Парадокс выбора

Десятого февраля для Уильяма и Фелиции день вышел в каком-то смысле особенным, хотя внешне это особо и не ощущалось. Их перевели в полноценный штат, а кадетский курс закрыли досрочно. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: после участия в секретной операции и двух прямых столкновений с Пожирателями Смерти оставлять их в статусе стажёров выглядело бы откровенным фарсом. Оба показали себя с лучшей стороны, а по уровню подготовки уже уверенно вписывались в стандарты отдела, местами почти не уступая более опытным сотрудникам. Официальная часть прошла буднично и без малейшего пафоса и претенциозности, которых парень подспудно ожидал от такого события. Новый график — три через три. Обязанности остались теми же, только ответственность стала выше, как и скакнувшая вверх на десять процентов зарплата. Никаких величественных речей, грамот или другого такого. Зато коллектив решил не упускать редкий повод гульнуть. Полноценное пополнение в отделе — событие, которое здесь предпочитали отмечать, потому что радости в их работе и без того было пугающе мало. Весь состав собрался в столовой. Столы ломились от еды, и воздух был таким перенасыщенным от запахов, что голод накрывал даже тех, кто заходил просто «на минутку», заставляя остаться внутри. А может, то был многозначительный взгляд Грюма, но это несущественные детали. Горячая пицца с тянущимся сыром и поджаренными краями, горы запечённой и хрустящей картошечки, щедро приправленной специями, полоски румяного бекона, от которых исходил манящий мясной аромат. Рядом — кастрюли с густыми супами, простыми и наваристыми, миски с салатами, свежими и сытными одновременно. И отдельным подносом — ещё тёплые булки, золотистые, мягкие, такие, что рука тянулась сама взять ещё по одной. Запивали всё это холодными соками и сладкими безалкогольными напитками, ибо как уже известно, горячительные напитки здесь строго настрого запрещены. От последнего трезвенная душа Уильяма получала особенное, извращённое удовольствие. Когда шум немного улёгся, Аластор встал во главе стола и заговорил, как умел — без лишних украшений. — Нортвуд. Моррисон. Теперь вы не кадеты, а полноценные сотрудники отдела. Смею заверить, что работы меньше не станет, тогда как нагрузки только больше. Ошибки прощать никто не будет. Но если продолжите работать так, как до этого, мне не придётся прибегать к крайним мерам в виде показательного спарринга. А это, поверьте, редкость. Добро пожаловать. Радоваться особо нечему, но место своё вы заслужили, доказав, что способны на большее, чем прозябать незнамо за чем. На этом всё и закончилось. Долго засиживаться никто не стал — работа и проклятые отчёты никто не отменял. Столовая постепенно пустела, разговоры стихали, люди расходились кто куда. Чуть позже, уже в штабе, к Уильяму подошёл Данн. На лице приветливая улыбка, от которой парню каждый раз становилось немного не по себе. С точно таким же выражением тот наблюдал за пытками Моренни. — Скажу прямо, — начал он. — Меня впечатляет, с какой скоростью ты развиваешься. Не каждый выдерживает такой темп и не ломается. Хорошая работа. Продолжай в том же духе. И не сбавляй энтузиазма на тренировках. После чего мужчина кивнул и… всё. — Спасибо, — тщательно скрывая большое недоумение, вежливо принял комплимент Моррисон. Что это вообще сейчас было?! На этом такой, ха-ха, разговор закончился. Данн ушёл, а Уильям снова остался один на один с отчётами, аккуратно разложенными на столе, и досадным ощущением, что праздники в их работе всегда длятся слишком недолго. Ни разу не было ничего такого до нынешнего дня, на минуточку! Даже на рождество! Однако мысли его были далеки от бумажной работы. Руки механически заполняли строки, ставили подписи, сверяли даты, тогда как голова жила совсем в другом направлении. За последние полмесяца он стал заметно более нервным — настолько, что это уже невозможно