Система Охоты

Я передумал копировать навыки. В памяти осталось слишком мало места, а впереди — есть куда более важные способности. Всего шесть ячеек.. Решил пойти другим путём — изучить основы и через резонанс с одержимостью. Скопировать, не забивая память. Я отключил навык. Сознание мягко вернулось в тело, как если бы всплыло с глубины. Открыл глаза. Убрал руку с плеча Коулмена — осторожно, чтобы не разбудить. Он вздохнул во сне и пошевелился, но не очнулся. Во время активаций способности Коулмен погрузился в сон. Он пошевелился во сне, но не проснулся. Я не стал больше задерживаться. Осторожно отступил к лестнице, спустился вниз и выскользнул наружу. Ночь встретила прохладой и шелестом листвы. Я пересёк сад, перелез через забор, снова оказался на другой стороне. Я обернулся. Дом спал, погружённый в тишину, как будто ничего и не было. Памела ждала в машине. — Всё нормально? — спросила она тихо. Я лишь кивнул, сел на пассажирское и прикрыл за собой дверь. — Поехали. Учиться придётся днём. Обратно добрались без слов. Я почти сразу провалился в сон — глубокий, вязкий, без снов. ⸻ Утро началось с простых ритуалов: встал, умылся, оделся. — Готов? — Памела подняла взгляд от блокнота. — Да, — коротко ответил я. На завтрак времени не тратили: кофе в бумажном стакане, тост — в зубах. Я вышел из машины у дома Коулмена, задержался на секунду у ворот, вдыхая холодное утро. Потом постучал в калитку. Тишина. Я толкнул её — не заперто. Он уже был в мастерской. Жар шёл от горна, будто из сауны. Молот ритмично бил по металлу — мощно. Я постучал во входную дверь.  Спустя полминуты дверь открылась. На пороге появился сам мастер: крепкий, с проседью в бороде, в рабочем фартуке и с озадаченостью в глазах. Он смотрел на меня, как на нечто выбившееся из графика. — Ты кто? — Эрик… Эрик Смит — представился я. — Что надо? — спросил он сухо. — Я хотел бы обучиться у вас, — сказал я. Кузнечному делу, ковке холодного оружия, термической обработке металлов, работе со сплавами, литью форм и металлургий. Коулмен на мгновение задумался, уставившись в сторону горна. Пламя отблескивало на его лице, делая выражение мрачным, как у старого воина перед битвой. Потом он медленно заговорил: — В обычное время я бы тебя послал, просто не люблю отвлекаться. Работа требует сосредоточенности. Но сейчас… — он кивнул в сторону нескольких аккуратно сложенных на полке клинков. — Срочных заказов нет. Что-то делаю на продажу — для ярмарки в Шарлотттауне и для пары частников. Свободного времени у меня пока хватает. Он оглядел меня внимательным взглядом: — Если не будешь мешаться под ногами и слушать, когда говорят — впишешься. Я работаю с утра и до темна. Так что если хочешь учиться — учись в процессе. Помогай. Смотри. Пробуй. Он криво усмехнулся, бросил ветошь на верстак и махнул мне: — С чего вдруг ты вообще решил учиться этому? Я пожал плечами. — Хочу опробовать себя в кузнечном деле. Понять, моё это или нет. Пока не попробуешь — не узнаешь.  Коулмен какое-то время молча разглядывал меня. Потом вытер ладони о фартук, посмотрел на меня исподлобья. — Я не школа, — сказал он, скрестив руки. — У меня нет методичек, дипломов и грёбаных сертификатов. Сделал паузу, потом добавил: — Если серьёзно — 100 баксов в час. Материалы и уголь — за мой счёт. Он пожал плечами. — А если не нравится — можешь топать обратно. Я кивнул. — Я согласен, но с условием что лишь только то что нужно именно мне за это готов удвоить оплату за обучение.  