Омега моего зверя:пока не станет тепло

Лес всё ещё шептал своё — гнилое, влажное, тяжёлое. Альфа возвращался в него, как в утробу. Он знал, как ступать, чтобы не сломать ветку, где ставить капканы, как незаметно раствориться среди деревьев. Лес был его укрытием. Его тюрьмой. Его домом. Город — другое дело. Там он снимал мешковатую маску, но лица никто не видел. Для людей его лицо и было маской — неподвижной, холодной, мёртвой. Глаза — чернильные, спокойные, будто застывшие. Его сторонились, но платили. За мясо, за шкуры, за зубы хищников. Он приносил то, от чего другие отворачивались. А ещё — изредка — заходил в бордель. Быстро, молча. Ему не нужна была близость. Ему нужна была только разрядка — и он брал её. Дома всё шло без изменений. Омега знал своё место. В углу, у стены. Он не мешал. Не шумел. Делал всё, что от него требовалось — мыл пол, чистил одежду, готовил пищу, носил воду. Пах стиркой и золой. Одежда — всё та же тонкая сорочка, грязная, слишком короткая. На ногах и руках — ссадины от грубой работы, но он не жаловался. Он ел в тени, сидя прямо на полу, не поднимая глаз. Ни разу не сел за стол. Ни разу не заговорил первым. Альфа это устраивало. Пусть делает, что должен. Омега был не похож на тех, что в городе — шумных, приторных, цепких. Этот был сломлен, тих, незаметен. Полезен. Он не ныл, не умолял. И, самое главное, не пытался бежать. Варг следил за этим особенно. Пёс слушался только Альфу, но даже ему доставалось — рычание, удары, окрики. Ни к кому он не был мягким. Прошло несколько месяцев. Всё шло в том же ритме: охота, путь в город, разрядка, покупка соли, муки — и обратно в лес. Дом. Тишина. Покой. Альфа стал замечать: омега не поднимает глаз даже тогда, когда он возвращается — всегда в крови и с запахом зверя. Прячется в своём углу, будто боится быть замеченным. Поначалу раздражало. Потом стало удобно. Не мешается — и ладно. Пару раз он видел красные следы на его одежде — как будто тот расцарапал себе грудь. Но не вмешивался. Пока омега делал, что должен, альфу это не волновало. Ни вопросов, ни слов. Только хлопок ведра по колодцу, стук тупого маленького ножа по доске, лёгкий скрип половой тряпки. И всё. Так они и жили: один — зверь в маске, другой — тень в углу. Сумерки стелились по лесу, густые и вязкие. Воздух был пропитан гнилью, сыростью и дымом от недавнего костра. В руках Альфа тащил тушу зверя — рогатого мурхала, массивного оленеподобного хищника с клыками, торчащими из нижней челюсти. Добыча была лёгкой. Мурхалы часто теряли осторожность во время спаривания — и этим воспользовался он. Но дело было не в охоте. Всё в тот день было странно — с самого начала. Беспокойство сидело под кожей, зудело, толкало к чему-то. Неизвестному. Он мылся молча, под ледяной водой. Снял с себя грязное, натянул чистую рубаху и тёмные штаны. И только тогда шагнул в дом. Омега, как всегда, сидел в углу. Тихий. Молчащий. Еда уже стояла на столе, простая — рагу из корнеплодов и мяса. Он даже не глянул на альфу. Но альфа — глянул. И впервые — увидел. Длинные прямые ноги, слегка прижатые друг к другу. Узкая талия, почти хрупкая. Попка, округлая, подтянутая. Красные губы, обветренные, но мягкие. Руки спокойные — и всё же мелкая дрожь в них так и не исчезла за эти месяцы. Волосы отросли. Их кончики завивались, создавая мягкую волну. Незаметная, почти глупая деталь. Но он заметил. А потом — бедра. Полные. Мягкие. Притягательные. И где-то внизу живота что-то вспыхнуло. Жар. Давление. Сердце ударило сильнее. Возбуждение пришло резко, не по плану, как хищник, сорвавшийся с цепи. Он злился. За то, что тело предаёт. За то, что эта мелкая тварь, вечно молчащая в углу, может вызывать это. Он сел. Ел молча. Жадно. Механически. Мысли рвались одна за другой, как оборванные нити: зачем, почему сейчас, что за запах, что за чувство. Он хотел выбросить это. Уничтожить. Но вместо этого проверил. Он взял глиняную кружку и резко хлопнул ею о стол. Омега вздрогнул, но