было списать ни на усталость, ни на обычный рабочий стресс. Постоянная, непрекращающаяся лёгкая тревожность висела фоном, будто в любой момент должно случиться нападение. И неважно где — дома, в спальне, когда Лили рядом, или на работе, в комнате отдыха, среди своих. Напряжение не отпускало ни на минуту. Это было ненормально. К тому же начали сниться кошмары. Мучительно детальные, словно засасывающие в свои ужасы, один хуже другого. И при этом — почти полностью стирающиеся из памяти сразу после пробуждения. Оставалось лишь общее ощущение мерзости и страха, без образов и деталей. С развитой окклюменцией так быть не должно. Значит, источник проблемы был очевиден. Она же. Постоянное подавление эмоций и неизбежные откаты после, накрывающие уже вне боевых ситуаций. Самый логичный вариант, по сути единственный. Закончив с отчётами, он не стал откладывать это дальше и пошёл искать Фелицию. Его состояние ещё не дошло до той стадии, когда нужен сторонний специалист, более опытный и узкопрофильный. К тому же она и без того была лучшим вариантом. Фелиция нашлась в комнате отдыха. Она устроилась в кресле с книгой в руках и лениво перелистывала страницы. На обложке значилось: «Методы рационального мышления». Увидев, что Уильям направляется к ней целенаправленно, девушка отложила книгу и вопросительно посмотрела, не спеша что-либо спрашивать. Он сел рядом и спокойно наложил Купол Тишины, отсекая слишком любопытного Майкла, устроившегося неподалёку. Тема была слишком личной, чтобы ею делиться с кем-либо ещё. Девушка сразу заметила жест, но никак его не прокомментировала. — У меня появилась проблема, Фел, — без лишних раздумий Моррисон перешёл к главной теме, не желая сейчас тратить время на словесные кружева. — Ментальная. И достаточно неприятная, чтобы её нельзя было игнорировать. Она посмотрела внимательнее, подобравшись на месте, после чего шатен продолжил уже чётко, по пунктам: — Постоянная тревожность круглые сутки. Кошмары. Иногда бессонница. Думаю, это связано с подавлением эмоций и откатами после, но хочу быть уверен. — Да, — нахмурившись и помолчав несколько секунд, подтвердила очевидное блондинка. — Это как раз оно. Скажи лучше другое: как давно ты уходил в глубокую медитацию? — …куда? — Со всей возможной искренностью переспросил Уильям. Несколько мгновений она просто неверяще смотрела на него, после чего коротко, но оч-чень выразительно выругалась. — Ты что, ни разу за всё это время этого не делал?! Виноватое пожатие плечами заставило её полноценно приподняться в кресле. — Тебе невероятно повезло, что ты ещё не слетел с нарезки. Хотя, судя по симптомам, ты к этому подозрительно близок. А теперь слушай меня внимательно. Очень! Внимательно! — Фелиция говорила уже непривычно жёстким, командным тоном, без привычной насмешки. — Когда ты часто подавляешь эмоции, откат бьёт по мозгам. Не сразу, но излишки оказывают накопительный эффект. Нервная система расшатывается шаг за шагом. Если при первых признаках: плохом сне, раздражительности, перманентной тревоге и повышенной агрессии немного после не проводить глубокую медитацию, дальше будет только хуже. А потом психоз, срыв и привет распад личности. Это серьёзно, Уил. Ты вообще как учился окклюменции? Моррисон кивнул, заметив, как у него дёрнулся палец левой руки без видимой причины, — хотя подсознательно он понимал, что это из-за чувства неловкости, которое провоцирует на разные вещи, дабы от неё избавиться, — после чего с виду невозмутимо поинтересовался: — Как проводится эта медитация? И что она вообще делает с сознанием? И да… я учился по книгам. — По книгам?! — Рывком поднявшись и всплеснув руками, возмущённо прикрикнула девушка. — По книгам, Мерлин тебя побери?! Какой же ты… идиот, клинический, непроходимый тупица, Уильям! Он ещё более смущённо кашлянул, усилием воли задавив резкую, неестественную вспышку злобы, которая неприятно кольнула изнутри. К