полные ужаса. Стены Гидры не издают ни звука, но отовсюду сочится боль. Смерти. Много смертей. Безымянных, случайных, жестоких. ЩИТ приходит, как буря. Не герои, не спасатели — ликвидаторы. Те, кто оставляет за собой пепел. Ванда кричит, Пьетро пытается прикрыть её. Наташа чувствует этот крик внутри себя, как будто он рвёт ей грудную клетку. Потом появляется Клинт. Шок. Осторожность. Он не целится. Он смотрит. Смотрит, как на что-то… знакомое. Он медленно опускает оружие и забирает их. Не как заложников — как детей. Своих. Чужих. Просто — тех, кому некуда идти. Голос Клинта звучит ясно — будто он говорит прямо ей в ухо: «Если бы кто-то сделал это с моими детьми, я бы вырезал каждого, кто дал на это приказ.» Он говорит о своей семье. О доме. О жене, детях — и о Наташе. Слово «партнёр» у него в голосе звучит теплее, чем «семья» у большинства людей. Смена сцены. Клинт забирает скипетр Локи. Ещё одна миссия. Но в этот раз всё заканчивается иначе. Какая-то тень — не люди. Существо, как будто вырезанное из тьмы, вырывает скипетр из его рук. Клинт отдаёт последний приказ, обернувшись — не Наташе, не команде — просто в пустоту, как будто знает, что это конец. Пьетро кричит. Хватает сестру. Уводит её. Оставляет её. Исчезает. И ни Клинт, ни Пьетро больше не возвращаются.  Воздуха не хватает. Магия дрожит, как стекло на грани разлома. Наташа чувствует, как губы Ванды двигаются против её собственных, но сознание уже где-то между. Потом — резкий толчок в грудь. Она отпрянула. Ванда оттолкнула её. Пытается отдышаться, задыхаясь так же, как и Наташа. — Дай мне… секунду, — выдыхает Ванда, держась за край кресла, будто сейчас потеряет равновесие. Наташа молчит. В груди что-то сдавливает, но это не эмоции. Это жажда — не воздуха, а правды. Она нуждается в ней. Жадно. Безрассудно. Она тянется снова, но Ванда поднимает руку, задерживая её. — Просто… пожалуйста. Дай мне хотя бы отдышаться. Наташа не даёт ей шанса отдохнуть. Она подаётся вперёд — резко, как волна, — кладёт ладони на плечи Ванды и толкает её вниз, не грубо, но с такой решимостью, от которой невозможно увернуться. Ванда падает на спину, опираясь локтями о пол, и смотрит на неё снизу вверх. В её глазах — растерянность, удивление, трещина страха… но нет ни капли сопротивления. Наташа ждёт. Не отрывает взгляда, ловит дыхание. Две, три, десять секунд — пока Ванда не сглатывает, не моргает, не начинает дышать чуть ровнее. И тогда Наташа снова целует её. Без предупреждения. Без извинений. Не для удовольствия — для правды. В этот раз Ванда не колеблется. Она встречает поцелуй с таким же остервенением. Её пальцы находят лицо Наташи, обхватывают её щеки — слишком резко, слишком крепко, словно боится, что та исчезнет. Целует её грубо, голодно, будто пытается вырвать из неё ответ на вопрос, который и сама боится задать. И Наташа снова видит. Перед глазами вспыхивают образы — не вспышки, а настоящие прожитые воспоминания, как заново. Она видит близнецов — подростков, худых, но счастливых. Комната — пыльная, бедная, будто изрезана тенями. И вдруг — резкий грохот. Ракета. Надпись — чёткая, выжженная в металле: STARK INDUSTRIES. Потом ещё одна. И ещё. Слишком быстро, чтобы убежать. Слишком громко, чтобы закрыть уши. Слишком страшно, чтобы дышать. Пьетро кричит. Он хватается за сестру, толкает её под кровать, сам замирает рядом. Их тела застывают. Часами. Днями. С пустыми глазами, с дыханием, которое почти перестаёт быть. Вся их жизнь сжимается в одну точку — выжить. Просто выжить. Снова тьма. Теперь — Гидра. Камеры. Стены, как живые. Наташа чувствует, как кожа Ванды горит, как магия внутри неё клокочет и выворачивает её изнутри. Не обучение. Не контроль. Истязание. Само тело Ванды не выдерживает того, чем её наделили. И никто не останавливает это. Наташа чувствует, как мурашки бегут по её спине. Как будто эта боль — её собственная. Она знает, каково это — когда из тебя делают оружие. И тогда она отстраняется. Резко. С усилием, как будто что-то не хочет её отпускать. Может, магия. Может, воспоминания. Может, собственное любопытство. Но она не может больше. Голова гудит, грудь ходит ходуном от дыхания. Наташа тяжело опускается рядом с Вандой, склоняется к ней и утыкается лбом в её плечо. Горячее, дрожащее, живое. Она просто дышит. Не говорит ни слова. Она чувствует, как что-то сдвигается внутри неё. Ванда — не просто ведьма. Не просто носитель силы. Она — выжившая. Точно так же, как Наташа когда-то. Только раньше. Только по-другому. И в этом — что-то родное. Тёмное, но родное. Как отражение той Наташи, что осталась в Красной комнате. — Теперь ты мне доверяешь? — тихо спрашивает Ванда. В голосе нет настаивания, нет требований. Только усталость. И, может быть, слабая надежда. Наташа молчит. Она тяжело дышит, чувствуя, как грудная клетка сжимается при каждом вдохе, как будто внутри всё ещё гудят отголоски увиденного. Голова пульсирует — не от боли, а от перегруза. От количества эмоций, которые на неё вылились. От чужих воспоминаний, ставших слишком личными. Пьетро… Он оставил Ванду одну. Почему? Он спас её, спрятал. Но что потом? Вернулся ли он за Клинтом? Или пошёл исполнять приказ? Был ли этот приказ настоящим… или продиктованным чужой волей? Что именно сказал Клинт в последний момент? Почему Наташа не слышала его слов? Почему никто не слышал? Почему Ванда пришла именно к ней? Почему доверяет? — Потому что Клинт доверял, — отвечает Ванда. Слова — как удар током. Наташа замирает. — Ты снова читаешь мои мысли, — бормочет она в её плечо, слишком вымотанная, чтобы даже разозлиться. — Я не всегда контролирую это, — спокойно говорит Ванда. — Если мысли слишком громкие, я их слышу. Наташа почти смеётся, но выходит короткий, хриплый выдох. Конечно. Громкие. Она всегда думала слишком громко. Особенно когда не могла позволить себе говорить. Она медленно выпрямляется и смотрит на Ванду. Долго, молча. И впервые за долгое время чувствует, как кто-то действительно видит её.