Буду для тебя кем захочешь

«Какой же ты идиот», — подумал про себя Чонин. — «Полный».   Нужно было тогда, в зале, хватать Хёнджина за шею и целовать, целовать, целовать в ответ.  Солнце ещё не поднялось высоко, но Чонин уже — вернее сказать всё ещё — лежал с открытыми глазами, прижав пальцы к губам. Они так горели от навязчивого воспоминания. Он закрыл глаза, вспоминая каждую секунду, слово, взгляд Хёнджина. Он коснулся только губ.  «Он поцеловал меня», — от этой мысли внутри всё сладко сжималось.  «Когда ещё такое случится?» Чонин зажмурился, переворачиваясь на бок. В голове крутился один вопрос:  «Почему? Из жалости?»  Прозвенел будильник, вырывая его из размышлений. Чонин встал и начал машинально собираться. Осмотрел себя в зеркале, отмечая свою худобу, детские черты лица, слишком длиные для брутального образа волосы. До Пепельницы с его широкими плечами и мощной мужицкой челюстью ему далеко. И нечего сравнивать.  «Кто они друг другу? Они постоянно вместе. Они целовались тогда в клубе. Значит, встречаются? Но он тоже меня… но мы не…»  Последняя мысль была настолько противоречивой и странной — он чувствовал это кожей — что вызвала в голове Чонина короткое замыкание. По дороге в университет он шагал быстрее обычного, будто пытался убежать от этой разноголосицы.  «Может, это шутка? Испытание? Может, хотел чтобы Пепельница увидел, приревновал?»  «Но тогда зачем так… мягко?»  Чонин возвращал себя в этот момент уже несколько десятков раз: как Хван прижал его к зеркалу, как их дыхание смешалось… «Так не целуют тех, кто не нравится. Не целуют же?»  Он достал блокнот, пролистал старые записи. Стихи, написанные до вчерашнего дня, теперь казались пластиковыми.  «Твои глаза — как озёра в свете лунном…»  Чонин скривился. Какие озёра? Он тогда даже не представлял, о ком пишет.  В сквере перед университетом он остановился и быстро набросал новые строки:  «Ты коснулся меня, как случайный аккорд,  Который не должен был звучать.  Но теперь я не могу играть  Ничего, кроме этого диссонанса.»  Он перечитал. Бред. Но хотя бы правда. В кармане зажужжал телефон.  Сообщение от Чана:  «Ты жив? Сегодня пишем голос после пар. Не забудь»  Чонин судорожно засунул блокнот в рюкзак. И снова вспомнил прикосновение к своим губам.  «А что, если это был всего лишь эксперимент или попытка вызвать ревность?» «Но тогда почему Хёнджин так смотрел?»  Он так и не нашёл ответа, когда переступил порог университета. Но ему совершенно необходимо было найти подтверждение своей жалкой теории.

***

Чонин уставился на своё расписание, но уже через несколько секунд взгляд его сам собой, предательски, уплыл правее — туда, где висело расписание третьего курса.  Внутри боролись две мысли: Искать встречи — и стать в глазах всех (и в своих собственных) тем самым отчаянным фанатом, который бегает по пятам. Не искать — и сгореть заживо от этого щемящего, настырного чувства, которое уже выплёскивалось через край строчками в блокноте. Нужно было что-то среднее. Что-то… случайное. Он мысленно набросал карту. Деканат — возможно, там все ходят по делу. Они же учатся на одном факультете. Это нормально — столкнуться там. Но едва ли Хван бывает там. Двор — слишком размыто, можно промахнуться. Нужна точка гарантированного присутствия. Чонин снова пробежал глазами по строчкам чужого расписания. Экономика. 109 кабинет. 11:30–13:00. В его собственном расписании на это время значилось: «Проектная деятельность. 101 кабинет». Можно легально находиться поблизости или идти в туалет. Пройти мимо 109-го. Совершенно случайно. Никаких подозрений. Он прикрыл глаза, и перед ним вспыхнула ментальная карта университета, где три точки пылали алым: 109 кабинет, деканат, двор. Каждая — не просто место, а шанс. Лотерейный билет, который мог оказаться выигрышным, а мог остаться пустышкой. И он отчаянно нуждался в том, чтобы хотя бы один шанс оказался счастливым.