таким спонтанным обострениям парень не был готов. Утром же всё вроде нормально было… — Медитация — это, в сути своей, фильтрация, — протяжно выдохнув да так и транслируя в окружающее пространство своё недовольство, она принялась читать лекцию. — Всё накопившееся смывается, разум приводится в порядок. Длится примерно часа четыре, но тут ситуативно. Суть простая: весь негатив из себя… просто выкинуть. У каждого это выглядит по-разному. Ты сам поймёшь, что делать, когда нырнёшь глубже. А теперь приступай. — Прямо здесь? — Без особого удивления уточнил Моррисон. В ответ она серьёзно кивнула и добавила ещё несколько защитных слоёв поверх Купола Тишины, окончательно отрезая их от внешнего мира и любого постороннего беспокойства. Конечно, погружаться в собственный разум не хотелось. Но психическое здоровье перевешивало. Уильям выдохнул, неспешно вошёл в привычную концентрацию и начал… мозголомство, или как это теперь называется. Он сам не мог толком даже описать, что стал видеть: восприятие рассыпалось на обрывочные фрагменты, вспышки ощущений и образов, наложенные на визуализированное пространство-якорь, служащее точкой входа. Для него это было облачное небо и закатное солнце над головой. Он знал эту картину и её правила. В каждом облаке скрывались воспоминания, а их форма являлась не декорацией, а вместилищем памяти прошлой жизни, упакованной так, чтобы сознание могло с ней взаимодействовать. Это можно было бы назвать внутренним миром, если бы не одно «но». Здесь нельзя было создавать что угодно и придавать реальности желаемый вид, то была не фантазия с безграничной песочницей, а проекция собственного «я», удобная, но жёстко ограниченная. В ментальной магии вообще не существовало понятия внутреннего мира — лишь инструменты, которыми разум сам себя удерживает в стабильном состоянии. И Нортвуд оказалась права. Неправильность мигом стала ощущаться всей его сущностью. Солнце выглядело грязным, искажённым. Его мягкий оранжевый свет доходил ослабленным, давящим, и созерцание не приносило покоя. Напротив, всё естество постепенно заполняли злоба, страх, паника, ощущение слабости и неуверенности. Все те чувства, которые он систематически при любом раздражителе заталкивал внутрь, подавляя под ноль в реальности. Чем ближе он оказывался к солнцу, тем хуже становилось. Неприятие нарастало, заставляя мысли метаться в хаотичном порядке, лишённом осознанных форм. Тогда он просто последовал прямому совету Фелиции: не анализировать и не разбираться в этом переплетении негатива, даже не взаимодействовать. Он пожелал стереть это. Убрать. Выкинуть всю эту мерзость из своего разума. Поначалу не произошло ничего. Ни малейшего отклика, ни наступившего облегчения. Поняв, в чем дело, шатен сознательно вышел из медитации, не задерживаясь и не продолжая всматриваться в себя. Просто во избежание, мало ли что может всплыть в подсознании. Судорожно вдохнув, он резко открыл глаза и несколько секунд просто смотрел перед собой, возвращаясь чувствами в тело, судорожно ощупав себя. Всё было на месте: та же комната отдыха, то же кресло под спиной, неподвижная и внимательная Нортвуд напротив, ни на миг не отводившая взгляда. А вот ощущения… тело чувствовалось так, словно он отработал две смены подряд на заводе. Абсолютно выжат что морально, что и физически, изнурён. Даже поднять руку казалось непреодолимым усилием. Фелиция мягко улыбнулась, без тени иронии спросив: — Ну как ощущения? Моррисон прислушался к себе — и замер изваянием, тщательно всё анализируя. Фоновая тревога исчезла: не было ни ожидания удара, ни напряжённого сканирования пространства для успокоения паранойи. Всё… как раньше. Парень неторопливо, с нескрываемым облегчением выдохнул и вдруг понял, что снова чувствует себя собой. Уильям широко улыбнулся и, не подбирая слов, искренне сказал: — Спасибо. Правда. Ты снова спасла мою… эм, тушку, да, — не решившись