Betrayal of the darkness | Предавая темноту

Драко

Мои ноги свисают с парапета крыши. Ветер гонит дым в сторону от меня, когда я делаю очередную затяжку и выдыхаю сизое облачко. Обычно я не курю так много, но запах дыма сейчас напоминает мне о Тео. Он напоминает мне о хороших временах в Хогвартсе. Я надеюсь, что с Теодором всё в порядке. Надеюсь, Снейп сдержит своё слово, ради его же блага. Если это будет не так, то всё может покатиться псу под хвост. Конечно, драться с ним я не решился бы. Он один из самых сильных и умных волшебников, которых я знаю, но у меня есть способ воздействовать на него гораздо более серьёзно, чем просто дуэль. У меня есть информация, которая может уничтожить его. Сломить его. Он потеряет всё. Всю свою власть. Всю свою жизнь. Я делаю ещё одну затяжку и, выпустив дым, вспоминаю свои чувства к этому человеку ещё пару лет назад. Когда я впервые попал в Хогвартс, он показался мне таким крутым. Я уважал его, как своего отца. Они были для меня примерами настоящих мужчин, которыми, как мне казалось, я хотел бы стать. И вот я здесь. Я презираю их. Ненавижу всем сердцем. Я больше не могу смотреть на них без боли в душе. Я был слишком молод и наивен, чтобы понять, что это за люди. Мерзкие люди. Способные убить кого-то просто потому, что могут. Ладно, может я тоже не фанат грязнокровок. И уж точно не поклонник чёртовой Грейнджер. Но убивать кого-то просто из-за чистоты крови голыми руками — это жестоко. И, стоило мне лишь подумать о ней, как я услышал её шаги, словно вызвал её своими мыслями. Шорох её ночной рубашки. Я уловил звук захлопнувшегося люка и шаги по бетонной крыше. Но они сразу стихли, как только она поняла, что я тоже здесь. — Грейнджер, — мне не нужно оборачиваться, чтобы убедиться, что она рядом. Я почувствовал аромат её духов. Они пахнут розами, похожими на те, которые выращивала моя мать в саду. Этот запах напоминает мне о детстве, когда я играл в саду, а моя мать занималась любимыми кустами. Волшебный замок из песка и грязи. Иногда мне хочется вернуться в то время, когда я ещё не знал, что значит быть Малфоем. Когда я носил это имя с гордостью. Когда не хотел скрыться от него. — Малфой. Меня охватывает дрожь при упоминании этого имени. Возможно, это не заметно со стороны, но я чувствую это внутри. Всё не так, как раньше. Каждый раз, когда Снейп произносил моё имя в классе, я торжествующе ухмылялся. Как будто эта фамилия приносила мне победу. Теперь же мне приходится подавлять гримасу, потому что я знаю, что проиграл. А я ненавижу проигрывать. — Я не знал, что ты за мной следишь. — Я практически слышу, как она закатывает глаза. Все мне говорили, что я сам часто делаю такой жест. Но Грейнджер, определённо, переплюнула меня в этом. — Я не слежу за тобой. Она именно это и делает. Я не пробыл на крыше и пяти минут, а она уже здесь. Вот так совпадение. Но мне показалось, что я слышал, как она часто ворочалась. Следовало догадаться, что она ещё не спит… Но мне правдо надо было выбраться на свежий воздух. Внутри находиться слишком душно. — О, правда? — переспрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно равнодушнее. Я знаю, что это её раздражает. Узнал об этом сегодня днём. — Да, я часто здесь бывала, пока мне внезапно не пришлось заботиться об одном… ребёнке. — Она злится. Я это слышу. Но её голос меньше сочится ядом, чем обычно. Она устала. Это понятно. К тому же сейчас середина ночи. — Я не ребенок. — Мои слова доносятся до неё вместе с дымом от моей сигареты. Никакой я не ребенок… На меня недавно напали, и я всё ещё едва могу ходить. У меня такое чувство, что моя спина может разорваться в любой момент, а кожа на руке всё ещё горит. Я не ребёнок. Меня просто недавно чуть не уничтожили. Это разные вещи. — О, правда? — она меня передразнивает. Она говорит таким же скучающим тоном, как и я, и мне приходится подавить улыбку. Грейнджер умная и дерзкая, но уже не такая, как была раньше. Раньше она только и занималась тем, что вечно всех поправляла и одергивала. Это безумно бесило. Кстати, не только меня. Все от этого сходили с ума. Даже её друзья. Но у этих парней просто не хватило смелости сказать ей об этом. Они притворяются невинными, но на самом деле все они — те ещё змеи. Я тихо фыркаю