Парадокс выбора

В доме Моррисонов стояла приятная и спокойная атмосфера. Свет ламп мягко ложился на стены, делая помещение по-домашнему уютным. Праздника в привычном понимании его масштабов не было — только аккуратно накрытый стол, запахи горячей еды и два родителя, которые старались сделать всё идеально в этот особенный для их сына день. Даже новости из «большого мира», где произошёл геноцид малой части магглорождённых, а имя Волдеморт теперь вызывает трепет у любого, не могли просочиться сюда. Да и не хотелось сейчас говорить про то, как идёт безуспешная охотна на ведьм-партизан. Достаточно лишь знать, что пока самый мрак только начинается, а Пожиратели уже начали свой террор. На кухне царило постоянное движение. Эвелин проверяла духовку, откуда доносился запах запечённого мяса, щедро приправленного специями, которые она купила днём. Рядом на столе по средине комнаты стояли миски с салатами, корзинка со свежим хлебом и булочками, картофель, который она только что переложила в глубокую специально зачарованную форму, чтобы не остывал слишком быстро. Ароматы смешивались и наполняли квартиру ни с чем не сравнимым ощущением превосходного застолья. Джонатан обходил стол, методично расставляя тарелки в идеальной симметрии. Он время от времени пододвигал стулья на нужное расстояние и тихо ворчал себе под нос: — Дети взрослеют быстрее, чем успеваешь моргнуть. Вчера он по деревьям лазил и ловил кошку, а сегодня уже взрослый мужчина. Эвелин улыбнулась, не отвлекаясь от дела. — Ты говоришь так каждый год, дорогой. — Потому что каждый год это правда, — ответил он, выпрямляясь и оглядывая кухню. — А в этом году особенно. — В этом году он хотя бы не пытается помочь, — заметила женщина с лёгкой насмешкой. — Вон, правильным делом занимается, как любой добропорядочный сын. — Вот и правильно, — в согласии кивнул Джонатан. — Иначе устроил бы нам проверку на стрессоустойчивость, ха-ха! Они обменялись коротким взглядом, в котором читалась знакомая и привычная близость. Готовили они много раз, но сегодня между ними скользила заметная, естественная забота, какая может быть направлена только на другого, дорогого сердцу члена семьи. Уильям сидел в гостиной, прислонившись боком к подлокотнику дивана. Его сюда по неведомой причине мягко, но настойчиво, с фразой «не мешай самому себе праздник устраивать» отослали. Он не возражал, да и смысла особого не было, если ему прямо говорят — иди ленись. Было странно чувствовать, как кто-то настолько тщательно готовит вечер в его честь, хоть это и происходит уже в восемнадцатый раз за всю новую жизнь. Первые три он помнит не слишком чётко, но что-то в памяти мелькает, всё же. На нём была простая белая рубашка с продолговатым черным галстуком и такого же цвета брюки, а завершали всё дело махровые тапочки с ушками. Парень смотрел на родителей через полуоткрытую дверь. Их суета казалась ему одновременно забавной и трогательной. Неловкость присутствовала — всё-таки внимание было направлено на него, но вместе с этим появлялось тихое, приятное чувство, которое он давно не испытывал в полной мере. Моррисон даже не может его чётко идентифицировать. В прошлой жизни он встречал восемнадцатую дату рождения так же, как и все остальные дни — один, без повода ждать кого-то в гости. И сейчас, наблюдая за Эвелин, которая завершала финальное колдунство над мясом, и за Джонатаном, который проверял расстояние между тарелками так, будто это имело стратегическое значение, он чувствовал себя немного растерянно. Но и по-своему счастливо. Жаль, что далеко не каждый может испытать те же эмоции от такого, что и он сейчас. Ощутить семейный уют заслуживает абсолютно каждый, каким бы человеком он ни был. И это ощущение постепенно выравнивало его внутреннее накрученное состояние, позволяя забыть обо всём, что происходило за пределами этого дома. Когда всё оказалось готово, Эвелин пригласила их к столу. Она убрала выбившуюся прядь обратно в элегантную причёску (это у всех девушек такая фишка?) и поставила на середину блюда, которые ещё сохраняли жар. Запах стал плотнее, гораздо аппетитнее, и на мгновение кухня превратилась в пространство, где весь мир сужается до еды, приготовленной прямо-таки с вложенной внутрь частичкой души. Аж