Буду для тебя кем захочешь

В квартире Хенджина пахло сандалом и подгоревшим рисом - он каждый раз забывал выключать плиту вовремя. Чонин поставил кружку с недопитым чаем на водяные кольца от прошлых кружек, следя, как свет от торшера играет в янтарной жидкости. — Мы будем второй клип снимать, — он провел пальцем по краю тарелки, оставляя след в соусе карри. — На новую песню. Хенджин поднял глаза от своего риса, одна бровь чуть приподнялась. — На какую тему? — Вопрос прозвучал скорее из вежливости, но Чонин ухватился за эту ниточку. — О том, как кто-то наблюдает за тобой, а ты пока не знаешь. — Он отодвинул тарелку и тихо запел, постукивая ногтями по стеклу кружки в такт: — Твой смех - как эхо в пустом коридоре, Я ловлю его краем сознанья. Ты рисуешь меня в своём альбоме... Хенджин замер с вилкой на полпути ко рту. В углу его глаза дрогнула микроскопическая морщинка — признак, что он слушает. — А я пишу эти строчки в молчаньи, — Чонин закончил шепотом, следя за реакцией. — Наивно, — бросил Хван. Чонин улыбнулся в чай: — Как и я. Его босые ноги под столом нашли теплые ступни Джинни, но тот сразу отстранился. Тишина снова натянулась между ними, пока Хенджин собирал посуду. Чонин наблюдал, как его длинные пальцы с кольцами ловко складывают остатки еды в контейнер — движения точные, выверенные, как в танце. — Как твоя неделя? — рискнул Чонин. — Мы... давно не... Вилка с грохотом упала в раковину. — Это жалоба? — Голос Хвана звучал неестественно звонко. Чонин не отводил взгляда: — Просто интересно. Со вторника не виделись. Неожиданно Джинни выдохнул: — Был кастинг в Мюзик-холл. — Он сказал это быстро, будто вытаскивая занозу. Чонин замер. Хенджин никогда не делился… ничем не делился. — И...? — И ничего, — резко отвернулся Хенджин, его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. — Следующее что скажешь — спросишь про мои чувства? Чонин сжал кружку: — А если спрошу? Хван замер на секунду: — Тогда будешь мыть посуду в одиночестве. Хенджин резко встал забирая пустые тарелки со стола. Он склонился над раковиной, плечи были напряжены. Чонин подошел сзади, осторожно поместив руки по бокам от его бедер. Прижался лбом к напряженной спине, вдыхая знакомый запах сандала и чего-то неуловимого, что было просто Хенджином. — Я… — он проглотил запретное "соскучился", заменив на: — ...без нижнего белья. Глупая, детская провокация, но она заставила Хенджина резко обернуться — так близко, что губы Чонина едва не коснулись его шеи. Хенджин развернул их обоих — его пальцы впились в столешницу по обе стороны от Чонина, запирая его в пространстве между своим телом и кухонным гарнитуром. — В кровать. Иди, — голос его был опасно мягким. У Чонина по спине пробежали мурашки. Он не знал еще этот подтон Хенджина. — Я... — он начал, но Хван перебил, наклонившись так, что губы почти касались его уха: — Ты слишком много говоришь сегодня. Горячее дыхание обожгло кожу. Чонин почувствовал, как внизу живота расправляют крылья сладкие бабочки. — Так что теперь будешь молчать. Пока я не разрешу. И прежде чем Чонин успел ответить, Хван отстранился, швырнув ему в руки полотенце: — Моешь посуду. Один. Его шаги удалялись в коридор. Чонин усмехнулся, берясь за тарелки. *** Чонин выгнулся от пронзившего его удовольствия. Пытаясь отдышаться он нашёл губы Джинни — «он что, улыбается?» — затягивая его в поцелуй. Пальцы сплелись с его чёрными волосами, массируя кожу головы, будто пытаясь запомнить текстуру на ощупь. Хенджин вытащил одну его руку из своих волос сплетая пальцы. Нашёл кольцо на указательном пальце Чонина, провёл по нему своим большим — медленно, словно