***

Чонин сидел на крайней лавочке в университетском дворе уже полчаса. С неё открывался прекрасный обзор и на курилку, и на главный вход — идеальная позиция для наблюдателя, который абсолютно никого не ждёт. Он смотрел на исчерканный лист блокнота, но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в смысл. День было сплошным провалом. После первой пары он прошёлся мимо 109-го кабинета три раза под предлогом, который звучал убедительно только в его голове. Хёнджина не было. Только малознакомые лица и ощущение, что он — прозрачный призрак, кружащий по пустым коридорам. После обеда он зашёл в деканат. Дело было действительно нужное — отметить кружок. Но он так долго стоял у журнала, выжидая, что дверь вот-вот откроется, что секретарша, строгая женщина с сеточкой морщин на лице, возможно, решила, что он просто не умеет писать. Она выхватила журнал и тяжело вздохнула: — Какой у вас кружок? — Эм… танцы. Она накорябала в пустой строчке и посмотрела на него поверх очков: — Кто? Чонин замешкался. Горло предательски пересохло. — Хван… Хёнджин, — выдавил он. Женщина опять вздохнула, ещё тяжелее, будто его ответ был для неё обузой. — Вы, — уточнила она, — кто? Чонин мысленно вернулся во двор, где и сидел. «Кто я ему?» «Никто. Очередной фанат, чья жизнь сузилась до одной точки — Хван Хёнджин», — безжалостно прошелестело сознание. В блокноте он вывел: Мой телефон ловит в сети Лишь тень твою на старом скриншоте. А я сгораю на губах твоих, как стих, И в толпе пытаюсь найти Запах твой на вчерашнем свитшоте. Перечитал. Звучало не как стих, а как заклинание шамана, пытающегося вызвать дух. Но дух так и не явился. «Ну давай же, вселенная», — бессильно помолился он внутренним богам. Из здания донёсся приглушённый звонок на пару. Последний за сегодня. Game Over. Собрав рюкзак, Чонин почувствовал не только горечь разочарования, но и странное, почти постыдное облегчение. Его тайный, нелепый план провалился. И слава богу. Может, это и к лучшему. Может, и правда нужно не выслеживать, а просто ждать. Ждать и быть готовым — но уже не как сталкер, а как… кто? Он ещё не знал. Но всё ещё хранил на губах призрачное тепло, а в рюкзаке — стих-заклинание. А пока что оставалось только одно — пережить выходные и дожить до среды, до пары по межкультурным коммуникациям. А там — рукой подать и до танцев. До четверга — до дэнс-класса, куда Хёнджин разрешил ему прийти пораньше.