слюнки потекли. Хм, еда-крестраж. Чисто в теории, такое возможно?.. Сделал сосуд из какой-нибудь жареной утки, скормил её акуле, — где её найти это уже детали, — а та бери себе да плавай по миру, потихоньку эволюционируя до неадекватной хтони от остаточных эманаций. Хе-хе-хе-хе… Или может сразу в Марианскую Впадину кинуть? Хотя, наверняка кто-то до этого пытался. Сам Моррисон, если бы был каким-нибудь ушлым некромантом, обязательно поставил на той местности отслеживающие чары, а после легко собирал трофеи. А если до этого додумался он, то не факт, что другие такие же идиоты. Хм, на крайний случай как экстремальный вид спорта и бизнеса одновременно вполне себе сойдёт! Будет чем заняться на пенсии. Тем временем ужин начался без тостов и лишних натянутых эмоций. Они просто сели втроём, разложили еду по тарелкам и неспешно болтали о том, да о сём. Темп разговора был таким же медленным, как и движения рук — никто никуда не спешил, наслаждаясь совместным временем. — Помнишь, как он в восемь лет решил поймать собственное отражение? — Лукаво спросил Джонатан, чуть смягчив голос. — Не напоминай, — пробормотал парень, закатив глаза. — Это было давно и вообще не правда. — Отражение он не поймал, но зеркало треснуло, — ехидно добавила мама. — И зеркало потом неделю скрипело от твоего чинящего заклинания. Моррисон ностальгически усмехнулся и сделал глоток сока. Естественно, яблочного. Лучший сорт во всей стране среди всех перепробованных. Как давнее вино, только гораздо вкуснее. А вообще, он тогда был ребёнком, и тело крайне сильно влияло на разум, так что ему простительны все эти мелкие огрехи поведения. Эх, хорошее было времечко, абсолютно беззаботное и полное разных интересностей, это если не учитывать иногда проскакивающий дискомфорт от слишком мелкого тела. — Если я такого не помню, значит, этого не было, — уверенно опроверг недавний гриффиндорец. — Ты так оправдаешь всё своё детство, — заявила мать с улыбкой. — Знаю, к чему ведёшь. Отец продолжил, уже нарочно преувеличивая интонацию: — А как он в девять лет попытался приручить нашего соседского кота, посчитав его за книззла… хотя это был обычный неразумный пушистик, до сих пор помню. — Ты рассказываешь так, будто я вел себя как герой какого-то древнего эпоса! — Не как герой. Как энтузиаст, искренне горящий тем, чем занимался, — педантично поправил мужчина. — Но звучит ведь лучше, если чуть приукрасить? Эвелин насмешливо фыркнула: — «Чуть» — твой любимый диапазон, помяни моё слово, дорогой. Может быть как самая малость, так и… ну ты сам понял. Музыка из гостиной негромко играла, не перебивая разговор. Граммофон делал лёгкое потрескивание между переходами мелодии. Периодически посуда звенела, когда кто-то из троицы менял приборы на более подходящие для определённого блюда. Уильям ел медленно, иногда участвуя в беседе, иногда просто слушая, как родители пересказывают давно забытые мелочи. В какой-то момент они начали спорить о том, кто раньше обучал его левитации — и оба уверяли, что это были именно они. — Вопрос спорный, — нарочито деловито вмешался Моррисон. — Я помню только, что ничего не получалось. — Не получалось, потому что ты махал палочкой, как будто она застряла, а ты пытался её достать, чуть не расшибив самому себе лоб, — весело подметил отец. — Джонатан, — Эвелин покачала головой, но улыбка у неё не исчезла. В этот момент дом действительно ощущался как остров. Всё вокруг было простым и понятным: музыка, свет, смех, тихие перебранки. И в глубине души Уильям ловил себя на том, что ему чертовски приятно быть частью этого маленького мира, где никто ничего от него не требует и не ждёт подвигов. Данное чувство в том или ином виде особенно яркое на контрасте с его давней, другой жизнью, где было всё… самую малость печальнее, если мягко выражаться. Потому он не может его не подмечать раз за разом. Он редко позволял себе подобные мысли, насильно купируя те окклюменцией, ведь так и до желания продлить момент легко дойти, а после снова здравствуй, давно позабытый эскапизм. Но сегодня не сопротивлялся. Когда ужин подошёл к середине, Эвелин посмотрела на мужа и затем на своего сына. Она словно выжидала удобный момент и, поймав его, мягко сказала: — Давайте не будем