Я провёл в кузне Джейда Коулмена почти шесть часов. Сначала были лекций. Коулмен не спешил пускать меня к инструментам и ковке. — Прежде чем возьмёшься за молот, ты должен понять, с чем имеешь дело, — сказал он, кивая на груду металлолома и аккуратно разложенные образцы руд. —Это ремесло, и оно начинается со знаний в голове. Он водил меня по мастерской, объясняя, где и что лежит, и зачем. — Вот это — углеродистая сталь. Хрупкая, но хорошо держит кромку. Это — низкоуглеродистая, её легче ковать, но она хуже закаляется. Он объяснял, что медь мягкая, легко гнется при нагревании и ломается, если холодная. Он держит бронзу — красивую и стойкую к ржавчине, но слишком мягкую для ножей. Затем он берет стальной кусок и кладет его в огонь. Сначала металл темнеет, потом светлеет, и он смотрит, как изменяется цвет — с темно-красного до ярко-оранжевого. Он говорит, что цвет металла — главный индикатор температуры. Например, оранжевый означает, что металл готов к ковке, а белый — уже перегрет. Это важный момент, потому что сталь может потерять свои свойства, если её довести до белого цвета. Когда он наносит удары молотом, металл начинает становится тверже, внутри формируется новая структура. Иногда он резко окунает раскаленный кусок в масло. Раздается шипение, пар клубится — это и называется закалка. Объясняет, что если после закалки не провести отпуск при температуре 150–200 °C, металл становится слишком хрупким. Он еще раз показывает, как разные металлы ведут себя по-разному. Алюминий легко гнется, но сразу трескается, если сильно ударить. Бронза крепка и устойчива, но не подойдет для лезвия. Он говорит, что если научиться слушать металл, понимать его язык — цвет, звук, температуру — можно управлять процессом. Сталь откликнется — станет тверже, гибче, прочнее. Если перегреть — треснет. Если не охладить — останется слабой и мягкой. Я слушал. Впитывал. Память работала чётко. А система фиксировала всё. [Получен навык: Металлургия (Ур. 1)] После уведомления я попросил перейти к другой умению.  — Сталь, пока горячая — податлива, как глина, — сказал он, не отрывая взгляда от заготовки. — Но если закалишь — становится крепкой. И в то же время хрупкой. Не отпустишь напряжение — лопнет при первом же ударе. — Но запомни: не все металлы одинаково себя ведут, — продолжил он. — Вот ты думаешь, нагрел — остудил, и дело в шляпе? Нет. У каждого свой нрав. Он взял полоску меди и бросил в горн. — Медь, например. Греешь — она мягче становится. Остудишь — она снова твёрдая, но… не так, как сталь. Её нельзя закалить, хоть зажарь её добела. Слишком пластичная. Зато её можно отжигать — прогреваешь, и она снова податливая. Это её способ «забыть усталость». Достал из ящика бронзовый слиток. — А вот бронза — тут тоньше. Если сплав правильный, можно немного укрепить, но перегреешь — кристаллы в ней вырастут, станет ломкой. Тут не в жаре дело, а в точности. Бронза любит аккуратность. Лучше греть меньше, чем долго. Слишком долго передержишь — испортишь всё. Он показал на кусок алюминия. — Алюминий — тот вообще как ребёнок. Греется быстро, плавится легко, остывает мгновенно. Но стоит чуть перегреть — и структура рассыпается. Он не закаляется. Его можно только сплавами усилить или обработать давлением. Его термичка — не про силу, а про форму и чистоту. Кузнец взял ещё одну стальную заготовку, покрутил в пальцах. — А теперь сталь с хромом. Она ржавчине не поддаётся, да. Но будь с ней осторожен. Она хуже показывает цвет при нагреве. Можешь не заметить, что перегрел. Глаз здесь уже не помощник — только опыт. Такие стали лучше греть дольше и мягче. Тут спешка враг. [Навык получен: Термическая обработка металлов (Ур. 1)] Спустя почти час лекций он протянул мне молот и кусок стали. — Покажи, как держишь. Не сжимай, как камень. Рукоять — продолжение руки. Молот должен передавать удар. Я ковал. Осторожно. Он поправлял, кивал, ругался. Иногда молча отбирал инструмент и показывал, как нужно. [Навык получен: Кузнечное дело (Ур. 1)] Когда металл стал формой, мы начали говорить о сплавах. Он показал, как работать с тиглями, как плавить и лить, как следить за составом. — Запомни: всё дело в пропорции. Медь с оловом — бронза. А вот добавь марганца — уже другое поведение. Всё меняется. Рассказывал про разные сплавы металлов пока также не выскочило уведомление. [Навык получен: Работа со сплавами (Ур. 1)] — Учти, Эрик. Лить — не значит просто расплавить и вылить. Каждый металл течёт по-своему. И каждый может испортить форму, если не понимать, с чем ты имеешь дело. Он указал на алюминий. — Лёгкий, плавится быстро. Но стоит перегреть — вспенивается, становится хрупким. Зато льётся легко. Главное — не дать воздуху попасть в форму.  