быстро вскочил, подошёл к кувшину, налил воды. Движения — точные, выверенные. Боялся задержаться. Хотел вернуться в угол. Альфа не дал. Он потянулся, схватил его за запястье и резко притянул к себе. Без слов. Без выражения. Только глаза — тёмные, холодные, голодные. Он уткнулся лицом в шею омеги. Вдохнул. Глубоко. И тут запах ударил. Не просто тело. Омега. Его. Ещё не метивший, ещё чистый, но уже готовый. Слишком приятный. Тёплый. Пряный. Запах, от которого у него сразу встал член, тяжёлый, тугой, пульсирующий. Это сорвало остатки контроля. Он резко отпихнул омегу — тот отлетел к стене, ударился боком и застонал, но даже не закричал. Только сжал губы. Альфа молча вышел из дома, захлопнув за собой тяжёлую дверь так, что та дрогнула в петлях. На улице он выругался и со всей силы ударил кулаком по стволу дерева, разбив костяшки. Потом вдохнул. И снова. Тело требовало. Инстинкты кричали. Но он всё ещё держал себя — едва. Городок встретил его пыльными улицами и приглушённым шёпотом. Он не оглядывался. Напрямую, к борделю, как будто оттуда можно было выдавить яд, жгущий его нутро. До самой зари он был там. Пять шлюх — один за другим. Грубый, немой, почти животный. Они не говорили. Они не смели. Ни один не попросила нежности. Не пыталась приласкать. Всё было по-быстрому, по-звериному. Он входил, кончал, выходил. Снова и снова. Когда он, наконец, закончил, солнце уже брезжило где-то за крышами. Бледное и вялое. Все смотрели. Боялись. Такого не видели даже в крупных портах, не то что в захолустье. Альфы — редкость, а чтоб так безумно, без остановки... Люди шарахались. Только один не отводил взгляд — бармен, вечно улыбающийся бета с густо подведёнными глазами и голосом с намёком: — Дорогуша, ты чего в ударе? У тебя что, гон? Альфа остановился, сжав кулаки. На секунду желание врезать этому пижону сверкнуло в голове — сбить ухмылку, стереть это "дорогуша" с лица. Но он промолчал. Развернулся и ушёл. Лес поглотил его с жадностью. Шёл быстро. Дом встретил тишиной и прохладой. Он хлопнул дверью, рухнул на кровать и провалился в сон. Проснулся возбужденным. Тело ещё не отпустило. Оно горело, ломилось изнутри, требовало чего-то. Кого-то. Альфа встал, чувствуя, как ткань брюк натянулась в паху. Возбуждение уже не было острым, но тлело под кожей, как уголёк в пепле. Омеги в комнате не было. Но цепь... она тянулась в сторону заднего помещения. Он пошёл туда и застыл. Омега стоял у корыта. Голый. Спиной. Вода стекала по телу — по тонкой талии, по плоской спине, по упругим ягодицам. Капли скользили по ногам, словно любили каждый изгиб. Волосы собраны. Шея открыта. Длинная. Прекрасная. Даже небольшой шрам не портил вид. У него зачесались зубы. Альфа сжал челюсти. Ему хотелось вонзиться в эту шею, оставить след. Клеймо. Его. Омега быстро насухо вытерся и начал одеваться. Повернулся — и замер. Их взгляды встретились. Страх. Он светился в глазах омеги, как лунный отсвет на воде. Он дрожал. И запах... запах страха ударил прямо в нос, сразив остатки контроля. Возбуждение вспыхнуло вновь. Брюки уже не сдерживали его — член налился кровью, больно, туго. Каждое движение причиняло дискомфорт, но было сладким мучением. Он сделал шаг. Потом второй. И остановился. Развернулся и ушёл в лес. До вечера его не было. Когда он вернулся — омега стоял у плиты. Пахло едой. Уютно. Тихо. Как всегда. Омега вздрогнул от звука двери, вжался в стену. Альфа прошёл вглубь комнаты, сел в кресло и уставился. Не моргая. Омега продолжил готовить. Медленно. Осторожно. На нём была короткая серая сорочка. Она едва держалась. Ткань, натянутая на бёдрах, вот-вот треснет. Сквозь неё угадывались очертания тела. Лопатки. Бёдра. И та чёртова попа, которую он уже видел. Мысль в голове застыла. Моё. Взять. Вонзиться. Становилось тесно в штанах. Он чувствовал, как возбуждение пульсирует. Горячее. Настойчивое. Безжалостное. Омега поставил еду на стол и пошёл за кувшином. Альфа сел. Медленно, не отрывая от него