тянуть. Сейчас самое время. Джонатан усмехнулся, будто именно этого ждал. — Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Начнём с того, что полезно в быту и внушает уважение к пунктуальности! Мужчина взмахнул пальцами, и небольшая коробка быстро перелетела к нему с самой гостиной. На самом деле он использовал обычное Акцио, но подал это так, будто работал королевским курьером, не иначе. Коробка была увесистой, с плотной крышкой и аккуратной отделкой по краю. Уильям осторожно взял её в руки. Крышка открылась с тихим щелчком, а внутри лежали механические часы — серебристый корпус, тёмный циферблат, тонкие стрелки и мягкая подложка, на которой они выглядели так, будто это самое драгоценное сокровище из всех возможных. Металл ровно поблёскивал, начищенный до идеала, при том без излишнего сияния. — Надёжная вещь, — произнёс отец горделивым голосом. — Выдерживает случайные падения, защищена от влажности и вообще должна служить много лет. Волшебство волшебством, а хорошие механические часы ещё никто не отменял. За словами проскакивала неловкая попытка скрыть эмоции. Он старательно держал тон ровным, но взгляд выдавал, что подарок он выбирал долго и со всей внимательностью. Уильям тихо поблагодарил, почти не глядя на родителей, чтобы не выдать своего состояния. Он провёл пальцем по корпусу часов и почувствовал, как внутри поднимается чувство, которое лучше не озвучивать. Во избежание лишних слёз растроганной матери как минимум. Джонатан протянул следующий подарок. Это была кобура под палочку. Добротная кожа, ровные швы, металлические крепления, которые не сорвутся даже от потери половины из них. Она смотрелась цельной и качественной, будто созданной мастером, который умел работать с подобными вещами десятилетиями. Идеальный подарок. — На заказ, — охотно пояснил мужчина на любопытный взгляд сына. — Крепкая, удобная. Должна подойти под любую мантию и не болтаться при движении. Парень кивнул, взяв кобуру в руки. Она была лёгкой, практически невесомой, но невозможно прочной на разрыв. На внутренней стороне чувствовалась мягкая подкладка, чтобы не натирало кожу до раздражения. — Спасибо… правда спасибо. Мама встала и подошла к одному из комодов, достав оттуда небольшой свёрток, завёрнутый в простую ткань. Подарок выглядел скромно, и от этого казался более личным. — Это от меня, — мягко улыбнулась женщина, аккуратно передавая предмет. — Ничего особенно вычурного, но я хотела, чтобы у тебя было что-то приятное на память… о нас. Внутри лежал мягкий красно-синий плед, связанный вручную. Узор был аккуратным, нитки — плотными, а сама вещь не несла в себе никакой магической ценности, кроме очевидной: это было что-то, что она делала сама, вкладывая в каждый стежок часть своих мыслей и заботы. Вечное напоминание об этом человеке даже после того, как тело его истлеет с ходом безжалостного времени. Уильям провёл пальцами по ткани. Такая вещь действительно согреет лучше любых чар. — Спасибо вам обоим, ещё раз, — негромко начал Моррисон, тронутый таким явным проявлением чувств. Сколько раз уже было, а каждый — как первый. До сих пор не может к этому привыкнуть. — Я… это очень важно для меня. Я люблю вас и всегда буду, несмотря ни на что. Ну вот, она всё-таки пустила слезу, затащив его в стальные объятия. Так хорошо и безопасно… На отдельном стуле лежали часы, кобура и плед. Предметы, в которые каждый вложил частичку себя. И для Уильяма это было важнее любого торжества и намеренно дорогих подарков. Для него всегда подтекст и внимание, с каким всё делали, гораздо важнее, чем мишура, пускаемая в глаза красотой или стоимостью какой-либо вещи. Особенно ярко это стало выражаться, опять же, в новой жизни, когда пришло осознание, что предметы роскоши как придут, так и легко уйдут, в отличие от тёплых воспоминаний. Да и легко не думать о деньгах, когда на счету в банке лежит целое состояние. Кстати, по поводу Гринготтса… Нужно будет озаботиться более безопасным методом хранения средств. Когда ужин подошёл к концу, никто не торопился убирать со стола. Тарелки с остатками еды остались на своих местах, приборы лежали так, как их оставили. Эвелин уже поставила чайник на плиту. Самое время для чаепития с невероятно вкусными сладостями. Разговоры