Система Охоты

Прежде чем уехать, я решил снова переступил порог ведьминого дома — забрать те самые цепи и кандалы, испещрённые рунами, что приковали нас и глушили мою силу. И я хотел не торопясь обыскать весь дом. К дому ведьмы я вернулся через несколько дней — с белыми «лопатами» гипса на обоих больших пальцах и раздражением, которое оно вызывало неудобством. В приёмном, куда я заехал «между делом», дежурный травматолог, не верящий в счастливые совпадения, долго матерился, щёлкая снимки: «двойной вывих с надрывом связок правого, неполный вывих с трещиной основания — левого». Поставили на место, зафиксировали. «Две–три недели покоя для этих пальцев», — сказал доктор. Я кивнул. Внутри хаты стояла такая тишина, будто сама изба набирала воздух перед долгим криком. Пепелище костра давно остыло и ветер уже разносил остатки — там мы с Джоном сожгли два черепа амишей. Третий череп дремал у меня в багажнике, в экранирующем сундуке. Я шагнул через порог и замер, прислушиваясь к дому. Он отвечал запахами жжёных трав, прогорклого жира и свежего дерева. Цепи висели всё там же. Я еле смог снять их, металл был тяжёл. Руны на обручах тонко искрились, когда пальцы скользнули по насечкам. Хорошая работа — и очень старая. — Пойдет, — пробормотал я и убрал цепи в рюкзак. Потом занялся домом. Долго и вдумчиво. Я не спешил: в гипсе быстро не поработаешь, зато можно думать. Отдыхая в гостинице ко мне пришла идея для нового использлвания телекинеза, и сейчас я решил его опробовать. Я обратил внимание, что под телекинетическим нажимом старый жестяной чайник держится глухо и ровно, а у крышки отклик становится иным: сила будто проваливается в тонкий стык, скользит вдоль кромки и собирается в мягкий, податливый карман — там давление ощущается по-другому, как аномалия в ткани предмета, и предмет распадается на две части. Я начал давить телекинезом на стены, потолок и пол, двигаясь комнату за комнатой. Давление было в виде усилия ровным «листом» — квадратом примерно метр на метр. Там, где поверхность была цельной, отклик шёл глухо и равномерно; но стоит краю квадрата нащупать стык или скрытую полость, как давление поменяется — сила начнет будто проваливаться в узкий шов. Именно так и должен будет почувствоваться тайник. Закончил я в подвале. В подсобке, прямо перед входом — туда, где мы сидели тогда — квадрат внезапно запел иначе. Под телекинетическим нажимом одна из досок дала едва уловимый микросдвиг, а за ней ощутился пустой объём. Я усилил нажим по краю, и спрятанная крышка послушно вышла из пазов. В нише лежал свёрток: плотная промасленная ткань, перевязанная бечёвкой. Размотал — внутри оказалась очень древняя карта с надписью на, похоже, древнегреческом: Ὑπὸ τὸν Ὄλυμπον, ἡλίου δύντος, ἀκτὶς διὰ λίθου τετρημένου τὴν κεκρυμμένην θύραν σημαίνει· ὄγκος λίθου πύλας κλείει σπηλαίου. ὄπισθεν θησαυρὸς κεῖται, παγίσι καὶ φαρμακείαις ἀρχαίαις φυλασσόμενος· καὶ τὴν κίβισιν Περσέως μνημόνευε. Я бережно свернул находку обратно и продолжил прочёсывать дом тем же квадратом силы — стены, балки, чердак, мебель. Больше нигде отклик не менялся: ни одной аномалии, только полноценный предметы и места. Тайник в подсобке оказался единственным. *** Двор Бобби несколько дней спустя У Бобби всегда пахло одинаково — металлом, кофе и старой бумагой. Бардак в его доме всегда был не случайный, а осмысленный: хаос с логикой понятной лишь ему. Под козлами висел кузов старенького Форда, рядом в ряд стояли три разобранных карбюратора, а на столе «Молот ведьм» Якоба Шпренгера и Генриха Инсисториса был прижат Вавилонской монетой. — Ты выглядишь так, будто тебя дважды отмудохали и трижды распяли, — сказал Бобби вместо приветствия, оглядев мой гипс. — И всё равно не так плохо, как обычно. — Это ты сейчас о моём шарме? — пробурчал я и протянул ему карту. — Смотри. Я развернул её, прищурился, провёл пальцем по древним символам и прищёлкнул языком. Для перевода пришлось достать старый, потрёпанный древнегреческий словарь. Бобби раскрыл его прямо на столе, щурясь в полумраке, и провёл пальцем по строчкам, сдвигая губами едва слышно. — Греческий у меня на много слабее латыни, но хорошо что есть этот словарь… — пробормотал