Попадет пузырь воздуха — и всё, брак. Теперь бронза. — Она капризнее. Плавится медленно, но зато ложится ровно. Хороша для деталей, где важна точность. Не любит перегрева. Кузнец посмотрел на меня и сказал уже тише: — В ковке ты командуешь. В литье — ты слушаешь. Металл сам выбирает, как лечь. Твоя задача — не мешать. Я запомнил. И молча кивнул. [Навык получен: Литьё форм (Ур. 1)] Последним он вернулся к теме оружия. — Хочешь выковать клинок? Забудь киношные выдумки. Это не про красоту. Это про баланс, вес, калибровку. Ошибка в один миллиметр — и лезвие поведёт. Мы с ним выточили простейший нож. Плоский, без рукояти. Но острый. И я знал, как он сделан, из чего, и почему он такой. [Навык получен: Ковка холодного оружия (Ур. 1)] К вечеру руки гудели, мышцы ныли, и голова гудела, но я видел все признаки о том что — я учился. Он подал мне флягу. — Для первого раза — не плохо, — сказал устало. — Но не надейся, что уже умеешь ковать. Тебе только показали, где висит молот. Всё остальное — впереди. Я кивнул. Он был прав, но я знал что благодаря системе я мог проскочить 15 летие обучения за одну ночь. Этой же ночью у меня в умениях было: [Умения: Охота на нечисть (Ур. 10)+Кузнечное дело (Ур. 10)+Ковка холодного оружия (Ур. 9)+Терм. обработка металлов (Ур.8)+Работа со сплавами (Ур. 7)+Литьё форм (Ур. 6)+Металлургия (Ур. 5)+Сварка (Ур. 3)+Ремонт авто. (Ур. 3)+Вождение авто. (Ур. 2)+Первая мед. помощь (Ур.2)+Ритуалистика (Ур. 1)+Базовое владение ПК (Ур. 1)+Кулинария (Ур. 1)+Игра на гитаре (Ур. 1)+Юриспруденция (Ур. 1)+] И почти полностью пустым [Энергия 35/700] Теперь оставалось лишь изучить само место нахождения метеорита и под покровом ночи стащить его.  Смитсоновский институт. Вашингтон. Несколько дней мы позволили себе затеряться среди толпы — отдыхали, разглядывали экспозиции, смеялись вместе с туристами. Всё выглядело почти по-настоящему. Почти. Мы медленно бродили по залам, прикидываясь очередной парой праздных зевак. Щелчки фотоаппаратов, восторженные возгласы детей у скелета трицератопса, вспышки от туристических камер — всё это создавало идеальный фон для тех, кто наблюдает и запоминает. Но нас интересовал только один зал. Геология. В его дальнем углу, в отдельной витрине с приглушённой подсветкой, покоился нужный нам экспонат — фрагмент метеорита Кэп-Йорк. С голову величиной, тёмный, словно обугленный, но с характерным металлическим блеском. Он подходил по размеру и по весу был килограммов 10 чтобы суметь его утащить. Я сделал несколько кругов по залам изучая расположение. Камеры — четыре. Положение, углы съёмки, повороты. В коридоре для персонала я случайно столкнулся с техником. Вытащил из кармана с помощью ловких рук пропуск с ключами. И помощью него я стоял у двери, ведущей к служебным помещениям. Я прошёл внутрь найдя распределительный щит,  резервный генератор и ручной переключатель питания. Они стояли прямо передо мной, обвешанные табличками и пыльными инструкциями на стенах. Я запоминал. Потому что ночью возвращаться сюда нужно через разлом в пространстве. И я не должен был ошибиться. Ключи выбросил в слепом пятне, понимая что дверь придется снимать с петель с помощью телекинеза. Этой же ночью. 