от её реакции. Закрываю глаза и позволяю ветру проноситься мимо меня. Унося с собой все мои проблемы туда, где никто не знает, в чём они заключаются. Но не всё ветер может унести прочь. Одна моя проблема остаётся. Там, где стоит Грейнджер. Я впервые оглядываюсь через плечо и вижу, что она стоит недалеко от меня. На ней светло-розовая ночная рубашка. Ветер треплет ткань вокруг её колен. Коричневые тапочки явно согревают ей ноги. На носках тапочек красуются пушистые шарики. Она похожа на розовую Тинкербелл. Для завершения образа она даже скрестила руки на груди. И сердито на меня смотрит. — Так и будешь там неловко стоять или всё-таки сядешь, Белл? Белл. Прозвище слетает с моего языка прежде, чем я успеваю о нём подумать. Я быстро поджимаю губы, чтобы больше не проронить ни слова, и снова вдыхаю тёплый вечерний воздух. На дворе июнь, и наконец-то начинает немного теплеть. Грейнджер прозвище явно не понравилось. Я слышу, как она смущённо повторяет его почти шёпотом, подходя к краю здания. На мгновение она останавливается и заглядывает за край. Как будто боится, что упадёт. Но, к моему удивлению, она спокойно садится и тоже перекидывает ноги через парапет. Мы сидим довольно далеко друг от друга. Но достаточно близко, чтобы слышать друг друга. И после долгого напряжённого молчания она первая нарушает тишину. — Итак… ты всё-таки ты выходишь из моей комнаты? — спрашивает она с лёгким любопытством в голосе. — Из нашей комнаты. — поправляю я её. — Из моей комнаты. — выпаливает она в ответ. — Нашей. — Моей. Моё терпение на исходе. Я бросаю на неё быстрый взгляд, глядя на неё искоса. — Мы всегда будем препираться по мелочам? Она смотрит на меня некоторое время и явно хочет что-то сказать, но слова не слетают с её губ. Взгляд полон враждебности. Но потом она прикрывает веки. Ещё один признак усталости. Наконец она отводит взгляд и смотрит в землю под собой. На тротуар, который находится по меньшей мере в десяти метрах под нашими ногами. Тишина давит, а невысказанные слова повисают между нами. Я не знаю, что это должны быть за слова, но они определенно тяжёлые и словно давят на меня. Я передергиваю плечами, чтобы избавиться от этого ощущения. Которое вызывает у меня острую боль в спине. На моём лице появляется недовольная гримаса, но когда я снова поворачиваюсь к Грейнджер, она по-прежнему смотрит в землю. Она этого не заметила. Хвала Мерлину. Я уже достаточно наслушался от Молли, что мне следует быть осторожнее со своей спиной. Как мне кажется, я уже вполне поправился, потому что пять дней просто провалялся в постели. Но, видимо, этого было недостаточно. На самом деле, просто пусть все подавятся своим мнением. Я устал торчать в этой комнате. Однако теперь, когда я, наконец, могу ходить, я всё равно там остаюсь. Я не хочу встречаться лицом к лицу со всеми членами Ордена. Даже представлять не хочу, что мне придётся общаться с ещё большим количеством этих придурков. Я делаю последнюю затяжку, прежде чем затушить сигарету о бетон рядом с собой. Я прочищаю горло, чтобы Грейнджер наконец оторвала взгляд от тротуара и посмотрела на меня. — Ладно, я действительно вышел из комнаты. Я же не отшельник. — А выглядишь именно так. Ээээй! Говоря это, она смотрит на меня. Изучает моё лицо. Ожидая какой-то реакции, но не находит её. Я морщусь, убираю с лица спутанные волосы. Какой из меня отшельник… Волосы у меня, возможно, стали немного длиннее, чем обычно, да и от прежней причёски мало что осталось. Может я и схуднул и стал бледнее привычного, но называть меня клятым отшельником просто оскорбительно. Грейнджер, должно быть, поняла ход моих мыслей по выражению моего лица, потому что сразу добавила: — Посмотри на себя. Ты бледный, как будто много лет не видел солнца. — Она машет в мою сторону рукой, словно стараясь подчеркнуть таким образом, как хреново я выгляжу. — Говорит та, чьи волосы не расчёсывались несколько дней. — Ехидничаю в ответ. Это игра в «туда-сюда». Как будто мы перебрасываемся взаимными оскорблениями. — Да причесала я их! Правда, от этого обычно становится только хуже. — говорит она в свою защиту. Её, по-видимому, причёсанные волосы собраны в пучок на голове. Несколько непослушных локонов обрамляют её лицо. Неряшливо выглядит. Прямо как