он, наконец откинувшись на спинку стула. — Но, похоже, тут что-то про «сумку Персея». Я поднял бровь, ожидая пояснений. — Сумка Персея, — Бобби постучал костяшкой пальца по слову. Бобби, всё ещё бубня что-то себе под нос, потянулся к верхней полке и вытащил тяжёлый том с потёртым корешком. “Μυθολογία τῆς Ἀρχαίας Ἑλλάδος” — золотые буквы едва угадывались под слоем пыли. Он раскрыл книгу наугад, пролистал несколько страниц, хмурясь, словно пытался услышать не только текст, но и его подтекст. Пальцы нервно перебирали хрупкие страницы. Он что-то невнятно бурчал про даты, богов и нестыковки в легендах. Время тянулось, только скрип стула и шелест бумаги нарушали тишину. — Сумка Персея, — повторил Бобби уже громче, костяшкой пальца постукивая по строке. — Вот здесь, смотри. Нимфы подарили её ему перед походом за головой Медузы. Без неё бы не справился — в ней он спрятал голову, чтобы самому не окаменеть. Он перелистнул страницу, нахмурился сильнее. — И… — медленно продолжил он, — если я правильно понимаю этот кусок… ки́бисис могла сдерживать силу самой Медузы. Не просто хранить предмет, а блокировать то, что внутри. Взгляд», глас»… даже «дыхание» твари. Я так понимаю ведьма искала эту сумку либо для черепа сына либо хотела в свою коллекцию голову медузы Горгоны. Бобби, листая страницы старой книги, пробормотал: — И ещё тут говорится, что в неё можно положить любую вещь… в единственном экземпляре, любого размера. Я поднял взгляд от карты и хмыкнул: — В неё можно засунуть автомобиль? — Не знаю, — пожал плечами он, задумчиво коснувшись края страницы, — наверное, зависит от ширины горлышка самого мешка. — Ну, примерно я понял, — пробормотал я и посмотрел на лежащие рядом записи ведьмы. — Я ещё поизучаю их… Может, там будет что-то о том, зачем именно она хотела добыть этот артефакт. Переведёшь весь текст, как будет время? Бобби кивнул, не отрываясь от книги, и сделал на полях короткую пометку карандашом. — Так ты хочешь поехать в Грецию и найти этот артефакт? — уточнил Бобби, приподняв бровь. — Вообще-то, — я устало усмехнулся, — я собирался махнуть в отпуск. Гавайи, Ибица, песчаный пляж, коктейли с дурацкими зонтиками. Но, похоже, судьба решила иначе. Теперь мой «отдых» будет в Греции: поохочусь на греческих монстров, поиск сокровищ, загадки, ловушки… Романтика, чёрт побери. Я посмотрел на него и добавил: — А ты не хочешь со мной? Бобби откинулся на спинку стула, снял кепку и почесал затылок. — Хочу? Нет, — хмыкнул он. — Во-первых, мне кто-то должен следить за этим цирком здесь, пока ты носишься по руинам Греций. Кто-то обязан держать оборону и держать пульс на руке. — Во-вторых, если я брошу этот двор без защиты, нас к возвращению будет ждать пепелище. Я скривился: — Эта дыра доведёт тебя в могилу, если будешь так пахать без продыха, — сказал я, бросив взгляд на Бобби. Он фыркнул, отмахиваясь: — Кто бы говорил. С твоими трещинами, переломами, швами и гипсом ты вообще ходячий повод для «Медицинского журнала ужасов». Я усмехнулся и, сделав вид, что не услышал колкости, добавил: — Тогда приглашу на отдых Памелу. Если, конечно, она захочет поехать и поучаствовать в поисках сокровищ. В ещё должен ей свидание, придется отрабатывать долг. Я снял трубку тяжёлого стационарного телефона, стоявшего на тумбе у окна. Щёлкнул диск, я медленно набрал номер Памелы, слушая, как каждая цифра возвращается на место. Через пару длинных гудков послышался её голос: — Алло? — Памела, это Эрик, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Эрик? — в её голосе проскользнула лёгкая улыбка. — О, привет. Где пропадал? — У Бобби, — ответил я. — Слушай, думал… Завтра с утра съездить покататься на лыжах. Снег свежий, трассы пустые. Что скажешь? Она помолчала пару секунд, потом тихо хмыкнула: — Завтра?.. Лыжи?.. Хм, звучит заманчиво. — Тогда заеду за тобой около восьми. Договорились? — Договорились, — её голос стал мягче, теплее. *** Я припарковал Toyota прямо у входа — неоновая вывеска сияла теплым светом. Памела вышла первой, запахнув пальто, и, оглянувшись на меня, улыбнулась так, что холод сразу чуть-чуть отступил. Внутри было тепло и шумно: запах нового нейлона, резины, и вездесущий звон