***

Чонин поправлял микрофоны в «будке», когда дверь распахнулась и Чан ввалился в крошечную студию звукозаписи. За спиной болтался гитарный чехол. В руке он нёс флешку не менее триумфально, чем Данко сердце. — Вот, — флешка скользнула по столу, а сам Чан, скинув гитару привычным движением, плюхнулся на стул рядом, потягиваясь, как большая белая кошка. — Инструментал. Готов к сборке.  Сынмин, уже устроившийся за пультом, взял стик и воткнул в оборудование. Его пальцы, тонкие и аккуратные, казались созданными для кнопок и регуляторов.  Музыка хлынула в комнату, резкая, с ломаным ритмом, будто кто-то стучал по батареям в такт человеческому пульсу. Чонин присел на диван и машинально потянулся к блокноту, лежавшему на подлокотнике, пролистал до свежих стихов, которые он накинул вчера.  — О, — Чан выхватил блокнот так быстро, что Чонин вздрогнул. — Это новая лирика?  — Это не…  — Тсс, — прервал его Чан, пробежав взглядом по строчкам.  Чонин замолчал. Пальцы потянулись к нижней чуть суховатой губе, цепляясь за мелкие трещинки.  — «…я сгораю на губах твоих, как стих, и в толпе пытаюсь найти запах твой на вчерашнем свитшоте», — Чан декламировал, пританцовывая плечами под бит. Его голос звучал задумчиво, в глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Это… неожиданно хорошо.  Он посмотрел на Чонина так, будто видел его впервые — с прищуром, всматриваясь. Потом перечитал строчки ещё раз про себя. Нахмурился. Сынмин медленно развернулся в кресле и заглянул за плечо Чана в блокнот. Его взгляд скользнул по лицу Чонина, задержавшись на губах, которые тот нервно пощипывал и даже не замечал этого.  — Йени, ты удивительно быстро перестроился с романтики для бабушек на современную лирику. «Скриншот», «свитшот» — это правда звучит. Очень реалистично, — сказал Чан с такой интонацией, будто должно было последовать продолжение с «но». — Спасибо. Я просто… вдохновился, — Чонин улыбнулся немного натянуто.  — Можно английских слов ещё добавить, — вставил Сынмин.  — М, — промычал Чан, обращаясь к стихам. — Как будто тумблер переключился… С «озёр» на «свитшоты». Круто. И… как-то подозрительно. Чонин задержал дыхание. Чан отложил блокнот, и его лицо стало серьёзным, когда он повернулся и уперся коленями в колени Чонина. Тот поднял глаза и встретился с тяжёлым взглядом. — Сынмо, выруби, — бросил Чан, не сводя глаз. Тишина сжала помещение до размеров шкафа. Или, так по крайней мере Чонину показалось. — Йени. Эти стихи… — Чан говорил не спеша, пытаясь подобрать слова. — Они… На вечеринке… Мх! — бессильно выдохнул он и повесил голову. Видимо, смирившись с тем, что деликатных слов у него нет. И прямо спросил: — Эти сплетни, которые ползут по универу как тараканы — в них есть правда?  Чонин сглотнул. Его язык прилип к нёбу, сухому, как вата. Он опустил глаза, рассматривая пятно на своем кроссовке.  — Значит, правда, — Чан кивнул, больше себе, чем кому-то ещё. Его пальцы сжали колени Чонина. — Ты хотя бы в курсе, что Хван меняет партнёров, как я носки? В прошлом месяце парень с биофака, сейчас ты, а через две недели…  — Мы не встречаемся! — Чонин замахал руками.  — Само собой, — фыркнул Чан.  — Мы просто… — Чонин запнулся. Чан поднял руку в приглашающем продолжить жесте, — …поцеловались?  — А что так неуверенно? — Чан наклонился ближе. Его дыхание пахло мятной жвачкой. — Йени, он ни с кем не встречается, — каждое слово было как удар. — За три года я не слышал ни об одних его нормальных отношениях. Зато очередь из использованных и брошенных им уже давно до горизонта стоит. Девочки, мальчики — не важно. Будь мы на скотном дворе… Чонин почувствовал, как его облюбованная фантазия о Хёнджине уплывает из рук. — А вдруг ты просто не знаешь всего? — его голос звучал тихо, несмело, но Чонин всё же это произнёс, — Вдруг всё… всё не так. Вдруг это… другое. Сынмин отклеился от телефона. Чан ухмыльнулся — эта улыбка не сулила ничего хорошего.  — «Другое». Ого. А что «другое»? — его голос стал совсем ледяным. — То, что он не при всех тебя облапал, а вызвал в туалет? Или то, что поцеловал не на танцполе, а наедине? Это и есть «другое»? Поздравляю, ты попал в категорию «freshman», а не «публичный трофей». Но суть-то не меняется. — Но он не… — Чонин жевал губы, пытался найти слова, но они рассыпались. Как объяснить то, чего сам не понимаешь? Как описать тот момент, когда Хван мягко коснулся его макушки, или как горячи были его пальцы, когда он поправлял Чонину позу на уроке танцев?  — В клубе, на посвящении. Он. Целовался. С парнем. Всего три недели назад. А теперь с тобой. Его брови взметнулись вверх, а руки раскрылись в жесте «невероятно, но факт». Чонин отвёл взгляд.  Чан откинулся на спинку стула. Рука прошлась по лицу, смахивая досаду и усталость, будто от фильма, который он уже видел много раз. Когда Чан снова посмотрел на Чонина, в его глазах уже не было гнева. — Ладно, малыш. Делай что, блять, хочешь. Твоя очередь гореть… на его губах, — едко бросил он. — Только помни — я предупреждал. И я обязательно ткну тебя в собственную лужу, когда она появится. Он схватил гитарный чехол и выдернул инструмент, резко брякнул по струнам. Звук ударил по ушам.  — А теперь, — Чан оскалился, оживляясь, — сделаем из твоей глупости хит. Сынмо, давай бит по-злому.  Сынмин кивнул, но перед тем, как повернуться к пульту, бросил через плечо:  — У тебя кровь на губе.  Чонин дотронулся до уголка рта. Кончик пальца окрасился в бледно-розовый.  Чан уже наигрывал мелодию, напевая сквозь зубы:  — Ты думал, это любовь, но это просто по-по-поцелуй… И этот насмешливый, ломаный ритм врезался в самое нутро. Чонин уставился в одну точку на грязном полу. Слова Чана и голос Хёнджина в голове сплелись в один диссонансный гул. Один колол укором. Другой, оформивший пожизненную аренду у него внутри, мягко окутывал, целовал каждый раз, когда Чонин просто на секунду прикрывал глаза.

