Система Охоты

Том 2 Глава 18 Свидание прошло на удивление спокойно. Простой вечер в ресторане, с простым ужином и тихими разговорами. Мы смеялись, вспоминали старые истории, говорили о разном, как будто это действительно возможно. Потом был сюрприз — полёт на воздушном шаре. Памела сначала испугалась, но потом её глаза сияли от восторга. Закат, ветер в волосах, мягкие касания пальцев, пока мы держались за края корзины. Казалось, весь мир остался внизу, а наверху были только мы и небо. Когда я проводил её до дома, она долго стояла, глядя на меня. Ни один из нас не хотел, чтобы вечер заканчивался. Я наклонился ближе, и она приподнялась на носках — страстный поцелуй получился сам собой. Затяжной, горячий, как обещание. Когда мы наконец отстранились, я тихо сказал: — Завтра уезжаю. Надо навестить Джона Винчестера, поговорить. Есть вещи, которые нужно прояснить. А потом… потом мне нужно найти ведьму. Надо подтянуть магию и ритуалы — без них дальше будет тяжело. Памела молча кивнула, не отпуская мою руку. — Но через неделю вернусь. И тогда, — я улыбнулся, — приглашаю тебя на следующее свидание. — Только попробуй не вернуться через неделю, — прошептала она с мягкой угрозой и снова поцеловала. *** Я припарковался чуть поодаль, в тени одинокого тополя, оставив Supra остывать под солнцем. Дорога была длинной, а пыль — почти как из чужого времени, сухая и въедливая, будто сама пустыня хотела оставить на мне след. Дорога к «Роадхаусу» была холодной и пустой. Начало декабря в Небраске не щадит — снег хрустел под колёсами, а деревья вдоль трассы стояли голые, словно выжженные. Воздух был свежим, почти колючим, и внутри салона старой «Супры» печка изо всех сил пыталась не дать мне превратиться в ледышку. Когда я подъехал к стоянке бара, заметил, что вывеска «Harvelle’s Roadhouse» мерцала тусклым светом, а у крыльца в гордом одиночестве дымилась пепельница. По-крайней мере, тут ещё кто-то жил. Я захлопнул дверцу машины и сразу сунул руки в карманы кожаной куртки. Хруст снега под ботинками сопровождал меня до самого входа. Я постучал в дверь — не потому что было нужно, просто… из вежливости. Всё равно никто не ответил. Поэтому толкнул дверь и вошёл. Внутри было тепло и пахло деревом, кофе и жареным мясом. Из старого автомата едва слышно играла кантри-мелодия, а за стойкой, как и полагается, стояла Эллен. Эллен стояла за стойкой, вытирая кружки. Увидев меня, прищурилась, усмехнулась и положила полотенце. — Гляди-ка кто пожаловал, — сказала она, не выходя из-за стойки. — Рад тебя видеть, Эллен.  Мы обменялись кивками. Коротко, по-своему. Без лишних слов, без сантиментов. — Джо где? — спросил я, оглядываясь, как будто она могла выскочить из-за барной двери.  — В школе, где ей и положено быть, — ответила Эллен, уже возвращаясь к стойке. — Сегодня у них, кажется, тест по литературе. Или по биологии… — она махнула рукой. — Всё смешалось. Передать ей что-то? — Привет ей передать, — кивнул я. И попросить ей приготовить печенье для Бобби. — Ага, передам. Только скажу, чтоб вдвое больше испекла — с твоим аппетитом половина всё равно до Бобби не доедет. Эллен прищурилась и с лёгкой усмешкой сказала: — Но ты будешь должен Джо. За печенье, за хлопоты… ну и за то, что заехал, а её не дождался. Я же верно поняла, что ты ненадолго. А девчонка расстроится — ты же знаешь. — Ты права в обоих случаях, — кивнул я с полуулыбкой. — Только пусть заранее скажет, чего она хочет взамен и что реально выполнимое. А то знаю я девчонок — потом окажется, что я подписался на месяц побегать за ней таскаясь с её рюкзаком. Эллен хмыкнула. Я присел на высокий стул у стойки, потерев шею. — Мне бы совет… — начал я. — Есть дело важное дело. Обычно сам справляюсь, как могу, но понимаю, что этого мало. Ты не знаешь ведьм, которым можно было бы доверять? Эллен прищурилась, задумалась. — Знаю одну. Ну, вернее, знала её мать, но вроде как дочка теперь тоже в теме. Таша Бейнс. Молодая, но толковая. Помогает охотникам. Не бесплатно, конечно, но честно. Лучше к ней, чем к тем, кто шаманит на костях крыс и обижает духов. — Адрес есть? — Есть. Я дам тебе контакт, поговоришь. Но не дави — она не любит, когда к ней лезут с пустяками. И по поводу её мамы лучше не спрашивай. Тема