проверяя, это то самое? — Д… — начал Чонин, но Хван прижал палец к его губам. — Тссс… Я не разрешал тебе говорить. Только кончить. Голос звучал как бархатная угроза. Чонин проглотил звук, но глаза его смеялись — дерзко, вызывающе. Хенджин подхватил его под бёдра и перевернул, укладывая на спину. Пространство между их телами исчезло, но на секунду он замер, изучая Чонина: растрёпанные волосы, следы своих зубов на губах, своё выражение на его лице — томное, покорное, но с привычной хитринкой в уголках губ. — Ты… — Чонин не удержался, но Хенджин тут же закрыл ему рот ладонью. — Наказание, — прошептал он, и Чонин почувствовал, как его запястья мягко, но неумолимо прижимаются к подушке. *** Чонин никак не мог уснуть. Атлас пижамы скользил между пальцев — холодный, чужой, но уже пахнущий ими обоими. Хенджин швырнул её ему на грудь перед душем, даже не глядя, будто случайно выронил. Но Чонин знал: Хван ничего не делает случайно. Когда он вышел из душа, в комнате горел только свет из коридора. На кровати лежали две подушки. Две. И второе одеяло, аккуратно разложенное с правой стороны — его стороны. — Ложись, — сказал Хенджин из темноты. Только вот он не сказал — это было скорее движение воздуха, шелест простыни. Чонин лег. Через десять минут дверь ванной снова скрипнула. Хенджин прошел мимо кровати, упал на свое место спиной к нему и — уснул. Или сделал вид. Чонин достал телефон. Губы сами сложились в улыбку, когда пальцы побежали по экрану: «Твой сандал на моих запястьях — тихий плен, невидимый знак. Две подушки: одна — моя тень, другая — твой холодный закат.» Он сохранил черновик, закусил губу. В темноте экран светился слишком ярко — Хенджин точно видел. Но не сказал ничего. Чонин сжал рукав пижамы в кулаке. Он уснул только под утро, когда первые птицы начали орать за окном. *** Резкий дверной звонок разорвал тишину. Чонин вздрогнул, сжав простыню в кулаках. Рядом Хенджин резко поднялся на кровати, его пальцы впились в матрас, оставляя вмятины. — Чёрт... — прошипел он, хватая телефон. Звонок повторился — настойчивый, требовательный. Чонин ощутил, как всё его тело напряглось: вчерашняя близость теперь казалась украденным моментом, за который пришло время расплачиваться. Хенджин резко встал, натянул джинсы и швырнул Чонину его кожаные брюки. Ткань шлёпнулась о грудь. По спине Чонина пробежал холодный пот. Реальность настойчиво стучалась в дверь, напоминая: «Тебе здесь не место». Хенджин сделал глубокий вдох и повернул ручку. На пороге стояли они — его родители. Мать — высокая, с копной густых чёрных волос, с пухлыми губами, точь-в-точь как у Хенджина, только подведёнными яркой помадой. Её миндалевидные глаза — его глаза — медленно скользнули по комнате, задерживаясь на смятой простыне, на Чонине в пижаме, вцепившемся в брюки. Отец — ещё выше, с холодными, идеально симметричными чертами лица. Он даже не переступил порог, будто боялся испачкать ботинки об этот беспорядок. — Ты не брал трубку, — сказала мать. Она наклонилась вбок, чтобы лучше разглядеть Чонина, и натянула улыбку, помахав ему. Её голос звенел фальшивыми колокольчиками: — Доброе утро! Я — мама Джинни. А ты...? Тяжёлая рука легла на плечо женщины — властно, с безразличием — и одёрнула её. — Мы ждём в машине. Пять минут, — сухо сказал отец и развернулся, уходя. Женщина, повинуясь движению руки, проследовала за ним. Дверь захлопнулась. Чонин выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. Его руки автоматически потянулись к волосам, зачёсывая их за уши — бесполезный жест, пряди тут же выбились обратно. Хенджин уже стоял у зеркала, с силой натягивая шапку, пытаясь