***

Солнечные лучи пригревали спину Чонина, пока он сидел на скамейке, наспех дописывая домашнее задание по межкультурным коммуникациям. Внезапный заливистый смех заставил его поднять голову — в противоположном конце двора Феликс развалился на скамейке с царственной небрежностью, закинув ногу в грубых ботинках на колени Чана, который, смеясь, пытался завязать его болтающиеся шнурки. «Сиди ровно, чёрт возьми», — ворчал Чан, но глаза его сияли. Когда Феликс встал, собираясь уйти, Чан не удержался — потянул его за капюшон. Тот с хохотом рухнул назад, прямо в объятия Чана, который тут же крепко обхватил его руками, прижавшись носом к шее. Что-то прошептал — и Феликс залился таким искренним, грудным смехом, что Чонин невольно улыбнулся. — Тут свободно? — голос прозвучал прямо над ухом, слишком близко, чтобы это было кому-то другому. Чонин обернулся. Хёнджин стоял позади слева и смотрел прямо на него. Голос Чана прозвучал в памяти так чётко, будто рядом, по другое плечо, стоял именно он: «Делай что, блять, хочешь. Твоя очередь гореть… ». Чонин замер, не в силах вымолвить ни слова. А если это ловушка? Если Чан прав, и Хван всего лишь играет с ним? Хёнджин заинтересованно склонил голову. Мягко улыбнулся. — Так что, свободно? — повторил он, и в его голосе появилась лёгкая нотка нетерпения. Мозг Чонина, наконец, прогрузил и обработал запрос, и тот чуть смущённо кивнул. Хван опустился на скамейку, вытянув длинные ноги в идеально сидящих чёрных брюках. Он откинулся назад, прикрыв глаза и подставив лицо солнцу — лучи золотили его зачёсанные назад волосы, играли на ресницах, рисовали нежный румянец на скулах, который странно гармонировал с розовыми манжетами и воротничком, выглядывающими из-под тёмного джемпера. Слишком ярко, слишком идеально. Чонин залюбовался. — Не боишься сплетен? — спросил он, стараясь звучать беззаботно, но пальцы сами сжали уголки конспекта. Хёнджин усмехнулся и открыл глаза. — Кажется, ты переоцениваешь количество вещей, которые меня вообще беспокоят. Его пальцы неожиданно нашли каштановые пряди на загривке Чонина, начав мягкий, почти гипнотический массаж. Тот перестал дышать от этого интимного и невероятно приятного прикосновения. Хёнджин следил за тем, как веки Чонина непроизвольно начали прикрываться, как он, запрокинув голову назад, подставляется под тёплые пальцы. — Тебе идёт этот свитер. И очки. Выглядишь… мило, — мягкий тембр и текучий темп, с которыми говорил Хёнджин, дополняли эти неспешные движения на коже, и Чонин млел. — Мило? — Чонин чувствовал, как по щекам разливается жар смущения, но не отстранялся. — Как плюшевый мишка? — Как тот, кого хочется держать в руках, — поправил Хван, убирая руку, но кончики пальцев слегка прошлись по шейным позвонкам, будто не в силах окончательно прервать контакт. Хёнджин смотрел на него, закусив нижнюю губу. Чонин чувствовал, как под этим взглядом его сердце заходится неконтролируемыми скачками, а внизу живота зародился тёплый, плотный комок стыдливого желания. Осознание этой телесной правды пришло вместе с паникой: «Он это увидит. Он обязательно это увидит.» Он смущённо прочистил горло, отчаянно пытаясь переключить внимание хоть на что-то. — Ты прошлое задание по межкультурным коммуникациям сделал? Я застрял на третьем вопросе. Хёнджин слегка склонил голову, рассматривая его с нового ракурса. — Сделал, — он потянулся к сумке, движение было неторопливым, словно давая Чонину время прийти в себя. — На, смотри. Тот открыл тетрадь и замер — почерк Хвана оказался поразительно красивым: ровные, почти каллиграфические буквы с изящными росчерками. Каждая страница выглядела как абсолютно синхронные узоры. — Боже… Ты что, каллиграфией занимаешься? — не удержался он. Хёнджин лишь пожал плечами: — Привычка с детства. Отец считает, что почерк — это лицо человека. Звонок, возвещающий о скором начале пары, прозвучал где-то вдалеке. Хёнджин первым поднялся, подхватывая сумку. — Чёрт, — вырвалось у Чонина. Идти на пару без домашки в его планы не входило, но выбора не было. Он протянул тетрадь обратно Хёнджину. — Спасибо, всё равно не успел. — Хотя бы прочитай, пока идём, — сказал Хёнджин, вместо того, чтобы взять конспекты. Чонин заколебался. Было в этом что-то неловкое: вот так встать и просто пойти за Хёнджином, держать в руках его тетрадь, читать его работу. Они вообще могли вот так вдвоём появиться на паре перед своими одногруппниками? — Пойдем, а то опоздаем, — сказал Хёнджин, и в голосе прозвучала уже знакомая нотка нетерпения. Расстояние между ними, которое ещё минуту назад измерялось сантиметрами и волнующими подтекстами, снова стало обычным. Чонин на автомате поднялся и, чувствуя лёгкий приятный трепет, зашагал рядом, уткнувшись в изящные строки. Но буквы лишь сливались в красивый, но абсолютно бессмысленный узор. Ведь они с Хёнджином шли куда-то вместе. Не только «рядом». Как будто это было обычным делом. Лавировать в потоке спешащих студентов, но держаться друг друга. То и дело соприкасаться плечами. От этих мыслей уголки губ Чонина сами собой потянулись вверх в глупой, неконтролируемой улыбке. Он тут же сглотнул её и нахмурился над тетрадью с преувеличенной серьёзностью, будто вчитываясь в каждую завитушку. Когда они вошли в аудиторию — сначала Хёнджин своей лёгкой походкой, затем Чонин — он протянул тетрадь обратно. — Спасибо, — коротко сказал Чонин. — Успел? — Угу, — солгал он. Хёнджин взял свои конспекты, и его взгляд на долю секунды задержался на Чонине. Уголок рта дрогнул в почти невидимой, понимающей усмешке. И прежде чем отойти, неожиданно обернулся в пол-оборота. Его взгляд на мгновение скользнул по аудитории, а потом вернулся к Чонину. Хёнджин мягко коснулся его плеча. — Увидимся, — прошептал он. В уголках глаз собрались лучистые морщинки. Чонин смотрел ему вслед, пока Хёнджин не растворился среди одногруппников где-то на верхних рядах. Пальцы сами потянулись к тому месту, где только что лежала чужая ладонь — как будто Хван мог прожечь там дыры своим прикосновением. И как ни старался Чонин прислушаться, в этом всем не было ни капли той потребительской манеры, о которой говорил Чан. Или Чонин чувствовал не это. «Что угодно, но не это.»