02:41. Мы выехали за город в сторону Су Фолса и припорковались на обочине. Памела была в машине. В багажнике  был подготовлен свинцовый ящик, обёрнутый шерстяным пледом. — Не задерживайся, — сказала она. — Чем быстрее, тем лучше. — Я знаю. Я кивнул. Вдох. Выдох Телепортация — рывок. Пространство разорвалось и собралось заново. Я оказался в распределительном шкафу возле генератора. Камеры мигнули — и погасли. Одновременно с отключением генератора, вырубил рубильник. Питание ушло. Всё здание погрузилось в темноту. На улице это выглядело как обычный сбой сети. Я шагнул в пустой зал Смитсоновского музея. Свет фонарика прорезал темноту. Пространство, которое днём гудело голосами и вспышками камер, теперь стало безмолвным и гулким, как склеп. Каждый шаг эхом отдавался в стекле витрин. Первый — зоология. Замершие чучела зверей смотрели на меня стеклянными глазами, будто судили. Второй — палеонтология. Мёртвые великаны, кости. Третий — минералогия. Блеск самоцветов вспыхивал при каждом движении луча. Я не бежал, двигался размеренно. На четвёртом зале фонарик начал подёргиваться, мигать. Я похлопал по корпусу — вернулся свет. В пятом зале — астрономия — я увидел макет Луны, холодный и пустой, как ночь за окнами. Шестой — история металлов, медные доспехи, ржавчина, затемнённая бронза. И наконец — зал геологий. Когда я почти добрался до геологического зала, когда спереди послышались быстрые шаги. Вдалеке вспыхнули фонари — не мои. Охранники. Пара человек, судя по голосам. Один что-то резко сказал в рацию, второй ругал генератор — всё как я и ожидал, но они среагировали быстрее, чем хотелось бы. Хорошо, что светил я в основном в пол и между нами был экспонат средневекового рыцаря. Я выключил фонарик, скользнул за колонну и прижимаясь к стене. Шаги приближались. Свет прокатился по мраморному полу, зацепил стеллаж с бронзовыми орудиями, метнулся по витринам. Мне пришлось задержать дыхание — один из охранников прошёл в метре от меня. — Проверь здесь, — сказал один. — Генератор не сработал, но рубильник кто-то вырубил вручную. Камеры не работают. — Может, сбой, — буркнул второй. — Или замыкание. — Я такое уже видел. Блок вырубили нарочно. Кто-то в здании. Сердце колотилось где-то в горле. Времени почти не осталось. Скоро они включат питание и я буду виден на камерах. Они двинулись дальше — и я, едва дождался, пока их шаги стихли, быстро прошел вдоль стены и проскользнул к нужному залу. Теперь — главное без остановок. Фонарь включал на секунды — хватало лишь, чтобы не врезаться в стекло или стену. Зал был темен, и только тусклые аварийные огни мерцали в углах, придавая всему мертвенное сияние. И вот она — витрина. Метеорит лежал, как сердце павшего титана. Чёрный, пористый, с серым отблеском в глубине. Я шагнул к витрине. Включил фонарик. Стекло почти не сопротивлялось алмазному резаку. Через минуту фрагмент метеорита был у меня в руках. Холодный. Закрыл глаза и ткань реальности вновь смялась — и развернулась. Ощутил в воздухе запах бензина. Я уже стоял возле машины. Памела вздрогнула. — Уже? — Да. Всё прошло почти идеально.  Я открыл багажник и аккуратно уложил метеорит в ящик. Он тихо звякнул — низко, глухо, как набат. Памела посмотрела на меня, потом — на железо. — Это он? — Да, — кивнул я. Машина тронулась.  А где-то в Вашингтоне охрана только начинала понимать, что произошло и начинала поднимать тревогу и вызывать полицию. Мы ехали уже минут десять, не включая музыку или радио. Только шорох шин по асфальту и редкое посвистывание ветра в зеркалах. Памела держала руль одной рукой, другой стучала пальцами по обивке двери. — Знаешь, — вдруг сказала она, не отрывая взгляда от дороги, — у меня в детстве была навязчивая идея, что в каждой гостинице есть тайная комната. За стенкой. Только для тех, кто знает, где нажать кнопку. — Типа тайной комнаты? — Или потайного хода за книжным шкафом. Просто… хотелось, чтобы мир был хоть чуть-чуть интереснее. — Ну, теперь точно