Система Охоты

Проснулся от странного чувства — будто земля подо мной слегка плывёт. Несколько секунд не мог понять, где я: комната в полумраке, запах виски и чужих духов, смятое одеяло рядом. Попытался вспомнить вчерашний вечер и что вообще произошло. Всё плыло и мешалось в голове: бар, чей-то смех, прикосновения, вспышки желания, шум воды в душе. Воспоминания были отрывочными, будто кто-то нарочно выдёргивал их по одной. Провёл рукой по лицу, стараясь прийти в себя. В комнате никого не было — только остаточный аромат женских духов и лёгкая примятость на пустой подушке говорила, что я был не один. Сел на край кровати. Под ногами ощущалась дрожь, будто пол всё ещё покачивался. На миг подкатила тошнота, но я с трудом уговорил организм не сдавать позиции. Просто посидел, глубоко дыша, пока мутная волна не схлынула, оставив после себя тяжесть и лёгкое раздражение. Что ж, пора возвращаться к Бобби и девчонкам. Я медленно натянул джинсы, накинул куртку, отыскал ключи — голова всё ещё гудела. Потом начал собирать вещи и приводить себя в порядок — медленно, с усилием, будто каждый шаг требовал особой концентрации. Остановился у двери, бросил взгляд на смятое постельное бельё, будто на всякий случай — чтобы потом не было желания возвращаться. Перед уходом задержался у стойки ресепшена. Администратор поднял на меня сонные глаза, но ничего не спросил — просто молча пододвинул телефон, оставив меня одного. Я несколько секунд смотрел на потёртый диск с цифрами, вспоминая номер Бобби наизусть, будто выцарапывал его из глубин памяти. Щёлк-щёлк-щёлк — набирал, вслушиваясь в механический треск. Гудки тянулись долго, прежде чем в трубке раздался сонный, ворчливый голос: — Алло. Да? Кто это? — Это я, — сказал я тихо, сам удивившись, как сдавленно звучит мой голос. — Я выезжаю из Нью-Йорка. Думаю, через пару суток буду, если не нарвусь по дороге на какую-нибудь хрень. — Ты в порядке? — сразу встревожился Бобби. — Более-менее, — ответил я после паузы. — Просто устал, ночь была долгая. Сейчас поем — и выезжаю. — Хорошо, — буркнул Бобби. — Здесь всё в порядке. — Понял. До связи, Бобби. Я повесил трубку, выдохнул — только тогда понял, насколько был напряжён всё это время. В животе тут же громко заурчало. На завтраке народу почти не было: пара заспанных мужчин в деловых костюмах и женщина, читающая газету. Никто не обращал на меня внимания. Я заказал яичницу с беконом и чёрный кофе. Пока ждал, просто смотрел в окно на мокрые улицы. Дождь давно закончился, но асфальт всё ещё блестел. Горячая еда немного вернула ощущение реальности: простая, жирная — именно то, что нужно после тяжёлой ночи. Я ел медленно, чувствуя, как постепенно прихожу в себя, будто масло проникает в скрипящие механизмы внутри. Кофе был крепким, немного горьким, и с каждым глотком всё больше прояснял голову. Закончив, я вышел на улицу, глубоко вдохнул сырой, прохладный воздух и подумал: вот теперь можно ехать. Повернул ключ — мотор загудел, чуть дрожащий бас приятно отзывался в груди. Я быстро выехал из города на шоссе, петляя между полос сырого леса. Слушал радио — то музыка, то голос диктора, за которым пряталась привычная пустота американских дорог. На душе было муторно, но постепенно ритм езды успокаивал. К обеду небо снова затянулось, стало темнеть быстрее обычного. Проливной дождь гнал по лобовому стеклу мутные потоки, дворники работали на пределе. Я только начал думать, что всё слишком тихо, когда впереди увидел преграду — поперёк дороги лежало толстое дерево, сломанное у самого основания. Ветки и сучья, будто исполинские пальцы, царапали мокрый асфальт. Вдоль поваленного ствола, на фоне стального неба, кружили вороны. Они метались то вверх, то вниз, словно что-то искали среди ветвей, иногда усаживались на самые высокие сучья, встряхивали крылья и снова срывались в воздух. Их карканье глухо отдавалось в сырой тишине, подхватывалось ветром и рассыпалось над пустой дорогой, тревожа и без того странное, настороженное молчание. Я сел в машину, резко