болезненная. — Принято, — кивнул я. — Спасибо. Эллен наполнила нам по стопке. — Ну, за то, что живы, и за то, что ты всё-таки не пропал окончательно, — сказала она и стукнулась со мной кружкой. — Ага, — ответил я. — Не дождётесь. Я опрокинул стопку, криво усмехнулся от крепости, затем поставил рюмку на стойку и кивнул Эллен: — Ладно. Пора мне в путь. Спасибо, как всегда. Эллен прищурилась, вытирая стойку тряпкой: — Береги себя, ковбой. И постарайся не лезть в очередную передрягу хотя бы до конца недели. Я лишь поднял руку в молчаливом жесте. К полуночи я смог добраться лишь до городка Грин Ривера. Маленький, сонный городок, как будто вырезанный из одного и того же шаблона, что и десятки других на трассе. Табличка при въезде покосилась, а заправка давно не светилась. Я остановился у ближайшего мотеля — вывеска мигала, будто сама уже хотела на покой. За стойкой сидел мужчина, которого сложно было не заметить. У него был аккуратный тёмный ус с изящно закрученными концами, придававший облику немного ретро-шика — словно он вынырнул из другой эпохи, где джентльмены носили жилеты и знали толк в хороших манерах. Белая рубашка была расстёгнута у горла, поверх неё — бордовый жилет. Волосы зачесаны назад и приглажены с почти карикатурной аккуратностью. Он неспешно перелистывал брошюру, не обращая особого внимания на мир вокруг, но как только я подошёл, он сразу отложил её и поднял глаза. — Добрый вечер, — сказал он, отложив бумагу. — Нужен номер? — Добрый вечер — да, на одну ночь, — подтвердил я. — Есть десятый, на втором этаже. Там потише. — Он потянулся к ящику и достал ключ. — Завтрак с восьми до десяти, но это скорее кофе и сдоба, не жди чудес. Я взял ключ, поблагодарил, и уже было обернулся, когда он добавил: — Если что, я на месте. Стойка работает круглосуточно. Я поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Коридор был узкий, с облупившимися стенами, пахло смесью старого дерева, пыли и дешёвого освежителя воздуха. Десятый номер оказался в самом конце. Открыл ключом — замок щёлкнул туго, но послушно. Свет внутри включался со второго щелчка. Обычный номер, как и ожидалось: двухместная кровать с потёртым изголовьем, покрывало цвета выцветшей охры, рядом тумбочка с дешёвой лампой. Напротив — видавший виды комод и старенький телевизор, в углу — кресло с потёртой обивкой. Обои чуть отходили в углах, но в целом — не хуже, чем в других придорожных мотелях. Я поставил сумку рядом с кроватью, разулся, разделся до футболки и джинсов, и рухнул на жёсткий матрас. Простыни были чистыми, но с лёгким запахом хлорки и кондиционера. Потянулся, закрыл глаза — и усталость, накопленная за день, взяла своё. Сон пришел буквально сразу. *** Где-то далеко. В небольшом загородном доме стоит глухая зимняя ночь. В гостиной тускло горит старый торшер, отбрасывая дрожащие тени на стены. Пожилой мужчина задремал в своем потертом кресле прямо перед мерцающим экраном телевизора. На экране беззвучно идет сцена из старого фильма: двое друзей неспешно плывут на деревянном плоту по широкой реке Миссисипи под мягким полуденным солнцем. Из динамиков тихо доносится винтажная музыка, перемежающаяся редкими репликами героев. Мирный звук фильма и уютное тепло пледа на коленях убаюкали старика, и он спит, посапывая. Все кажется совершенно спокойным и обычным. За окном неподвижно лежит снег, тишину изредка нарушает лишь порыв зимнего ветра за стенами дома. Вдруг этой тишины касается новый звук – едва слышное, жалобное поскуливание собаки с второго этажа. Собака скулит настойчиво и тревожно, будто чувствует что-то невидимое человеку. Старик не сразу просыпается, но его брови слегка дрожат во сне, уловив сквозь сон этот звук. Воздух в комнате тем временем начал меняться: теплый минуту назад, он стал стремительно остывать. По обшарпанному термометру на стене ползёт вниз красная ртутная нить. Лёгкий пар вырывается изо рта старика, когда он наконец вздрагивает и приоткрывает глаза. Ему чудится сквозняк – холод пробирается под плед, заставляя его поёжиться. Мужчина сонно тянется рукой к пуговице на пульте, прибавляя звук телевизора, будто стараясь отгородиться от странного ощущения тревоги. Но этажом выше скулёж становился громче, переходя в протяжный