она сама. Совсем как её дурацкая комната. Абсолютно точно как её клятый шкаф. Как только я снова смогу нормально наклоняться после того, как раны на спине заживут, первое, что я сделаю, будет уборка в этой чёртовой комнате. Она вечно всё разбрасывает, ничего невозможно найти. Грейнджер не признается… но в вокруг неё царит хаос. Я вздыхаю и, откинувшись на локти, закрываю глаза, наслаждаясь свежим ветром, который обдувает мои горящие щёки. Становится прохладно. Моя кожа невероятно тёплая, а бриз помогает ей остыть. Я не могу понять, почему меня бросило в жар. Некоторое время я наслаждаюсь ветром, а когда он стихает и я открываю глаза, то замечаю, что Грейнджер уже смотрит на меня. Я вздыхаю. Мне не хочется с ней разговаривать. Сейчас я хочу тишины и покоя, чтобы залечить свои раны, пока я продолжаю жалеть себя. Но Грейнджер всё равно здесь, так что я могу с ней поговорить. Всё-таки я сын своей матери, которая растила быть воспитанным. Пусть и даже с учётом того, что моя собеседница не чистокровная. — Я сюда прихожу, когда ты засыпаешь. — скрывать мне нечего. — Почему не днём? Потому что тогда все здешние люди могут подумать, что со мной всё в порядке, и снова начнут задавать вопросы. И хоть мои раны заживают, воспоминания о том, что я оставил позади, и о том, что я сделал, никогда не исчезнут. Возможно, шрамы на теле когда-нибудь заживут, но шрамы внутри останутся со мной навсегда. Однако, эту информацию я придерживаю, не говоря ей, и лишь тихо произношу: — Днём ты уже говорила — потому что все так и жаждут меня порасспрашивать… — Так что, решил взвалить на меня разгребать весь твой бардак? Она не прибирает за мной и даже за собой не может навести порядок. Я смеюсь при мысли о том, что она вообще думает о том, что способна что-то упорядочить. Вокруг царит полный хаос. — Не совсем. — А похоже на то… — Они просто такие же, как ты, — огрызаюсь я. Я открываю глаза и смотрю на неё. — Они тебе доверяют и готовы верить во всё, что ты им скажешь. Я же могу сказать им что угодно, но они никогда мне не поверят до конца. Поэтому мне лучше держать рот на замке. С детства я знаю, каково это — держать рот на замке, когда тебя об этом просят. Причём даже просят не словами, а своими действиями. Я умею прекрасно понимать, когда люди не собираются тебя слушать. Они задают вопросы только потому, что хотят казаться вежливыми, но при первой же возможности они «ужалят». И сильно. — Это неправда. — Она защищает своих друзей, как родных. Сучка. — Так и есть, и ты это знаешь, — я бросаю на неё предупреждающий взгляд. — Не усугубляй ситуацию, которая и так уже сложная. Я могу казаться спокойным, но внутри меня всё бушует. По крайней мере, мне так кажется. Я не понимаю, откуда это тёплое чувство в животе. Но оно точно не связано с очаровательными кудряшками Грейнджер. Или с тем, как она кусает щёку, обдумывая, как бы возразить мне. — Может быть, если ты не будешь вести себя как неблагодарный ублюдок, тебе поверят, — она в отчаянии откидывает локон с лица. Я знаю, что задел её за живое, плохо отзываясь о людях, которых она любит. Но она не отрицает моих слов. Я вижу это по её глазам. Она знает, что я прав. Просто она не говорит этого вслух. — Возможно. — Это всё, что я могу сказать. Она издаёт какой-то язвительный возглас. Возможно, это был не тот ответ, которого она ожидала, но я не знал, что ещё сказать. Это было правдой. Я такой, какой есть. Мне не хочется, чтобы они меня жалели, я бы предпочел, чтобы они меня ненавидели. Доверять людям я не умею, а они не собираются доверять мне… Так зачем мне вообще пытаться? Так всем проще. Я просто безвылазно сижу в комнате, заставляя своего раба приносить мне всё необходимое. А по ночам тихо блуждаю по дому. Хотя я был только на кухне и на крыше. Этот дом слишком напоминает мне мой собственный. Здесь так же темно и холодно, но зато все комнаты богато обставлены. Здесь почему-то гораздо уютнее, даже не знаю, что об этом думать. Всюду царит беспорядок, но, по крайней мере, из-за этого похоже, что здесь живут люди, что это не старое заброшенное здание. Я слышу, как Грейнджер шевельнулась, и пристально смотрю на неё. Она снова опускает взгляд вниз. Мне кажется, что гриффиндорская героиня боится высоты — это заметно