ни о чём постепенно стихли. Весёлые истории закончились, и паузы становились длиннее. Наконец вечер подходит к своему логическому завершающему этапу. Как после большой пьянки идут душевные разговоры, а после тех либо поиск приключений на задницу, либо тихий отход в царство сновидений. Музыка в гостиной закончилась на финальной композиции Бетховена. Граммофон сделал мягкое потрескивание и затих. Джонатан посмотрел на Эвелин, тогда как она уже перевела взгляд на сына. Между ними проскользнуло выражение, которое Уильям заметил сразу: родители обменялись коротким молчаливым сигналом, будто заранее обговорили, кто начнёт разговор и с чего. Порой создаётся ощущение, будто они телепаты какие… Он сидел напротив, держа руки на коленях. Чувства от подарков и ужина ещё не рассеялись, но поверх них поднялось другое ощущение трезвого понимания, что сейчас они перейдут к теме, которую откладывали весь вечер. Наверняка очередной «крайне серьёзный разговор», какие бывают у взрослых с подростками, если первые только ответственные родители. Парень внимательно следил за их лицами. Отец поправил стул, словно пытаясь занять более устойчивое положение, тогда как мать аккуратно сложила руки на столе в замок, будто ей нужно было чем-то занять пальцы. Чайник ещё не вскипел. Музыки не было. Разговоры закончились сами собой. Уильям чуть выдохнул и спокойно смотрел в ответ на родителей. Он не пытался перехватить инициативу, а просто ждал. Разговор был неизбежен. И он знал, что первый шаг должны сделать они. Почему всегда перед такими беседами царит максимальная неловкость?.. Хороший вопрос, только ответа на него он дать не может. Наконец, когда под задорный свист вода вскипела, Джонатан налил себе чая, попробовал, поставив кружку обратно и начал торжественным голосом: — Восемнадцать лет — хороший возраст, чтобы задуматься, кем ты себя видишь в будущем. Сейчас самое время обсудить это, Уил. Уже определился с направлением? Гриффиндорец внимательно слушал, подавив порыв раздражённо закатить глаза. Подсознательно он ждал этот вопрос весь вечер, хоть и надеялся, что тот не прозвучит. — Я думаю пойти в Аврорат, — произнёс парень без колебаний. Пауза длилась несколько секунд. Джонатан отодвинул кружку в сторону, будто она мешала ему сосредоточиться от таких действительно шокирующих новостей. — Это самое опасное направление, которое ты мог выбрать, — будто не веря в то, что сказал его сын, пробормотал мужчина. — Война с Пожирателями будет только набирать обороты, они так просто не отступятся от своих неизвестных целей, и Аврорат станет той линией, по которой будут бить в первую очередь. Ты понимаешь, что тебя ждёт? Уильям не отводил взгляд, встретив отцовский со всей возможной внутренней твёрдостью. Было бы забавно сейчас просто взять и отказаться, испугавшись, хах… Что-то он сегодня особенно любит ностальгировать, сразу вспомнился ещё один чудом не стёршийся после раскола разума кадр — как он, ещё совсем подростком в своём первом мире, стоит перед спортзалом, который тогда обозначал изменить жизнь к лучшему, и не решался войти. По итогу нашёл кучу предлогов и позорно сбежал, найдя мужество посмотреть страху к переменам и выходу из зоны комфорта в глаза лишь спустя несколько лет, когда, кажись, влюбился окончательно и бесповоротно, начисто потеряв голову. То бишь от стороннего фактора, так и не сыскав сил в самом себе. Вот только конец… Хм… Насильно оборвав цепочку мыслей, дабы не пытаться вспомнить её имени или того, что же в итоге случилось, — хоть он подсознательно и был уверен, что ничего хорошего, — начав длительный этап самокопания в сознании, ведь наверняка эти фрагменты все ещё при нём, просто настолько глубоко, что он не способен их осознать в полной мере, Моррисон всё-таки ответил: — Понимаю. И всё равно я пойду туда. — Ты слишком молод, чтобы нести такую нагрузку, — строго, но не категорично заговорила мать. Уже хорошо. — Там не просто обучение, Уильям. Там постоянное давление, круглосуточная готовность к худшему. И ты… — она на секунду замялась, подбирая слова, — ты упрямый. Слишком. Это плохо в стрессовых подразделениях. — Зато полезно, если работать с головой, — спокойно поправил парень, не став спорить по этому поводу. И ничего он