сквернословить, вовремя перефразировал парень, уже тише поинтересовавшись: — Сколько я так сидел? — Три часа полной неподвижности, — беспечно пожав плечами, легко просветила Фелиция. Он удивлённо крякнул и усмехнулся: — Ничего так «подремал», ха-ха. Но… сработало. Несмотря на то, что чувствую себя как чернорабочий после смены, настроение — внезапно отличное… Будь ты милым котиком, то мигом расцеловал бы. Блондинка закатила глаза, расслабившись и заняв более удобную позу в кресле, а затем скривилась и язвительно выпалила: — Ну ты и безбашенный придурок! Нет, ты только вдумайся — самоучка! Ты, Мерлин побери, даже такого базового приёма не знаешь! Да, он не самый распространённый, но всё равно… арг-х! — Да нормально всё со мной, не злись ты так, — неловко растрепав волосы на затылке, попытался успокоить её Уильям. — И ещё раз — спасибо. Если от меня что-то понадобится, ты знаешь, я не откажу. После ещё нескольких коротких замечаний и практических советов по медитации Моррисон устало потёр переносицу и, немного помедлив, всё же задал вопрос: — Извини, если лезу не в своё дело, но… каково это — жить с постоянно активной легиллименцией? — Отвратительно, если честно, — и не задумываясь, принялась рассказывать Нортвуд, чуть поведя плечом, словно стряхивая что-то неприятное. — Розовые очки слетают мгновенно. Людское лицемерие, мелкие страхи, злость, зависть — всё это без спросу начинает лезть в голову, желая показать все их жалкие секреты. Впрочем, плюсы тоже есть. Просто первое время минусов слишком много, и они давят. Потом… привыкаешь. Учишься фильтровать. И сейчас я уже не могу представить себя без этой силы. Вот прям совсем не могу. Они ещё немного поговорили об этой теме и всех её нюансах, отрешившись от всего остального. Ничего особенно важного, просто личный опыт, который парню никогда не доведётся пережить. К сожалению, спустя десяток минут Уильяму пришлось прервать размеренную беседу. Отчёты, которые он собирался закрыть раньше, никуда не делись, а медитация беспощадно сбила весь график. Он задержался у выхода на пару секунд, выдохнул и только потом пошёл в штаб, чувствуя себя странно опустошённым и одновременно удивительно собранным. Странное состояние… Позже Капитан решил, что и Уильям, и Фелиция уже готовы к куда более мрачному разделу подготовки — изучению разрешённых пыточных заклятий. Обучение шло по отдельности, без посторонних зрителей, строго по плану и ни на шаг от него не отходя. Одним из первых стало то самое заклинание в виде белёсой молнии, которое Грюм не раз применял в США. Erizio. Сеть паразитических вспышек, проникающих в тело цели и начинающих методично, невыносимо болезненно выжигать нервную систему. Боль нарастает волнами, не давая ни адаптироваться, ни потерять сознание. Чистая, выверенная работа по разрушению чувствительности и воли к сопротивлению как таковой, по итогу которой выходит недееспособный овощ. Следом шло куда более грубое и прямолинейное Renovio. Это заклинание не обладало каким-либо тонким эффектом воздействия: банально выворачивало кости жертвы наружу, ломая тело и превращая его в кровавую, искривлённую конструкцию, больше напоминающую папоротник из костей, чем человека. Действие было не мгновенным, при том оставляющим мало пространства для манёвра и тем более иллюзий о выживаемости после такого — сначала волна магии проникала во все части тушки, а после запускала реакцию, по итогу которой кости и приходили в движение, неостановимой силой пронзая плоть изнутри. Но всё это, как быстро стало ясно Уильяму, было лишь подготовкой. Аластор стоял внутри защитного барьера напротив Моррисона, не отводя сурового, препарирующего взгляда. — Непростительные не зря таковыми называются. Они не просто запрещены законом — сами по себе они хуже демонологии, особенно если говорить о воздействии на личность. Авада вообще концептуальное заклинание. Каждое из этой проклятой троицы — пятно