можешь не сомневаться — он интереснее, чем надо. — Твоя очередь. Что у тебя было странного? Я подумал немного. — Я в третьем классе был уверен, что могу останавливать время, если очень-очень быстро моргну. Типа, на долю секунды весь мир замирал, а потом снова шёл. — Получалось? — Не знаю. Но я верил. До третьего класса, между прочим. Памела улыбнулась. В машине стало чуть теплее. И даже когда глаза у неё начинали слипаться, она просто хрустела пальцами, наливала себе ещё кофе из термоса и продолжала вести. Я сидел рядом и всю дорогу мы болтали ниочем. Когда на горизонте показался знакомый силуэт дома Бобби, я едва сдержал выдох. Там — должно быть всё готово. Бобби вышел на крыльцо, потирая плечо. — Ну, справились? — Тогда заноси, сказал после моего кивка. Я внёс ящик внутрь. На кухне — кофе, рядом лежали листы с документами и чеками на купленные горны, тигли, молоты, термометры, маски. Мы с ним всё продумали заранее. Даже вытяжку поставили. Печь — промышленная, газовая. В сарае, на заднем дворе уже ждал аналог кузницы. — Уголь не нужен, — сказал он. — Пропан и кислород дадут нужную температуру. А вытяжка не даст задымить весь участок. Я кивнул. Подошёл к горну, поставил ящик рядом. Открыл. Метеорит лежал так же спокойно, как и прежде. — Время есть, но лучше чем раньше начнём — тем лучше. ⸻ К ночи мы уже разожгли пламя. Температура росла. Я чувствовал, как меняется воздух в помещении — он стал плотнее, как в грозу. Давление. Ожидание. — Сперва — резка, — сказал я. — Его не вставишь в тигель, как есть. Резак визжал. Искры вылетали под потолок. Кусок за куском я отсекал лишнее, стараясь не перегреть кромки. Когда остался нужный фрагмент — полтора кило — я поднял его в щипцах. Металл был холодный. — Молись, чтоб не треснул, — пробурчал Бобби. — Один шанс. Я опустил кусок в тигель. Включили горн. Пламя зашипело, и пространство над огнем задрожало. Температура — тысяча, тысяча сто… Я ждал, пока не пошли первые капли. Металл тек неохотно. Словно сопротивлялся. Но потом сдался. Загустел. Расплылся в жарком нутре тигля. — Давай, — кивнул Бобби. Я схватил щипцы, вылил содержимое в форму — прямоугольную, узкую, как основа клинка. Секунда, и пошёл пар. Форму закрыл — плотно. Металл довольно долго остывал. Когда сняли крышку — я впервые увидел его. Оранжевый. — Теперь главное — не облажаться, — сказал я и взял молот. ⸻ Ковка шла трудно. Это был не обычный металл. Каждый удар отзывался в запястье, каждый изгиб металла приходилось вымерять по миллиметру. Я чувствовал, как клинок формируется. Он не хотел становиться мечом. Три часа — и лишь форма. Обух, линия, спуск. Потом — снова в горн. Закалка. Я нагрел его до 1400. Цвет — не оранжевый, не белый. Как будто металл сиял изнутри. Я вынул его — и в масло. Меч зашипел. Всплеск пара, пламя. — Ему имя бы дать, — сказал Бобби. — Дам, когда будет готов. Мы отнесли его в печь. Отпуск — два часа при двухстах градусах. Я налил себе кофе. Памела уснула в зале прямо в кресле, скрутившись, как кошка. Он стал тёмным. Почти чёрным. Гладкий. Тяжёлый. В нём не было ни капли блеска, был матовый. Последним шагом было травление. Хлорное железо. Я окунул его, задержал дыхание. Металл шипел в кислоте, будто сопротивлялся последнему прикосновению. Я держал клинок в растворе чуть дольше. Я вытащил клинок, промыл в воде, вытер насухо. Он остыл, стал холодным. На ощупь — гладкий, ни одной заусенцы, ни одного несовершенства. Я отнёс его на верстак. Рядом лежали обрезки кожи, заготовки для гарды, латунные кольца. Рукоять заняла ещё час: подгонка, намотка, клёпка. Я работал молча. Бобби наблюдал из-за угла, не мешая. Памела так и не проснулась. Когда я закончил, меч лежал передо мной. Я отступил на шаг. Поднял руку. И позволил способности сделать своё. Клинок плавно поднялся в воздух. Он висел передо мной, неподвижный.