не упрямый, а вполне себе гибкий. Это просто у них из-за длительного отсутствия сына в Хогвартсе сложилось неверное впечатление. С Вернер же договорился? Блэком? Снейпом, хоть и угрозами? Да даже Дамблдора и то уболтал на парочку уроков! Кто после этого ещё не прирождённый дипломат, ха?! Джонатан нахмурился. — Упрямство — не качество, на котором строят карьеру аврора. Ты думаешь, что готов? Думаешь, что знаешь, что такое настоящая война? Нет. Она ломает людей постарше тебя, и часто навсегда. — Мы не пытаемся тебя ограничить. Мы пытаемся остановить ошибку, от который ты можешь… — замявшись, с трудом, но мама всё же закончила, — пострадать. Парень почувствовал, как атмосфера в комнате становится напряжённей, но намеренно не повышал голос. Ссориться — последнее, чего он хотел в принципе по отношению к этим двум чудесным людям. — Я не вижу в этом ошибку. Это лучший вариант. А готов я ещё с того момента, когда стал невольным свидетелем многотысячной бойни, произошедшей два года назад. Хоть я и не вспоминаю об этом без нужды, но и не забываю на совсем. Как, наверняка, и вы. Отец поднялся, прошёлся до края стола и вернулся на место. Он говорил уже громче, чем планировал: — Есть масса путей, которыми ты можешь пойти. Я могу устроить тебя в Мунго. Стать колдомедиком — достойная и спокойная профессия, крайне хорошо оплачиваемая. Или хочешь за границу? У меня есть связи во Франции и Нидерландах, да даже Америке и Союзе! Я знаю людей, которые помогут тебе и дадут нормальную подготовку. Почему ты должен идти именно туда, Уил?! — Потому что это мой выбор, — также непоколебимо заявил Моррисон. — И я туда пойду. В любом случае. Можешь считать, что это уже решённый вопрос. — Это глупое упрямство, — резко заявил Джонатан, скривившись. — Просто юношеский максимализм, который заведёт тебя в могилу, а нас… — Нет, — подключив к делу окклюмецию, мягко произнёс парень, когда отец не смог закончить предложение. — Это решение, которое я принял. И сделал это вполне осознанно, понимая все риски и то, чем это мне угрожает. Так что далеко не юношеский максимализм, здесь ты ошибаешься, пап. Эвелин потёрла ладонями виски, будто спор стал слишком громким. — Уильям, послушай. Мы не против твоей самостоятельности. Но сейчас не то время, чтобы бросаться в самую опасную структуру в стране. Ты только окончил школу. Вокруг хаос. Ты не обязан бежать в самую гущу… — Обязан, — стараясь не использовать ультимативные аргументы в виде клятвы, да и убьёт его это на месте тут же, так что приходилось действовать так, всё же расслабленно продолжал говорить он. — Если этого не сделаю я, сделает кто-то менее подготовленный. А от меня будет больше пользы, чем вы хотите признать. Я смогу спасти гораздо больше жизней там, на передовой. Старший Моррисон поднял брови в немом удивлении, при этом явно поняв, что спокойствие сына поддерживается магически. — Ты хочешь в результате доказать нам что-то? Спасением чужих жизней? Или что, я не пойму? — Мне нечего вам доказывать. Послушайте… вы чудесные родители. Лучшие на свете, и это я заявляю абсолютно беспристрастно и со всей доступной мне искренностью. Но… таковы обстоятельства, я прошу это понять. Я не в состоянии взять и начать делать вид, будто я просто очередная… посредственность, каких в магическом мире множество. Просто не могу, и всё тут. Слова повисли в воздухе тяжелой ношей для каждого. Комната стала гораздо тише, чем ещё жалкие пять минут назад. Он с выжиданием посмотрел на родителей. Они не были врагами в этом споре, просто видели мир иначе и хотели защитить его от тех мест, где он уже решил идти сам. Главное, что не пытаются навязать свою позицию, не считая его право самостоятельно выбирать. Иначе… вышел бы полноценный скандал, ведь парень не отступится. Уильям неторопливо встал, потихоньку начав спускать барьеры окклюменции. — Спасибо вам за ужин. И за подарки. Было… очень приятно. Правда, спасибо за сегодняшний день. Эвелин открыла рот, будто хотела что-то сказать, но передумала. Джонатан только медленно кивнул. Парень чувствовал, как внутри поднимается неприятная тяжесть — не злость и даже не обида, — да и за что? — а сожаление о том, что этот разговор закончился именно так, на неприятной ноте, когда родители