по её выражению лица. Что ж, обязательно ей это как-нибудь припомню. Она подтягивает ноги ближе к себе и садится, скрестив их, словно чувствуя себя так в большей безопасности. Её руки начинают нервно теребить пушистые шарики на тапочках. Вспыльчивая Тинкербелл в мгновение превратилась в тихую мышку. Она больше не выглядит взвинченной или неунывающей. Она кажется уставшей и немного грустной. Мне не понятно, что тогда она здесь делает, если выглядит так измождённо. Создаётся впечатление, что она может заснуть в любой момент, и когда она зевает, я не могу удержаться от вопроса: — Почему ты не в постели? — Я ведь правда думал, что она уже спит, когда выходил из комнаты. — Я не могла уснуть, — просто говорит она, невинно пожимая плечами. — Почему нет? — задаю я вопрос, хотя понимаю, что это не стоило делать. Не мне лезть в её дела, и она сразу же даёт это понять. — Это не твоё дело. — Хорошо… — я закрываю глаза и наслаждаюсь тишиной. Но это длится недолго. Потому что, очевидно, она всё же собиралась рассказать мне, что с ней происходит. — У моей мамы сегодня день рождения. Ну что ж, это был не тот ответ, которого я ожидал. День рождения её матери? И что мне с этой информацией делать? Мне не следовало задавать этот вопрос. Тогда мне не пришлось бы сталкиваться с этой ситуацией. Ненавижу утешать людей. Мои мысли путаются, и единственное, что я могу произнести, это: — Оу… Она закатывает глаза, прежде чем повернуться ко мне. И делает она это явно не для того, чтобы было удобнее со мной разговаривать. А потому что так она может сидеть подальше от края крыши. Н — Поздравляю, Грейнджер… с днём рождения матери… — Оу… спасибо! Она говорит низким голосом, и сначала я не понимаю, чего она добивается, но потом осознаю, что она пытается передразнить меня. Вот же я идиот. — Мой голос звучит не так! — Именно так. Снова начинается обмен колкостями. От меня к ней, от неё ко мне. — Я Гермиона Грейнджер, и я всезнайка». — Я поднимаю указательный палец и произношу это в возвышенном тоне, словно извиняясь перед ней. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и её рот приоткрывается от обиды. — Я бы никогда так не сказала, — качает она головой. — Ты, может и нет. Но другие постоянно так делают. Я знаю много людей, которые так говорят о ней. И я с ними согласен. Иногда. Частенько она действительно проявляет свой ум. Не то чтобы мне это нравилось, но есть разница между тем, чтобы быть всезнайкой и использовать свои умственные способности. — Хорёк! — что она сказала? О, она ответит за это… — Всезнайка! — Хорёк! — Всезнайка! — Черт возьми, мы действительно вечно из-за чего-то ссоримся, — она качает головой и хмурится. В её голове словно крутятся шестеренки, но я не могу понять, о чём она сейчас думает. Это правда. Мы с Грейнджер находим причины ругаться с самого первого курса Хогвартса. Но я ссорюсь не только с ней. Конфликтую я со всеми её друзьями. На самом деле… с каждым гриффиндорцем. Они считают себя невероятно талантливыми, лучше всех, хотя на самом деле они просто недалёкие идиоты, которые не знают правильного применения своим волшебным палочкам. Однако пререкаться с Грейнджер приятно. Кажется, что всё как прежде. Что так и должно быть. — Верно, и я всегда побеждаю, — я улыбаюсь ей свысока. — Вовсе нет. — Ты просто завидуешь моим волосам, — говорю я, проводя рукой по своим светлым прядям, чтобы подчеркнуть свои слова. Я замечаю, как она пытается сдержать улыбку и притворяется, что зевает, чтобы скрыть это. Она прикрывает рот рукой, но из-за притворства зевает по-настоящему, и её глаза на мгновение закрываются. Она потягивается, прежде чем встать. Она качает головой и бормочет что-то, чего я не могу разобрать, затем бросает на меня последний взгляд и направляется обратно к люку в потолке, через которое она только что забралась сюда. Ни «спокойной ночи», ни «доброго сна». Правда, мне эти пожелания и не нужны. Мне нужна тишина и покой, и когда я слышу, как она открывает окно в комнате под нами, я снова сажусь прямо. Я зажимаю в зубах новую сигарету и жду, пока окно закроется, но этого не происходит. — Супер невыносимый! — кричит она изнутри, и окно наконец закрывается. Я позволяю себе хихикнуть, радуясь тому, что она ушла и не слышит этого.