вешалок. На старом телевизоре крутилась VHS-реклама Columbia Sportswear — лыжники мчались сквозь снежную пыль в Колорадо, и мне захотелось на склон прямо сейчас. Когда мы зашли в магазин, Памела сразу направилась к стойке с яркими куртками. Я видел, как её взгляд зацепился за ту самую — глубокий фиолетовый, с диагональными вставками бирюзового и малиново-красного. Через минуту она уже исчезла в примерочной, а когда вышла — я понял, что спорить бессмысленно. Куртка сидела на ней идеально. К ней она подобрала алые штаны и лёгкую молочно-белую шапку. Получился образ, который одновременно кричал о моде середины 90-х и при этом выглядел на ней чертовски естественно. Я же выбрал более спокойный вариант — жёлтую куртку с такими же бирюзовыми вставками, как у неё, и простые синие штаны. Хотелось хоть немного баланса, чтобы рядом с её фиолетово-красной энергией я выглядел не как клоун. Мы вышли из магазина с огромными пакетами, снег хрустел под ботинками. Я осмотрел нас, поправляя воротник: — Знаешь, теперь мы выглядим так, будто едем на Олимпиаду, а не в горнолыжный курорт. — Ну и пусть, — усмехнулась Памела. — Пусть весь склон знает, что мы здесь. Я завёл тачку, и мы поехали в сторону курорта, чувствуя, что впереди нас ждёт развлечение. Я свернул на узкую дорогу вдоль подножья Mt. Crescent, и колёса Supra мягко заскрипели по заснеженной грунтовке. Снег падал медленно, будто ленился касаться земли, а серое небо начинало прорезать золотистый свет — солнце пробивалось сквозь рваные облака. Холодный воздух стелился по склонам, и из-под капота вырывался тонкий белый пар. Рядом Памела глубже закуталась в свою пуховую куртку, поправила наушники и поймала мой взгляд. Когда я заглушил двигатель, она улыбнулась так тепло, что мороз за стеклом показался мягче. — Ну что, готова к нашему третьему свиданию на лыжах? — спросил я, открывая дверь. — Ещё как, — хмыкнула она и, слегка приподняв плечи, чтобы не задувало снегом, выбралась наружу. Мы направились к маленькому домику проката у подножья холма — низкому, деревянному, с вывеской, перекошенной от старости. Слышно было, как где-то впереди скрипят канаты подъёмника, а склоны дышат свежестью и предстоящим адреналином. Мы взяли в аренду только лыжи, ботинки, палки и шлемы. Когда мы вышли на улицу, уже был полдень — морозный, ясный, с искрящимся на солнце снегом. Вдалеке виднелся склон, покрытый снегом — несколько трасс разного уровня и подъемники. Памела впервые осторожно встала на лыжи и тут же чуть не поехала в сторону, но я успел подхватить её за локоть: — Я рядом, не переживай. Она кивнула, приободрилась и сделала несколько робких скольжений по мягкому снегу. Я шагал рядом, подбадривая: — Дыши ровно, смотри туда, куда хочешь ехать. С каждым метром Памела чувствовала себя увереннее, хотя иногда мы сталкивались и неловко притормаживали, смеясь. При одном из спусков, прямо у поворота трассы, нас встретил фотограф. Он стоял у края склона с длиннофокусным «Nikon» и махнул рукой, предлагая сделать снимок. Мы с Памелой переглянулись, остановились и сняли маски и шлемы. Снег таял на волосах, щеки горели от мороза и адреналина. Фотограф, щурясь сквозь снежную пыль, быстро подогнал нас ближе друг к другу: — «Вот так… ещё немного левее… Отлично! Улыбнитесь!» Щёлкнул затвор, затем ещё один. Он показал карточку с номером и сказал, что фото можно будет купить вечером у нижней станции. Мы переглянулись и засмеялись — получился спонтанный момент, который захотелось сохранить. Мы сделали небольшой перерыв, присев на лавочку возле буфета. Я достал из кармана термос с горячим шоколадом, налил нам по кружке и протянул ей. — Неплохо держится погода для середины зимы, — сказал я, подмигнув. — Зима всегда теплее, когда есть с кем её разделить, — тихо ответила Памела, придвинувшись ближе и обхватив мои руки ладонями. Через мгновение она задумчиво спросила: — А ты сам давно катаешься? Я улыбнулся, глядя на белую линию трассы впереди: — С детства. Хотя лыжи появились случайно. Меня бабушка растила… Она вообще отправила меня на бейсбол — думала, дисциплине научит. Но там я понял, что с битой и мячом у меня так себе, — улыбнулся я, — зато на лыжах чувствовал