***

Чонин прижался лбом к дверному косяку и затаился. Через небольшую щель он подглядывал, как в зале, залитом золотистым закатным солнцем, Хёнджин двигался под сложные, многослойные синтезаторные волны — что-то между брутальным индастриалом и меланхоличным электро-попом. Поверх мелодии накладывались абстракция из звуков, и он встраивался в неё своим телом. Он был совсем не таким, как на занятиях, которые преподавал. Его движения были более театральными, где-то резкими, а где-то возвращались к стилю, который Хёнджин показывал на уроках. Вместо мешковатой одежды — облегающая чёрная водолазка с короткими рукавами, обнажавшая утончённые предплечья и рельефные плечи. На талии болталась толстовка, завязанная узлом, её рукава разлетались при вращениях, как крылья. Волосы, обычно спрятанные под кепкой, теперь свободно рассыпались по лицу при каждом резком движении. Чонин замер, заворожённый. Это был другой Хёнджин — не хореограф или преподаватель, и не звезда студенческой сцены, а просто человек, растворившийся в музыке. Когда Хван замер, а трек оборвался, будто повинуясь его последнему взмаху руки, Чонин просунул кулак в помещение и тихо стукнул по дверному косяку, обнаруживая себя. Хёнджин бросил взгляд на дверной проем. — Ты пришёл, — он сделал пару шагов навстречу, зачёсывая назад взмокшие волосы. — Заходи, раз пришёл. Чонин смущённо переступил порог, прикрывая за собой дверь. — Это… связка на сегодня? — спросил он, указывая на Хвана. — Красиво. Хенджин направился к столику с колонками, стоявшему в углу зала. — Нет, конечно. Это для меня. — Почему «конечно»? Это слишком сложно? Хёнджин усмехнулся, будто услышал что-то милое, произнесённое устами младенца. — М… Да, — он перезапустил трек, но сделал тише. — Ты же слышишь: нелинейные аккорды, логика. Чонин чуть сощурился, вслушиваясь и в музыку, и в слова Хёнджина. А ведь так и есть, хиты, от которых ломились танцполы, строились совсем не так. В них был простой ритм, качающий бит, заедающие как пластинка в голове слова. Здесь же — только музыка. Звуки складывались замысловато, местами неожиданно, вызывая сначала удивление, а только потом приятное послевкусие. И Хван тоже это слышал. Он говорил на языке музыки — на языке самого Чонина. От этого осознания внутри разливалось что-то пряно-приятное. — Слышу, — ответил он, позволив себе улыбнуться одним уголком губ. — Разнообразнее инструментал. И гармония построена сложнее. Чем то, подо что мы обычно танцуем на уроке. Хёнджин выразительно пожал плечами. — Тем, кто приходит на мои занятия, нужен понятный ритм, сексуальность движений: раз-два, кач бёдрами, поворот. А это… — он сделал плавное движение, словно отталкиваясь от невидимой стены, и наблюдая за собой в зеркало, — другой уровень. Чонин хотел ещё что-то спросить, но Хван уже переключился. — Разминка, — он кивнул на центр зала перед зеркалом. — Повторяй за мной. Хёнджин встал рядом, в метре от Чонина. Чётко, без лишних слов, он начал делать простые круговые движения головой, плечами, кистями, подключая всё поочередно в такт музыке. Профессионально, быстро, почти отстранённо. Только работа, ничего личного. — Хорошо. Теперь ноги, — инструктировал Хёнджин и добавил к движениям шаги. Чонин послушно повторял и практически слышал, как его деревянные мышцы начинают скрипеть — день спины в тренажёрке не прошёл даром. Чан был бы доволен тем, как Чонин сейчас страдал — чувствовал каждую мышцу, неспособную нормально растянуться. Хёнджин внимательно наблюдал за его осторожными движениями. — Больше