Когда мы сможем увидеться снова?

На фоне тихо болтало радио.  Напряжение — которого, собственно, почти и не было — постепенно рассеивалось, они наконец начали говорить. Настоящими словами, а не просто взглядами.  Они болтали долго. Чэн впервые услышал как смеётся Яо — и в этот момент ему показалось, что его сердце сейчас остановится. У Яо великолепный смех.  Янтарные глаза блестели от радости, щурились от смеха. Чэн впервые чувствует себя таким близким с Яо.  Яо наконец чувствует эту искру между ними.  Они продолжают говорить, делятся историями из детства — Яо взахлеб смеясь рассказывает как однажды упал в реку, потянувшись за соскользнувшей туфелькой, а мама его потом снимала с коряги, смеющегося и доставшего туфельку. Чэн дополняет своей историей о том как в седьмом классе однажды оставил портфель в школе — а потом, перепуганный и растерянный бежал в школу и пробирался, пытаясь отыскать темным вечером свою сумку.  Яо внезапно замолк, словно осознав как ему хорошо рядом с Чэном. Спокойно и легко. Словно все напряжение ушло. Словно постоянная готовность, бдительность и страх исчезли. А Чэн.. он просто продолжает оставаться рядом. Не торопит. Не принуждает. Не настаивает. Он готов ждать, пока Яо привыкнет к этому чувству спокойствия, и будет мягко находиться рядом — словно солнце сквозь бархатные занавески.  Яо слегка сдвинулся ближе, словно невзначай. Его колени почти касались колен Чэна — но между ними всё ещё оставалась тонкая прослойка воздуха, уважения, чего-то невыразимого. Все еще сохранялась пленка целомудрия, пропитавшая собой всю мебель и воздух. На радио зазвучала старая песня — медленная, чуть хриплая, с теплыми нотами тоски. — Ты хорошо поёшь? — вдруг спросил Чэн, словно боялся нарушить хрупкое равновесие. Яо улыбнулся уголками губ. — Нет, — коротко ответил он, тихо смеясь. Чэн тоже улыбнулся. Не тем дерзким смехом, который привык был носить в школе, не тем, за которым он прятал себя. А настоящей, открытой улыбкой, от которой разогрелись щеки. Рядом с Яо он чувствовал, что может быть другим. Настоящим. — И я нет, — признался Чэн. Яо хмыкнул. Их глаза встретились. И на мгновение между ними повисло молчание — но уже не скованное, а тёплое, насыщенное. — Тогда нам нельзя будет петь на публике, — заметил Яо, чуть склонив голову. Его волосы мягко скользнули по лбу. — Только друг другу, — выдохнул Чэн, сам не заметив, как его голос стал ниже и мягче. И в этот момент Яо протянул руку. Очень просто, будто бы случайно. Он зацепил пальцами край рукава Чэна — неуверенно, почти незаметно, как будто проверял, не исчезнет ли он от этого прикосновения. Чэн затаил дыхание. Не двигался. Он позволил Яо держать его так, словно это было самое важное на свете. Яо чуть сжал ткань между пальцами — и отпустил. Но за это крошечное мгновение случилось больше, чем могли бы сказать тысячи слов. И оба это поняли. Они продолжили говорить — о глупостях, о мечтах, о будущем. И чем больше было слов, тем меньше оставалось между ними стен. Чэн запомнил это прикосновение лучше любой сказанной фразы. Они говорили до вечера. За окном город постепенно окрашивался в золотые, потом — в розовые, наконец — в синие тона. Солнце тонуло где-то за крышами старых домов, и в квартире стало тихо, уютно темно. Чэн сидел рядом с Яо, поджав под себя одну ногу, раскачиваясь в такт приглушённой музыке с радио. Его веки тяжелели, голос становился мягче, теплее, будто каждое слово утекало в эту уютную темноту. Яо заметил это первым. Когда Чэн клюнул носом и почти незаметно уткнулся лбом в его плечо, Яо даже не вздрогнул. Он замер, боясь спугнуть это хрупкое доверие. Тихо, почти беззвучно, он склонил голову, вглядываясь в Чэна. Спокойное дыхание. Тёплые щёки. Полураскрытые губы. Яо медленно отставил в сторону пустой стакан, поправил своим тонким движением руку Чэна, чтобы ему было удобнее, и осторожно поднялся, поддерживая его. Чэн что-то сонно пробормотал, но не проснулся. Яо, чувствуя странную ответственность, странную теплоту внутри груди, осторожно уложил его на свою узкую кровать, набросил лёгкое одеяло. Он долго сидел на краешке, прислушиваясь к дыханию Чэна. Боясь даже шевельнуться. И вдруг понял: ему не было страшно. Не было тревожно. Чэн был здесь, рядом, и всё было… правильно. Яо сам устроился на полу, скрутившись в одеяле, позволив себе, впервые за долгое время, уснуть спокойно.