взгляда. Омега поставил воду и хотел уйти в свой угол. Альфа схватил его за запястье и рывком посадил на второй стул. Омега сел. Сгорбившись. Не дыша. Не глядя. Он дрожал. Альфа ел молча. Спокойно. Без спешки. Лишь приподнимал край маски, чтобы открыть рот. Омега бросил взгляд украдкой — быстро, и тут же отвёл глаза. Альфа это заметил. Когда он закончил, омега начал убирать. Шустро, почти лихорадочно. Но оказался слишком близко. Ткань его сорочки скользнула по бедру Альфы. Ещё раз — по плечу. Он не специально. Просто не рассчитал. И этого хватило. Внутри сорвалось. Инстинкт завопил, сжав всё в одну точку — взять, сейчас, немедленно. Альфа встал. Резко. Стул грохнул об пол. Омега замер. Альфа схватил омегу за талию, развернул резким движением, второй рукой смахнул всё со стола — глиняные чашки разбились об пол, ложки и тарелки грохнулись, разлетелись. Он бросил омегу на стол, прижал его всем телом. Тот сразу забился, начал дёргаться, царапаться, бить его кулаками по плечам, грудной клетке, но силы были неравны. Альфа рычал от возбуждения, уже не различая мольбы — только жар тела под ним, судорожные движения, острые ногти, оставляющие царапины на его коже. Сарочка треснула под его пальцами — тонкая ткань разошлась, обнажая хрупкую грудь. Он с жадностью впился в сосок, зажал его между зубами, вырвал приглушённый вскрик, оставил покрасневший след. Второй рукой вдавил омегу в столешницу, выгнул его спину. Вся кожа под пальцами была горячей, мелко дрожала, грудная клетка омеги вздымалась часто, как у загнанного зверька. Он развернул его, поднял таз, толкнул коленом ноги в стороны и расстегнул штаны. Его член вырвался наружу, пульсируя, уже налитый и твёрдый. Без предупреждения он одним движением вогнал его в сжатое, тёплое тело. Омега вскрикнул — коротко, хрипло, как будто воздух вырвали из лёгких. Альфа зарычал, чувствуя, как мышцы внутри сжались на нём, словно не хотели впускать, но он не остановился. Он начал двигаться — быстро, резко, глубоко, вбиваясь всем телом, толкая его вперёд. Стол скрипел и дрожал под их весом. Омега вжимался в поверхность, хватаясь за края, всё тело его дрожало от напряжения. Он плакал, шептал, умолял, но альфа не слышал. Он чувствовал только трение, жар, влагу, биение крови в висках. Его дыхание стало рваным, движения яростнее, грубее. В какой-то момент он вцепился в плечо омеги и укусил — сильно, глубоко, так, что выступила кровь. Вкус был металлический, сладкий. Он застонал, почти вырвав крик. Скользкое тепло внутри помогало — теперь он скользил ещё глубже. Каждый толчок сопровождался влажным звуком. Он втягивал аромат, что бил в нос, возбуждая ещё сильнее. Он чувствовал, как подходит, как давление скапливается внизу живота. Его движения стали медленнее, но сильнее. Он вогнал узел, с хрустом, с силой, заставляя тело омеги выгнуться дугой. Когда узел застрял внутри, обхватившись туго, плотной хваткой, альфа вздрогнул всем телом, и горячая сперма вырвалась рывками глубоко внутрь. Он ещё слышал тихие, рваные всхлипы под собой, но уже не мог остановиться. Он остался внутри, сцепленный, и медленно опустился сверху. Стол трещал, гнулся. Чтобы не сломать его, альфа резко поднялся, подхватил омегу — тот почти не сопротивлялся — и понёс в комнату, не выпуская его из себя. Бросил его на кровать, снова начал двигаться, каждый толчок отзывался в паху вспышкой удовольствия. Он заполнял его снова и снова, до тех пор, пока не почувствовал пустоту. Но тело ещё жаждало. Он продолжал. В течение всей ночи он входил в него снова и снова. Без слов. Без мысли. Только телесное, животное, бессмысленное. Он не чувствовал усталости. Лишь раз за разом стремился глубже, жёстче, сильнее. Омега под ним почти не двигался, только дышал судорожно, иногда вздрагивал, иногда издавал слабые стоны. Под утро альфа наконец опустошился, выдохся. Его дыхание стало ровнее, мысли вернулись. Он рухнул рядом и почти сразу уснул, оставив на простыне пот, сперму и кровь.