Когда мы сможем увидеться снова?

Утром, первые лучи пробились через дырявые шторы. Чэн открыл глаза медленно, с запоздалым осознанием, что он… В чужой комнате. На чужой кровати. Он резко сел, растрёпанный, заспанный. И в тот момент, когда сердце в панике ударилось о рёбра, Чэн вспомнил — родители! Они, наверное, звонят, ищут его, в бешенстве… Он в ужасе схватил телефон. Пусто. Ни одного пропущенного вызова. Ни одной смс. Н и ч е г о.  Тишина с экрана резанула сильнее, чем любой крик. Чэн долго сидел с телефоном в руках, не зная — что чувствовать. Яо, уже проснувшийся, встал у дверного косяка, наблюдая за ним. — Они даже не звонили? — спросил он тихо. Чэн молча покачал головой. И в этот момент он вдруг понял, насколько одинок был всё это время. И как беззвучно, без боли, без драмы… это одиночество прорастало в нём. Но рядом стоял Яо. И это было всё, что сейчас имело значение. Яо подошёл ближе, легко взъерошил Чэну волосы — осторожно, но с какой-то странной для него самого нежностью. Чэн, всё ещё ошеломлённый утренним открытием, поднял на него глаза. Яо чуть улыбнулся — не громко, не широко, а едва заметно, как луч солнца, скользящий по полу. — Пошли, — сказал он. — Завтракать надо. Чэн кивнул. Словно снова был маленьким мальчиком, которому впервые предложили остаться на утреннюю трапезу у друга. На пути к кухне он остановился у ванной. Яо кивком головы указал: — Там полотенце, если хочешь. Чэн зашёл, умываясь прохладной водой, и смотрел на своё отражение. Его волосы растрепались в беспорядке сна, глаза были чуть опухшими, но… в душе царил странный покой. Он поправил волосы пальцами, вдохнул глубже. Выходя из ванной, Чэн проходил мимо гостиной. И тут его взгляд невольно зацепился за спящую на диване женщину. Красивая. Густые волосы раскинулись по подушке, тонкое тело скрывалось под лёгким пледом. Дыхание ровное, губы слегка приоткрыты. Она была совсем ещё молодой. Чэн остановился. Оглянулся на Яо, который молча ждал его у дверей кухни. — Это твоя сестра? — спросил Чэн почти шёпотом. Яо на мгновение опустил глаза, потом тихо ответил: — Мама. Чэн, не чувствуя подвоха, искренне добавил: — Она красивая. Он сказал это с открытым, доброжелательным восхищением, считая, что это комплимент. Но в ту же секунду Яо словно закрылся. Лицо его потемнело, губы сжались в тонкую линию, янтарные глаза померкли. Он отвернулся, молча направляясь на кухню. Чэн растерянно замер. Он не сразу понял, что произошло. Только спустя несколько секунд до него дошло: для Яо это не было комплиментом. Для него это было напоминанием. О том, о чём он не хотел помнить. О чём не хотел говорить. Чэн медленно пошёл за ним, чувствуя, как его сердце сжимается от вины. В кухне Яо молча поставил чайник на плиту. Потом облокотился на стол, избегая взгляда Чэна. Тишина повисла между ними — плотная, колючая. Чэн сжал кулаки. И, собрав всё своё мужество, тихо сказал: — Прости. Я не хотел задеть тебя. Мне правда… Мне правда нравится твой дом. И всё, что связано с тобой. Яо медленно поднял на него глаза. В них больше не было гнева. Только усталость. И что-то ещё — неуловимое, будто бы Яо хотел верить в искренность этих слов. Он вздохнул. И еле слышно, почти одними губами сказал: — Ладно. И этого было достаточно. Чэн сел за стол, чувствуя, как возвращается тонкая, хрупкая нить, что связала их с самого начала.