себя в своей стихии. Жаль, кататься приходилось ездить далеко. Памела улыбнулась и тихо сказала: — После смерти родителей меня тоже растила бабушка. Между уроками быть медиумом она пыталась научить меня кататься на коньках. Мы замолчали на мгновение, слушая, как ветер гонит по склону снежную пыль. Было ощущение, что этот момент значил больше, чем казалось. Разговор сам собой перешёл к детству. Я рассказал о маленьком радиотехническом клубе в Канзасе, где впервые собрал своё радио. О том, что кататься на лыжах я научился… в прошлой жизни, умолчал. Даже поход к машинам за запасными перчатками превратился в забавное соревнование: я перепрыгивал через сугробы, а Памела, балансируя с пачкой лыж на плече, пыталась меня догнать. К вечеру склон опустел — остались только любители ночного катания. Последние лучи солнца окрасили вершину в нежно-розовый цвет. Памела соскользнула по последнему спуску, остановилась у нижней станции и, сияя, обняла меня. — Не верю, что поднялась наверх десять раз, — прошептала она, смеясь. Мы сдали арендованные лыжи и, обнявшись, направились вниз по тропе, чувствуя, что день получился идеальным. Вернулись в то же уютное кафе при курорте, где днём обедали. За окнами уже было темно, огни трасс отражались на стекле, а из кухни доносился запах жареного мяса и свежей выпечки. Мы выбрали тот же столик у камина — хотелось сохранить атмосферу дня. Памела заказала горячее фондю и бокал красного вина, а я — стейк и пиво местной пивоварни. Разговор тек неспешно: обсуждали сегодняшний спуск, смеялись над нашими падениями и строили планы на завтрашний день. Ощущение было такое, будто мир за пределами этого курорта просто перестал существовать. Когда мы вышли из кафе, снег падал медленно и мягко, фонари отбрасывали золотистый свет на сугробы. Памела крепче прижалась ко мне, и я почувствовал, как зимний холод почти растворяется в этом тихом вечере. Мы добрались до небольшого домика всего в паре минут от курорта. Фонари у дороги мерцали тёплым светом, снежные хлопья медленно оседали на крыши и террасу. Из трубы тонкой струйкой шёл дымок, и, едва открыв дверь. Мы зашли в дом, стряхивая снег с ботинок. Тепло ударило в лицо сразу — мягкое, густое, как плотное одеяло. Пахло нагретым деревом, хвойной смолой и чем-то чуть сладким, будто корицей. В углу потрескивал камин, отбрасывая на стены дрожащие языки света. Пламя разгоняло вечерний холод и наполняло комнату уютом. Огромные панорамные окна выходили прямо на лес, за стеклом кружились снежинки, прилипая к стеклу тонким узором. Памела остановилась у порога, затаив дыхание, оглядываясь вокруг. Маленькая ёлка с мерцающими огоньками стояла у кресел возле камина, рядом плед, наброшенный небрежно. Она улыбнулась и тихо сказала: — Как будто в сказку попали. Мы сняли куртки, и Памела аккуратно повесила их на крючок, потом устроилась на диване, укутав плечи мягким пледом. Я подкинул пару поленьев в камин и сел напротив, налив себе бокал красного вина. Она выбрала травяной чай, и мы какое-то время просто сидели в тишине, слушая и смотря как за окном завывает вьюга. Я достал из сумки свёрнутый кусок старой бумаги. Разворачивая его на столике между нами, я тихо сказал: — Видишь? Нашёл эту карту в тайне старой ведьмы. Древняя Греция… Бобби говорит, что она ведёт к артефакту — сумке Персея. Пламя камина треснуло, отражаясь в её удивлённых глазах. — Хочешь, летом съездим вместе? — я улыбнулся, прислоняясь к спинке кресла. — Нас ждут солнце, отдых… и, может быть, приключение. Что думаешь о таком времяпровождении? Памела провела пальцами по тонким линиям на карте и задумчиво улыбнулась: — Звучит как что-то безумное… и именно поэтому мне нравится. Свет огня мягко танцевал на её лице, и в этой полутени взгляд Памелы вдруг стал особенно близким. Я почувствовал, как её плечо чуть коснулось моего, и осторожно провёл пальцами по её подбородку. Она задержала дыхание, подняла глаза — и в этом взгляде было всё, что не требовало слов. Позже мы вышли на крыльцо вдохнуть морозный воздух. За нашими спинами тихо светился камин. Я наклонился и коснулся её губ. Поцелуй был долгим, неторопливым, как сама зима вокруг нас. Нам некуда было спешить.