вой. Лампочка в торшере вдруг слегка мигает – один раз, другой – и опять загорается, хоть и тусклее прежнего. Старик хмурится и оглядывается по сторонам. Комната пустая, всего лишь знакомая с детства обстановка: старые семейные фотографии на полке, потухший камин, плотные шторы на окнах. Однако что-то не так – в тени у шкафа ему мерещится движение. Он моргает, напрягая зрение: никого. Только пляшущие тени от экрана. Сердце гулко стучит в груди, разгоняя остатки дремоты. Холод усиливается – теперь старик отчетливо видит маленькие облачка своего дыхания. На теле выступает испарина, мгновенно леденящая кожу. Он осторожно зовёт вполголоса: «Есть тут кто-нибудь?..» – но в ответ лишь скрипит старый дом да потрескивает динамик телевизора. Мужчина опускает ноги на пол, собираясь встать и проверить, не приоткрыто ли окно в кухне. Половицы тихо скрипят под его тапочками. Ба-бах! Внезапно где-то в глубине коридора хлопает дверь, заставляя старика вздрогнуть. На экране телевизора плоты скользят по реке, герои безмятежно смеются – а в гостиной смех эхом оборачивается зловещей ноткой. Собака лает всё пронзительней и яростней. Старик, тяжело опершись на подлокотник, поднимается на ноги, чувствуя непрошеный страх, накатывающий холодной волной. Его дрожащая рука тянется к стоящей на столике настольной лампе. В этот миг лампочка вновь моргает, на секунду погружая всё в полумрак, – и в воздухе будто шевельнулась чья-то тень позади старика. Он резко оборачивается… Позади никого. Только шторы тихо колышутся, словно кто-то прошёл мимо. Чужое присутствие почти осязаемо висит в застывшем морозном воздухе, заставляя волосы на его руках встать дыбом. Старик делает неуверенный шаг назад, ближе к своему креслу и телевизору, чувствуя, как сердце отчаянно колотится. Он судорожно сглатывает, глаза лихорадочно бегают по затемненным углам. Тишина. Собака за окном вдруг умолкает, будто испуганно присмирела. Лампочка горит еле-еле – ее свет то вспыхивает, то гаснет. Мужчина дышит часто и прерывисто, белый пар струится из рта. Он пытается выдавить из себя хриплым голосом: «К-кто тут?.. Что вам надо?..» – и в тот же миг лампа вспыхивает особенно ярко и тут же гаснет окончательно. На долю секунды вокруг становится совершенно темно. Раздается странный шум – сухой треск, словно лопается лёд. Лампочка снова загорается, но уже мертвым жёлтым светом. В этом зловещем освещении видно: старик застыл, запрокинув голову на спинку кресла, в которое он рухнул. Глаза его широко раскрыты, отражая пляшущий свет телевизионного экрана. Рот приоткрыт, будто хотел крикнуть, но не успел. По лицу расползлась гримаса ужаса – последнего ужаса в его жизни. Шея выгнута под неестественным углом, словно на неё обрушилась неведомая могучая сила. Несколько долгих секунд тишины… Внезапно доносится вой собаки – долгий, заунывный, трагический. Жалобный звук проникает сквозь стены в оледенелую комнату, но старик уже не может его услышать. На экране телевизора по-прежнему идёт спокойная сцена из старого фильма – два приятеля всё так же плывут по Миссисипи под ярким солнцем, ничего не зная о темноте, царящей теперь в этой комнате. Их беззаботный смех тихо раздаётся в пустом доме, оттеняя собой мёртвую тишину гостиной. Стоит зловещая пауза… и экран резко гаснет, погружая всё в абсолютную темноту. *** Я очнулся от тяжёлого сна под шёлковым балдахином роскошной кровати. Мягкие подушки, расшитые золотой нитью, нежно поддерживали голову, а над ней высился затейливый купол балдахина, украшенный сценами триумфа императоров, вышитыми по парче. На мгновение я не понимал, где нахожусь. Казалось, ещё вчера я заснул в совсем другом месте, но сейчас вокруг меня был незнакомый величественный покой. Я медленно сел, отбрасывая полог в сторону. Тело было одето в лёгкую ночную одежду из тончайшего шелка – определённо не моя привычная одежда. Босые ноги коснулись пола и ощутили прохладную гладь мрамора, выглядывавшего из-под пушистого персидского ковра. По стенам тянулись высокие колонны, между ними тяжёлые шторы пропускали мягкий утренний свет. Воздух наполнял тонкий аромат благовоний, словно я очутился в чертогах восточного султана или во дворце европейского монарха эпохи Ренессанса. Сердце забилось