скрыть растрёпанные волосы. Его отражение словно покрывалось инеем на глазах — резкие движения, сжатые челюсти. Чонин набрал в лёгкие воздух, чтобы что-то сказать. — Не сейчас. — Хван резко развернулся, подбирая с пола кроссовок. — Одевайся. Быстрее. На улице родители ждали в чёрном Mercedes с затемнёнными стёклами. Двигатель работал на холостых, выпуская лёгкий дымок в морозный воздух. — Садись, мы тебя подвезём, — улыбнулась мать Чонину, но её глаза оставались пустыми, как витрины закрытых магазинов. — Я думал, мы опаздываем, — сквозь зубы процедил Хенджин, его пальцы сжали дверцу машины так, что побелели костяшки. Чонин замер в нерешительности, интенсивно замотал головой, неловко касаясь пальцами собственной шеи. Его взгляд умоляюще устремился к Хенджину. Тот фыркнул, уголок его губы дёрнулся в подобии улыбки, а пальцы едва заметно махнули: "Можно". Тогда Чонин попытался отказаться словами: — Спасибо, я сам… — Садитесь быстрее, — женщина исчезла в салоне, оставив за собой шлейф тяжёлого парфюма. Внутри пахло кожей. Мать повернулась к Чонину, её рука с идеальным маникюром лежала на подлокотнике, как выставленный напоказ экспонат. — Ты такой воспитанный, — её голос звучал слащаво, — в отличие от предыдущего... как его... Джинни? — Ты перепутала, — отец щёлкнул поворотником. — Тот был брюнет. Их диалог выглядел почти мило, но когда они думали, что их не слышно: — Этот хотя бы симпатичный. — Замолчи. Нечего было квартиру ему снимать, если не хочешь видеть всех... Отец резко включил музыку, заглушая продолжение своих слов. Чонин заметил, как пальцы матери сжались в кулак, когда муж "случайно" потянулся к её руке. Она дёрнулась, словно от прикосновения к раскалённому металлу. — Вы можете обсудить мою личную жизнь позже? — голос Хенджина звенел, как ледяные осколки. Его грудь вздымалась от подавляемого гнева. Чонин осторожно протянул пальцы к руке Джинни, лежавшей между ними, и лёгким движением указательного пальца с кольцом погладил его мизинец. Хван дёрнулся в точности, как его мать минуту назад — будто это был не жест утешения, а удар током. Машина ещё не успела полностью остановиться, когда Чонин выпрыгнул, едва не споткнувшись о бордюр. Хенджин оставался неподвижным, его пальцы вцепились в подлокотник, будто прикованные. — Может, проводишь своего бойфренда? — голос матери прозвучал скорее печально. Хенджин вышел резким движением, хлопнув дверью с такой силой, что машина качнулась. Его лицо было бесстрастной маской, но Чонин видел — видел мелкую дрожь в руках, напряжение в челюсти, как желваки ходили под кожей. Он шёл за Чонином, будто на эшафот, каждый шаг давался с усилием. Дверь подъезда захлопнулась с глухим стуком. Чонин обернулся, его голос ушел в шёпот: — Можешь постоять тут. Я сам... Хенджин впечатал его в стену. Его поцелуй был не поцелуем — это было наказание, попытка стереть в порошок и родителей, и эту ночь, и самого себя. Губы обжигали, зубы больно впивались в нижнюю губу Чонина. — Джинни, пожалуйста... — Чонин вцепился ему в спину, чувствуя, как под пальцами дрожат напряжённые мышцы, сквозь боль все равно притягивая его к себе. — Это ничего не значит! — Хенджин оторвался от него, глаза блестели неестественным блеском. Дверь захлопнулась с такой силой, что в подъезде зазвенели стёкла. Чонин остался один. Страшная правда выспыхнула как молния: не было "его Хенджина". Это все — не оборона, это его суть. А нежность — ошибка в программе. И самое ужасное — Хенджин никогда ему не лгал. Никогда говорил, что верит в любовь. Никогда не обещал нежности. Никогда не говорил, что у них — отношения. Он просто знал как все будет.