амплитуда. Чонин попробовал махнуть руками шире и чуть заметно скривился — мышцы и так были натянуты как канаты. Плечи просто отказывались подниматься. Хёнджин остановился и вздохнул с раздражением профессионала перед дилетантом. — Стой. Обошёл Чонина сзади. — Где? — длинные указательные пальцы уткнулись в мускулы у самой шеи. — Здесь? — Угу, — кивнул Чонин, прилипнув взглядом к зеркалу и наблюдая, как Хёнджин положил тёплые ладони на его плечи. Большие пальцы упёрлись в основание шеи и немного надавили. Мышцы пронзила беспощадная боль. — Ай! — сжался Чонин. — Ты весь в спазмах, — голос Хвана прозвучал прямо у самого уха. — Не послушал меня. Расслабься. — Я… пытаюсь. — Плохо пытаешься, — пробормотал Хван, круговыми движениями разбивая тугие узлы. Хёнджин работал с его плечами, как с непослушным материалом — жёстко, но удивительно точно. Боль понемногу отступала, сменяясь мягким приятным теплом. Дыхание Чонина сбилось ни то от сильных движений, когда пальцы Хёнджина разминали его зажатые мышцы, ни то от некоторой интимности процесса. Хоть Хван и выглядел сосредоточенно, в голове Чонина крутилась только одна мысль: «Чёрт, как же он близко» Хёнджин опустил руки ниже, к лопаткам, затем провёл вдоль позвоночника — медленно, будто запоминая каждую косточку — и вернулся к его расслабленным плечам. Чонин зажмурился — горело даже через ткань футболки. Он качнулся назад, невзначай прислоняясь спиной к груди Хёнджина. Стало совсем тепло. Секунда. Две. Хёнджин не отстранился. Не изменил ритм. Только на мгновение, на один краткий миг, его руки замерли. А потом снова пошли своим чередом, как ни в чём не бывало. Сколько можно так стоять и не выглядеть бесстыдным? «Сколько секунд можно у тебя украсть?» И в этом украдкой похищенном моменте, в такт круговым движениям пальцев на своей спине, в голове Чонина поплыли обрывки строчек, сами собой складывающиеся в рифмы: упасть… страсть… пропасть… Он поймал себя на том, что губы чуть шевелятся, беззвучно подбирая ритм будущего стиха. — Тебе нужно дольше разогреваться, если всё закислилось, — сказал Хёнджин, вырывая Чонина из забвения собственных мыслей. — Носи толстовку на тренировку. — М? — Чонин открыл глаза. — Так мышцы быстрее согреваются и дольше остывают. И растягивайся. Прямо во время занятия, если чувствуешь, что где-то болит. Точно так же как мы делаем заминку в конце. — Угу, — послушно качнул головой Чонин. — Дома тоже можно. Но аккуратно. Без резких движений… Так лучше? Чонин кивнул, не доверяя своему голосу. Вдруг в дверь требовательно постучали. Хёнджин мгновенно отстранился и, развернувшись, пошёл в сторону столика с колонками. Чонин почувствовал как теплый кокон, окутывающий его ещё минуту назад, бесследно растаял. Он качнул головой — разумеется, это не могло продолжаться слишком долго. Хёнджин сменил музыку на более легкомысленный ритм, снял толстовку с талии и нырнул в неё, убрал волосы под кепку, накинул капюшон. И только тогда сказал: — Входите. Дверь открылась, и в зал ввалились ученики, всё это время ждавшие разрешения. И Хёнджин был уже другим человеком — кепка надвинута на лоб, осанка прямее, голос твёрже. — Останься в первом ряду, — бросил Хван Чонину, пройдя мимо. — Чтобы видеть себя в зеркале. Как необычно. Перед ним снова был тот самый, неприкосновенный Хван Хёнджин, которого все знали и боготворили. Но теперь Чонин видел своими глазами: под этим фасадом скрывается «другой уровень» — другое лицо, другая музыка, тепло прикосновений. Видел. И не знал, что с этим делать.