на истории человечества, и при успешном использовании все они оставляют необратимые следы в сознании применившего. После Убивающего падает критическое мышление, появляется устойчивое стремление убивать. Ты начинаешь создавать трупы там, где можно было обойтись без них, и самое паршивое — снова и снова выбираешь Аваду просто потому, что она удобна. Уильям же крайне внимательно слушал, мысленно пообещав самому себе, что применять такое станет только в действительно крайнем случае. — Подчиняющее работает иначе. Оно раздувает паранойю и манию величия, формирует потребность всё контролировать: сначала ситуации, потом людей, а затем вообще всех и всё вокруг. С каждым применением это желание становится сильнее. Пыточное же — самое мерзкое из трёх. Оно семимильными шагами развивает садизм и удовольствие от чужой боли, пока в итоге не остаётся психопат, у которого на любой раздражитель есть только одна реакция. И ты сам прекрасно понимаешь, какая. Аластор продолжил тем же ровным, тяжёлым голосом, не повышая его ни на тон: — Влияние можно сдерживать окклюменцией. У кого-то лучше, у кого-то хуже — тут всё индивидуально. Но есть предел. Накопительный эффект всё равно рано или поздно прорывает плотину, и личность меняется так, что назад дороги уже нет. Потому они и Непростительные. Применять их разрешено только в критических случаях, когда других вариантов не осталось. При этом в своей нише они — абсолютное оружие. Под Империусом цель даже не осознает, что с ней что-то сделали, каким бы ни был уровень окклюменции, если удар нанесён неожиданно — шансов нет. Круцио же работает иначе: оно бьёт по самой магии в теле, одновременно задевая и физическое, и эфирное. Длительное воздействие превращает жертву в сквиба с протёкшими мозгами — живой овощ без малейших проблесков разума и магии. И запомни главное: полноценное произношение формулы и эмоции. Без них ничего не выйдет. Ты должен хотеть причинить боль или убить, подчинить. Без этого проклятия просто не сработают. Понял? Уильям молча кивнул, принимая сказанное без споров и лишних вопросов. И так всё объяснили преступно доступно. Сам процесс изучения оказался до неприятного обыденным. Окклюменцией подтянуть на поверхность самые жёсткие воспоминания, способные дать нужный эмоциональный триггер. Размеренно, без суеты вычертить палочкой рунную форму. Произнести слово — и Непростительное срывается с кончика концентратора, врезаясь в манекен. Изумрудный луч — при контакте с целью оплавил ту до неузнаваемости, не найдя живой плоти. Яростно багровый — прошёлся цепной молнией по поверхности, по итогу затихнув. Болотный — впитался без следа. Три апогея тёмного волшебства. Лёгкость, с которой всё это получалось, одновременно пугала и вызывала глухое отторжение. Слишком просто и неестественно естественно, ха. Авада, впрочем, далась непривычно тяжело, в отличие от двух других. Чары выжрали непростительно много — не меньше четверти всего резерва за одно применение. Моррисон это мигом почувствовал по резкому опустошению и неприятной пустоте внутри, которая не имела ничего общего с обычной усталостью. Да, с практикой даже концептуальные заклинания даются легче, навык нарабатывается, магия распределяется экономнее… Но развивать его именно в этом направлении желания не возникало вовсе. Что ж… по крайней мере, теперь он знал все три Непростительных и имел чёткое понимание того, что именно они делают и какую цену за это приходится платить. Зима тем временем уверенно подходила к своему концу. Ещё каких-то три месяца — и исполнится ровно год с того дня, как он покинул стены Хогвартса. Год, в который уместилось слишком многое уже сейчас: служба, кровь, страх, решения, от которых не отмахнёшься ни тренировками, ни окклюменцией, а с ходом времени их последствия дают о себе знать, постоянно напоминая о совершённом. Прошло это время пугающе быстро, почти как одно короткое мгновение.