не стали продолжать и как-то более пытаться доказать свою позицию, а просто приняли волю их сына. Он ушёл в свою комнату, не хлопая дверью, и оставил родителей на кухне. В доме снова воцарилась тишина, но теперь она была далеко не уютной и праздничной, а наполненной мыслями, которые каждый решит переварить отдельно. Тревожными мыслями и бесполезным накручиванием наихудших вариантов. Внутри своей обители Уильям постоял у закрытой двери несколько секунд, чтобы окончательно уйти сознанием от кухни, где ещё оставались отголоски недавнего разговора. Комната встретила его ровным светом настольной лампы и знакомой простотой обстановки. Моррисон сел на кровать и устало провёл ладонью по лицу, протяжно выдохнув. Спор всё ещё тяжело отдавал внутри необходимостью говорить неприятные вещи самым близким на всём белом свете людям, но злости не было. Он понимал мотивы родителей: страх, забота, попытка удержать его там, где они уверены в безопасности своего чада. Но то, что считали безопасностью они, для него выглядело как шаг назад. Да и не представлял Уильям себя врачом, если быть совсем честным. Если Орден Феникса действительно существует на данный момент, а вероятность этого становилась всё выше с каждой газетной заметкой и каждым странным исчезновением, то никто не возьмёт его туда сразу. Ему нечего предъявить, кроме школьных оценок и мощных дуэльных навыков. Для таких групп нужен опыт, реальные дела, а не уверенность в том, что «я могу пригодиться». Плюс информационная бомба с «тайным» информатором в стане Пожирателей пригодится уже после вступления, а не как аргумент, из-за которого его и возьмут. Ордену нужны люди, на которых можно положиться. А он пока просто юноша, которому только исполнилось восемнадцать. С таким багажом, — даже если парень может вкатать в бетон относительно среднюю группу авроров, выложившись на полную, — его не подпустят ни к планированию операций, ни к передаче ключевой информации. Скорее попросят слушать и не мешать, предварительно выбив все доступные сведения. Или, что ещё хуже, отправят подальше «ради безопасности». Уильям посмотрел на подаренные часы, которые лежали рядом на тумбочке. Металл слегка блестел при свете лампы. Подарок был крайне функциональным и даже… изысканным. И от этого внутри поднималось странное чувство вины перед родителями, как будто он уже заранее бросил любые их планы и надежды в сторону без капли сожаления. Было просто охренеть насколько отвратно на душе от того, что он сообщил об аврорате. Однако, всё же единственный способ стать полезным — реальное подразделение, где опыт будет не притворный, где есть чёткие обязанности, где ошибки имеют цену, а успехи создают репутацию. Аврорат и был этим местом, особенно после перестройки от Крауча. Прошлую его версию Моррисон даже не рассматривал, доведись той до сих пор существовать. Там можно проявить себя не на словах, а на деле. И если однажды ему придётся прийти в Орден с важной вестью или предложением, его будут слушать не потому, что он «хочет помочь», а потому что он доказал свою ценность в войне против террористов. Он откинулся на спинку кровати и медленно выдохнул. Теперь, когда эмоции улеглись, рассуждения складывались удивительно прямолинейно. Парень не видел другого пути, который дал бы ему возможность стать чем-то большим, чем просто выпускником Хогвартса. У него был шанс выбрать направление и вложиться в него полностью. Ему не хотелось прятаться или выбирать спокойную профессию. Война начиналась, и он слишком хорошо понимал, что не хочет встретить её в стороне. Проведя рукой по кобуре, которую дал отец, Уильям лишь благодарно усмехнулся, мысленно пробормотав тысячу извинений. Добротная вещь. Часы рядом, плед от матери — всё это говорило о заботе. Он ценил это больше, чем мог выразить. Но даже эта тёплая поддержка не могла изменить направление, к которому он уже шёл. Будущий Великий Архимаг посмотрел в сторону закрытой двери. За ней родители, их тревоги, их страх за его будущие шаги. А здесь — его собственное решение. Уверенное, спокойное и обдуманное. Он станет аврором и покажет этим Пожирателям, на что способен главный герой собственной истории. Другое направление просто не имело смысла. Не в это время так точно.