развернулся и поехал назад — намереваясь найти объезд, хотя бы через просёлок или старую объездную дорогу, что мелькала на карте. Дворники судорожно метались по стеклу, смазывая полосы дождя и отблески фар. Вороны над дорогой разлетелись в стороны, громко каркая, будто предупреждая. Казалось, я всё делаю правильно: свернул на первую же боковую дорогу, попытался найти выезд к трассе. Но знакомый асфальт вдруг оборвался на въезде в маленький, совершенно пустой городок. Я хотел просто проехать мимо — уже стемнело, в фарах мелькали мокрые фасады, нигде не горел ни один огонёк. Газ, тормоз, поворот — но стоило миновать пару перекрёстков, как еле заметные, но вновь и вновь повторяющиеся здания и вывески с блеклыми буквами DINER, MOTEL снова возникали перед глазами. Я выругался. Ещё раз — та же самая улица, тот же заколоченный дом, тот же покосившийся почтовый ящик. Петля. Я остановился и, оставив машину на пустой стоянке, вышел под дождь. В воздухе — вязкая, настороженная тишина, разбавленная только глухим стуком капель по асфальту и моими собственными шагами. Уже стемнело, городок казался вымершим, но стоило чуть прислушаться — и тишину прорезал тонкий, мучительный шёпот, будто слова проносились по пустым улицам и разносились ветром по заколоченным домам: — Помоги… мы хотим домой. — Прекрати наши страдания… — Уходи… Беги… — Спрячься… они уже идут… Я замер. Невидимые голоса звенели в ушах — то глухо, то совсем близко, за спиной. — Скоро ночь… — взмолился детский голос, затихающий где-то в мраке. — Прячься. Пожалуйста. Меня передёрнуло. Я пошёл дальше — заглядывая в окна, стараясь заглушить собственные шаги. Как вдруг издалека донёсся резкий визг — истошный, звериный, будто там кто-то умирал прямо сейчас. Крик повторился, и тут же ему вторил вой, словно целая стая призраков вышла на охоту. Всё вновь закружилось — шёпоты, крики, чужие голоса. Они то приближались, то уходили, и каждый раз советовали одно: — Прячься, не стой на месте… — Беги, иди… — Спасайся, если хочешь жить… Я метнулся обратно к машине, рванул багажник, наощупь выдернул из-под вещей чехол с мечом, проверил карабин с Калашниковым, закинул рюкзак на плечо. Сердце стучало в висках — с каждым новым визгом казалось, что город сжимается вокруг, подгоняя к бегству. Перекинул ремень меча через спину, перехватил рюкзак, захлопнул багажник. Вопли усиливались, из темноты доносились чужие шёпоты и крики — не человеческие, не живые, но очень настойчивые, отчаянные. Не знаю почему, но на интуиции сорвался с места, почти бегом — прочь от машины, в тёмные проулки между заброшенными домами. Лишь бы подальше от источника ужасающего воя. —— В это же время, за сотни миль отсюда, на кухне Бобби было светло и привычно уютно. Джоди, устало потягивая чай, рассказывала Бобби: — …и вот так. Нашли мне замену: шерифом теперь будет какой-то пожилой мужик из округа. Не знаю, может, и к лучшему. Пару месяцев ещё побуду временной заменой. Бобби кивнул: — Главное, что с тобой всё в порядке. Поживёшь здесь пока? — Ага, — улыбнулась Джоди. — Всё равно, кроме вас, идти некуда. Дверь вдруг хлопнула так, что чашки задребезжали. На пороге стояли Джон Винчестер, Сэм и Дин — взволнованные, злые, промокшие. — Где пацан? — спросил Джон с порога. — Мне нужно срочно поговорить с ним! Бобби поднял руки, усаживая их за стол: — Спокойно, не кричи! Утром звонил Эрик. Он выезжает из Нью-Йорка, сказал, что будет тут дня через два. Джон отозвал Бобби в сторону, понизив голос: — Желтоглазый нас специально отвлекал от встречи с ним. Демон, которого мы недавно поймали, всё рассказал: он вел нас по ложному следу… — Значит, он действительно хотел, чтобы ваши пути не пересеклись, — тихо произнёс Бобби, задумчиво покачивая головой. — Но теперь Эрик уже на трассе… Вам остаётся только ждать его здесь. Джон устало вздохнул, на секунду задержав взгляд на окне: — Да… теперь — только ждать. —— Я знал, что они придут. Знал, что эта мнимая тишина перед закатом — не покой, а отсрочка. Я спрятался