чаще. “Где я?” – вопрос пульсировал в висках. Память упрямо молчала: я не помнил, чтобы когда-либо попадал в подобное место. Ни путешествий в королевские покои, ни неосторожных шуток, способных закончиться таким пробуждением, припомнить не удавалось. Может, это всего лишь сон? Я ущипнул себя за предплечье – боль от резкого щипка оказалась чересчур реальной. Сон отпадал. Значит, это явь… но тогда что за явь? Я поднялся на ноги и, стараясь действовать осторожно, подошёл к высокому зеркалу в позолоченной раме. В отражении я увидел растерянного молодого мужчину с взъерошенными тёмными волосами и широко раскрытыми серыми глазами. Это был я – Эрик, только выглядел я как благородная особа из старинного портрета. На мне был богатый халат, на пальце поблёскивал перстень с эмблемой – двуглавым орлом, инкрустированным рубинами. Я нахмурился, пытаясь собрать мысли. Откуда этот перстень? Кто меня одел? Неужели весь этот роскошный антураж предназначен мне? Тишину нарушил робкий стук в дверь. Я вздрогнул, чувствуя, как сердце скачком метнулось к горлу. — Хазретлери… Вы уже проснулись? — донёсся приглушённый женский голос из-за створки. Хазретлери? Меня ли так назвали? Я торопливо накинул на плечи бархатный плащ, висевший на спинке кресла, стараясь придать себе вид уверенности. — Да, войдите, — ответил я, стараясь говорить твёрдо, хотя голос слегка дрогнул. Дверь отворилась, и в комнату скользнула молодая служанка в форме из дорогого платья. В руках она держала серебряный поднос чеканный кувшин с тонким изогнутым носиком, миска для омовений, свёрнутые мягкие полотенца, мыло и резной футляр из перламутра и маленький флакон с розовой водой. — Доброе утро, Эфенди, — тихо произнесла она, опуская глаза. —  Господин, желаете ли вы провести утреннюю подготовку? — Да… — кивнул я, откинувшись на спинку подушек и стараясь не выдать лёгкой растерянности. Служанка опустила поднос на низкий резной столик и, почти не поднимая взгляда, налила из кувшина тёплую воду в медную миску. Пар мягкой дымкой поднялся между нами, и в воздухе сразу смешались запах розовой воды и лёгкого ладана. Она подала мне тёплое полотенце, и я вытер лицо, чувствуя, как остатки сна уходят вместе с утренней влагой. Затем ловким, выверенным движением открыла резной перламутровый футляр и извлекла тонкую палочку мисвака, кончик которой уже был распушён и слегка влажный. — Эфенди, ваш мисвак, — сказала она, протягивая его с тем почтением, будто это был не простой предмет, а реликвия. Я взял его, провёл по зубам, и в голове мелькнула странная мысль: ещё вчера я не держал в руках ничего подобного, а сегодня это — часть утреннего ритуала, который, похоже, ждут от меня все вокруг. Служанка тем временем осторожно убрала миску, сменила полотенце и жестом пригласила меня подняться. За её спиной я заметил ещё двух девушек — одна несла сложенные одежды, другая — ларец с украшениями. — Господин, — произнесла первая, — шехзаде должен быть готов к сегодняшнему дню. В её голосе не было ни намёка на сомнение: всё, что происходило, казалось неизбежным. Служанки двигались слаженно, будто каждая из них репетировала этот момент всю жизнь. Сначала на меня надели длинную, плотную рубаху из тончайшего белого полотна — она была прохладной на ощупь и ложилась ровно, без единой складки. Поверх рубахи аккуратно подали тёмно-синий кафтан из бархата, расшитый золотыми нитями в виде крупных цветов и затейливых завитков. Каждую застёжку из чеканного золота они закрепляли медленно, точно, будто это был обряд, а не просто одевание. Следом подошла старшая служанка, держа в руках высокий белый головной убор с широким основанием и высоким куполом, увенчанным пышным султанским плюмажем из светлых перьев. В центре сиял крупный камень цвета морской волны, обрамлённый узором из золотых цепочек с подвесками из зелёных камней. Она водрузила убор мне на голову так, чтобы он сидел идеально прямо, затем шагнула назад, оценив результат, и слегка поправила перья. Остальные в это время расправляли плечи кафтана, приглаживали бархат, чтобы каждая нить золотого узора лежала безупречно. Когда они отступили, я увидел своё отражение в большом медном зеркале: в нём смотрел не просто я, а человек, на котором лежала тяжесть власти