***

— Чони, ужинать! Голос матери пробился сквозь приоткрытую дверь комнаты Чонина, но застрял где-то на периферии сознания. Он сидел за столом, уставившись в тетрадь. Строки конспекта расползались, магическим образом превращаясь в почерк Хёнджина, а на полях, помимо его воли, возникали навязчивые картинки: Хёнджин, целующий его так мягко, будто это важно — или просто случайный момент, который уже стёрт? Хёнджин, запускающий пальцы в его волосы на солнце — флирт или просто привычка тактильного человека? Хёнджин, разминающий его забитые мышцы в пустом танцзале, не отодвинувшийся, когда Чонин прижался к нему спиной… «Если я нравлюсь… Почему тогда не сделал ни шага ближе? Там же никого не было…» Вопрос бился в его голове, как мошка о стекло, не находя выхода. Ответа не было ни вчера, ни сегодня, и, видимо, завтра тоже не будет. Ведь когда они теперь увидятся? Расписание предрекало: среда, 13:30 — Межкультурные коммуникации. Их следующая «локация». Осталось как-то пережить пять долбаных дней. Пять дней пустоты, в которой он своими руками будет прожигать в себе дыры этими воспоминаниями.  «А вдруг… вдруг он ждёт следующего хода от меня?» Мысль клюнула в самое темечко. Чонин несмело улыбнулся. «Он ждёт?» — покрутил эту мысль на языке, пробуя на вкус. «Он ждёт меня». Улыбка расползлась по лицу увереннее, почти нагло. Конечно. Это же логично. Игра требует двух игроков. Хёнджин сделал свой ход на этой неделе, теперь очередь Чонина. И следующий шаг лежал на ладони — в его телефоне. — Милый, ты меня слышишь? — дверь приоткрылась, в щель показалось озабоченное лицо матери. — Иди есть. Чан будет недоволен, если узнает, что ты не поел после тренировки. — А? Да… Сейчас, — бормотал он. Его пальцы сами потянулись к телефону. Он не мог ждать до среды. Он не мог. Он открыл Instagram и вбил «Хван Хенджин» в поиск.  Профиль закрытый. Но… ещё три дня назад он был публичный. — Чёрт… — выдохнул он, но палец уже тыкал в «Подписаться». Запрос отправлен. Страница тут же распахнулась перед ним, как сейф, к которому нежданно подобрали код.  Никаких новых фото. Всё так же, как три дня назад. Та же лента, те же лица. Этого было мало. Слишком мало. Палец завис над кнопкой личного сообщения. Он же сам сказал: «Подойди, если хочешь поговорить». Но что написать? Мозг лихорадочно перебирал варианты, каждый новый хуже предыдущего: «Привет. Как дела?» — Банально. Убого. «Я забыл кое-что сказать» — Дешёвый трюк. «Я хочу… тебя» — Пошло и нет-нет-нет, он не мог так вот написать. «Я так хочу… получить от тебя сообщение» — Жалко. «Я так хочу… знать, что ты меня видишь» — Совсем обречённо. Ладно. Просто «Привет». Шесть букв. Минимализм. Пробный шар. Он вбил их и, не дав себе передумать, нажал «Отправить». Сообщение улетело в белую пустоту чата и застыло там, одинокое. Чонин сжал телефон и принялся нервно постукивать им по ладони. Теперь оставалось только ждать. И смотреть, как серая галочка «доставлено» будет мучительно медленно превращаться в предательское «прочитано», а потом… — ЧОНИ! Я сколько раз должна сказать?! Голос матери прозвучал прямо за спиной, резко и раздражённо. Чонин вздрогнул, едва не выронив телефон. Он неохотно швырнул его на стол экраном вниз — всё ещё ничего — и, бросив на него последний полный ненависти и надежды взгляд, поплёлся на кухню, чувствуя, как весь мир сузился до размера экрана, который он теперь не мог видеть и боялся оторвать от него взгляд одновременно. 