на чердаке старого продуктового. Оттуда хорошо просматривалась улица, и если бы у этих тварей была хоть капля логики — я мог бы предугадать, откуда они придут. Но у них нет логики. У них есть только игра, только охота. Сначала появился один. Молодой мужчина с бледной кожей и светлыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Его лицо выделяла хищная, почти нечеловеческая улыбка: губы растянуты, зубы обнажены, скулы выступают. Глаза чуть прищурены, взгляд устремлён прямо перед собой — в нём что-то неприятное, тревожное, будто он только что задумал или совершил нечто зловещее. Он одет в клетчатую рубашку, поверх которой накинута тёмная кофта. Я прицелился. Дал очередь прямо в грудь. Калаш взревел в моих руках, отдача обожгла плечо. Пули вгрызались в тело — я видел, как мясо разлетается клочьями, как позвоночник прогибается от ударов. И… ничего. Он всё ещё стоял. Потом шагнул вперёд, улыбаясь шире. Я стрелял до последнего патрона. Сухой щелчок. Магазин пуст. Я отбросил автомат, выругался и рванул вниз, скользя по пыльной лестнице. В руке — дробовик, заряженный солью. Я выскочил на улицу и едва успел вскинуть оружие, как из переулка показались ещё двое.  Это были бледные люди в форме молочника и медсестры. Они двигались медленно, будто марионетки на нитках. Я выстрелил. Один выстрел — ничего. Второй — тоже. Соль ударяла в плоть, поднимала пыль с их местами рваной и окровавленой одежды, но они даже не замедлились. Я выбросил дробовик и вытащил серебряный нож. Сконцентрировался, сжался внутри — и метнул нож телекинезом. Лезвие ушло под ключицу одному из них, пробило насквозь, застряло в дереве. Он дёрнулся. Но не упал. Я дёрнул пальцами — нож вернулся ко мне, дрожащий, в пятнах жёлтой дряни, которая не была кровью. Я побежал по переулкам, под хриплый шёпот мёртвых, что вился повсюду, как туман. Я уже понял: бояться бессмысленно. В ту же ночь я попытался срубить одному из них голову. Засада. Узкий коридор. Я знал, что он идёт. Дождался. Ударил с разворота — топор рассёк плоть, позвоночник, раздался треск — и голова отлетела в сторону. Тело рухнуло. Я стоял, дышал, слушал. Через минуту оно зашевелилось. Оно поднялось. Без головы. И пошло дальше, подняло свою голову и прикрепило обратно. Улыбка — той же ширины. Та же издёвка в глазах, вдруг обернулась в свою истинную форму.  Это существо выглядело как искажённый человек: бледная морщинистая кожа, изуродованное лицо с жутким, растянутым ртом, набитым острыми, неровными зубами-шипами. Его глаза также были неправильно посаженными и безжизненно мутными. Я только сплюнул. Они неубиваемы этим оружием. Осталось только попробовать расчленить и сжечь. А метеоритный меч я решил приберечь для Хастура — чувствую, что всё это его рук дело. Я больше не пытался драться. Теперь — только прятаться. Двигаться. Слушать, где они. Надо дождаться рассвета и начать готовить ловушку, чтобы обездвижить одного. Заготовить дрова. Одной из ночей начать действовать. На подготовку ушло три дня. Ночью спать было невозможно. Даже когда глаза закрывались от усталости, мозг вздрагивал от воплей, что не смолкали всю ночь. Они будто нарочно выжигали силы, пока не останется только дрожь и глухое ожидание конца. Я вырыл длинную, узкую яму в форме перевёрнутой трапеции — не слишком глубокую, но такую, чтобы ноги проваливались до бедра. По бокам, чуть выше уровня земли, я вбил два ряда опор и уложил туда тяжёлые бревна, укрепив их деревянными клиньями и парой шипованных распорок. Всё это накрыл тонким слоем земли, травы и мусора — достаточно, чтобы скрыть ловушку, но не настолько, чтобы конструкция выдержала серьёзный вес. К ключевым подпоркам привязал верёвки, отведённые к укрытию. Рядом с ловушкой я вырыл ещё одну яму — шире, но мельче, словно для захоронения чего-то большого… или для очищения. Сухая трава, щепки, обломки досок, несколько кусков бревна — я укладывал их плотно, рассчитывая на высокий, горячий огонь. Всё должно сгореть до тла. Без следа. Из рюкзака достал канистру с бензином. Сначала обильно полил дрова, потом немного оставил на ткань, свернув факел. Единственный из них, кто ходил в одиночку, был тот странный, улыбающийся монстр. Остальные сбивались в пары или тройки и искали меня повсюду. Я шёл по тропе медленно, ведя монстра прямо к ловушке. Улыбака следовал за мной неторопливо. Я чувствовал его шаги за спиной. На подходе к яме я притормозил, будто что-то услышал. Он приблизился, остановился прямо над ловушкой. Стоял, чуть склонив голову, глядя мне в спину. Я сделал шаг вперёд — как будто испугался. Он двинулся за мной. В этот момент я резко развернулся, бросился к верёвке и со всего размаха дёрнул её. Стоило монстру ступить в центр — палки вылетели, ноги чудовища рухнули в яму, и тяжёлые шипованные бревна со щелчком сомкнулись, словно деревянные челюсти. Он завыл, дёрнулся — но бесполезно. С глухим хрустом брёвна захлопнулись точно по ногам. Улыбака захлебнулся в собственном вое, изогнулся, словно пытаясь вырваться. Напрасно. Его корчило, дёргало, но брёвна вгрызлись в тело, как челюсти, и не отпускали. Он бился в яме, выгибался, как змея, но всё, чего добился — кровь, стекающая по древесине. А на лице у него всё ещё оставалась эта мерзкая, вымученная улыбка. Как будто он знал, что не умрёт. Или что ему всё равно. Но я знал — теперь счёт пошёл на минуты. Остальные уже почуяли, где он. Они идут. Я выждал несколько секунд, глядя, как огонь в костровой яме жадно облизывает бревна, впитывая бензин. Пламя росло, трещало, и тьма вокруг отступала на шаг. Всё должно было быть быстро. Я поднял топор, обошёл ловушку и встал у него за спиной. Он всё ещё бился, выгибая плечи, будто мог повернуться ко мне лицом. Но я не дал ему шанса. Поднял топор над головой — и опустил. Первый удар — по шее. Глухой звук, будто ударил по бревну, накрытому мокрой тряпкой. Второй — глубже. Хруст. Голова соскользнула с тела, покатилась, улыбаясь в землю, и влетела в костёр. Огонь взвился выше, будто почувствовал мясо. Я не остановился. Топор снова пошёл в ход — по плечу, по груди, по суставам. Я работал без эмоций, как можно быстрее. Куски падали один за другим, и каждый тут же летел в пламя: плечо, рука, грудная клетка — треск ломающихся рёбер, хруст выламываемой плоти. Я знал: нельзя оставлять ни куска. Он больше не выл. Тело больше не дёргалось, когда я поднял остатки ног и бросил их в огонь. Только когда последний, обугленный кусок исчез в пламени, я отступил на шаг. Дышал тяжело, но знал — успел. Тишина после убийства была тяжелее топора в руке. Огонь трещал, с жадностью пожирая останки, густой чёрный дым поднимался в небо, и даже лес вокруг будто затаил дыхание. Я стоял у пламени, весь в крови, с топором, дрожащим в пальцах, и думал, что, возможно, на этот раз успел. Успел до их прихода. Как вдруг из темноты — медленно, шаг за шагом — выступил силуэт. Ростом как человек. Плечи расправлены, походка ленивая, даже изящная. На нём был ярко-жёлтый костюм, как насмешка — будто вырезанный из старой цирковой афиши. Костюм был грязным и потрёпанным. Он вышел на край света костра, и, сложив ладони, начал аплодировать. Медленно. Ритмично. Насмешливо. — Моё почтение, — проговорил он, и голос его был сух, с хрипотцой, словно трескающаяся виниловая пластинка. — Ты первый человек, что смог убить наше создание своими руками. Он сделал ещё шаг вперёд. Свет костра выхватил лицо — гладкое, бледное, с тонкой, почти театральной улыбкой. — Я восхищён. Искренне. Даже не знал, что у вас, людей, ещё остались такие экземпляры. Он чуть склонил голову, будто вежливо приветствовал. — Не зря весь Совет дал добро на твоё устранение. Ты опасен, Эрик. Он выделил моё имя, как ножом по воздуху. — Слишком опасен, если дать тебе время. Если дать тебе подготовиться… Он расправил рукава костюма, как человек, собирающийся к ужину, и шагнул ближе. — Так что сегодня, мой дорогой, я покончу с тобой. Он говорил спокойно. Будто это был не приговор, а просто часть плана. Будто вся эта ловушка была не для Улыбаки, а для меня.