***

Темнота за окном сгустилась. В комнате звукозаписи не горел свет — только монотонное мерцание экранов оборудования. Чонин сидел на подлокотнике дивана, бесцельно перебирая одни и те же три аккорда. Пальцы двигались механически, а в голове тикал счетчик. Четыре дня. Хёнджин не ответил. Или отвечал уже четыре дня на «Привет» Чонина. И вроде был в сети, но от этого сообщение не становилось прочитанным. «Это было скучно, не интересно? Глупо и самоуверенно? Неуместно?» Гитара фальшиво взвыла — Чонин слишком резко дёрнул струну. Он отложил инструмент и схватил блокнот. На свежей странице вывел: Ты существуешь только в реальности. И, возможно, в моей голове. Ни сообщений, ни звонков, ни меток в инсте. Может, ты призрак, а я пишу лишь банальности? Он откинулся на стену, ощущая, как штукатурка холодит затылок. На потолке даже в темноте были видны жёлтые разводы. Как это могло быть? Все его соцсети намекали на одностороннее общение: посты и практически отсутствие ответных комментариев или меток других людей. В эпоху, когда все существуют онлайн, Хёнджин был словно цифровой призрак — ни взаимных подписок в соцсетях, ни случайных лайков, ни даже банального «как дела?» в мессенджере. Пока все их с Чонином общение происходило в строго отведённых местах и времени: совместная пара, танцзал, двор университета, вечеринка. «Это все крохи, на которые я могу рассчитывать?» Как будто за пределами этих локаций Хван просто переставал существовать. Для Чонина или для всех? «Или я просто один из многих? Как Чан и говорил. Может, у него есть десяток таких „особенных", с кем он так играет вживую, не утруждая себя перепиской?» Мысль была горькой, но абстрактной. От неё можно было отмахнуться. Гораздо труднее было отогнать другую, куда более чёткую картину. Широкие плечи. Мужицкая челюсть. Презрительный взгляд, скользнувший по нему когда-то в танцзале. Пепельница. А вдруг Хёнджин с ним, поэтому не отвечает?  «Нет, — резко оборвал себя Чонин. — Тот был тогда. В прошлом.»  Он же видел, как Хёнджин с ним общается. Видел это пренебрежение, эту холодность. Разве так смотрят на того, кто важен? Разве так говорят? Они точно уже не вместе. Скорее всего, они расстались. Иначе… Иначе зачем тогда этот поцелуй? Зачем все эти взгляды, эти прикосновения? Хёнджин не стал бы так делать, если бы у него до сих пор был кто-то. Не стал бы. Значит, он свободен. Значит, у Чонина есть… призрачный шанс. Но тогда почему молчит? Почему этот цифровой вакуум? Может, он просто… такой? Может, он просто не любит переписку? Не хочет казаться навязчивым? Или… или он просто ждёт. Ждёт, когда Чонин проявит инициативу. Ведь это Чонин написал «Привет». И этого оказалось мало. Слишком робко. Слишком невнятно. Поэтому он и молчит. Уже четыре дня.  Блокнот захлопнулся с резким звуком. Чонин провёл руками по лицу, чувствуя, как мысли крутятся по одному и тому же замкнутому кругу. — Ты же со мной был весь вечер, — произнёс голос в темноте комнаты. Чонин вздрогнул. Сынмин сидел на стуле, освещённый синим светом телефона. Неизвестно сколько. — А? — Я просто всё думаю, когда вы успели? С Хваном, — проговорил Сынмин, пялясь в небольшой экран. — У Чисуна не было ничего. Ничего такого… просто… — Чонин смущённо потёр ухо, — неудачно вышло. — Ммм, — промычал Сынмин, будто понял. — Чан прав лишь наполовину. — В чём? — Не попробуешь — не узнаешь. — Уголок губ дрогнул. Иногда Сынмин пугал. Иногда наводил на мысли. «Попробовать». Слово повисло в темноте. Чонин уже пробовал. Написал. И провалился. Потому что попытка была слабой. Незаметной. Что, если нужна попытка, которую невозможно проигнорировать? Чтобы Хёнджин наконец увидел его не только в танцзале, но и там, в своём цифровом пространстве. Чтобы понял: Чонин не исчезает. Он настаивает. А вдруг… вдруг Хёнджин просто не увидел то сообщение? Затерялось среди других. Вдруг он даже не подозревает, что Чонин ждёт? Затем, закусив губу, он открыл инстаграм. Его пальцы дрожали. Это было глупо. Рискованно. Но если не сейчас, то когда? Он лайкнул последнее фото. Сердце заколотилось. Прямо сейчас, в этот момент, в своём телефоне, Хёнджин мог увидеть уведомление. Он мог быть онлайн. Чонин лихорадочно прокрутил ленту вниз, ставя лайки под старыми постами. Не думая, почти машинально. Каждое сердечко было выстрелом по мишени.  «Вот я. Я здесь. Ты меня видишь?» **hynjinnnn в сети 1 мин назад** Ледяная волна прошла по спине, сменившись адреналиновым жаром. Он поймал его. Он был здесь, прямо сейчас, после этого безумного лайк-спама. Он видел. Или… или он зашёл по своим делам и даже не заметил. Игнорирует. Чонин разочарованно фыркнул, пытаясь подавить приступ паники. Что он наделал? Теперь это выглядело как отчаяние фаната. А вдруг это было по-детски? Вдруг Хёнджин сейчас сидит и думает, какой же этот Йени жалкий и неадекватный? Но в груди, рядом со стыдом, копошилась крошечная, упрямая надежда. А вдруг… сработает? Вдруг эта наглая выходка заставит его наконец что-то сделать? Написать. Спросить. Хотя бы рассердиться. Любая реакция была бы лучше этой мёртвой тишины. До межкультурных коммуникаций оставалось 16 часов. И теперь Чонин ждал их со смесью ужаса и лихорадочного нетерпения. Он представлял, как их взгляды встретятся в аудитории. Что он увидит в глазах Хёнджина? Раздражение? Насмешку? Или… ту самую внимательную искорку, которая была на скамейке?  Экран телефона погас, отражая его бледное, потерянное лицо. Сынмин медленно поднял бровь: — И? Что ты будешь делать? Чонин тяжело выдохнул и резко вскочил, подошёл к пульту и ткнул “Play”. Колонки взвыли инструменталом. — Новый трек. На разрыв шаблонов, — голос звучал хрипло и дерзко. Его пальцы взлетели над клавишами. — О цифровых призраках. И дураках, которые стучатся в их бестелесную плоть. Студия взорвалась звуком — резким, нервным, бунтарским. Именно таким, каким Чонин никогда не осмеливался быть раньше. Но сейчас он был им. Пока. Пока не наступит завтра. Пока не наступит 13:30. Пока он не узнает, был ли его выстрел в темноту промахом или… попаданием.