Когда мы сможем увидеться снова?

Чэн повёл Яо внутрь, нежно сжимая его ладонь в своей — так, будто боялся, что если отпустит, тот исчезнет. Они миновали высокую резную дверь из красного дерева, за которой раскинулся просторный холл. Внутри было прохладно — работали дорогие кондиционеры, а полы из отполированного тёмного мрамора мягко отражали свет от большого хрустального светильника под потолком. Яо остановился буквально на пороге, ошарашенно оглядываясь. Его не так легко было удивить — он вырос в грязи и нищете, среди облупленных стен и вечно текущих труб. Но здесь всё казалось другим миром: тонкие, почти невесомые занавесы на огромных окнах; картины в золочёных рамах; запах свежести и дорогих цветов. Пионы и лотосы были не только в саду — букеты стояли повсюду: на каминной полке, на маленьких столиках в коридорах, на лестничных площадках. Чэн с легкой улыбкой оглянулся через плечо: — Добро пожаловать… домой. — голос его чуть дрожал от волнения. Яо молчал. Он едва заметно кивнул, не в силах подобрать слова. Сердце забилось чаще. Всё здесь говорило о богатстве, о власти, о жизни, которая никогда не будет принадлежать ему. И всё же сейчас, в этот момент, ему открывали двери в этот мир. Чэн провёл его через холл, мимо безукоризненно чистой кухни, сверкающей белым кафелем и стальными поверхностями, мимо зимнего сада, где в аквариумах плавали золотые карпы кои. Поднялись на второй этаж — по широкой лестнице с выложенными ковровой дорожкой ступенями. Вверху начались спальни, личные комнаты. Чэн, всё ещё держа Яо за руку, привёл его к одной из дверей в конце коридора. — Это моя. — он коротко пояснил и распахнул дверь. Комната была большой и светлой. У огромного окна стояла кровать с лёгким пологом, шкаф был заполнен аккуратно развешанной одеждой. На стенах — постеры рок-групп, какие-то рисунки, гитара в углу, стопка книг на прикроватной тумбочке. Несмотря на всё богатство особняка, личная комната Чэна была почти скромной — она дышала его характером: немного хаосом, немного заботой, немного мечтами. — Чувствуй себя как дома, — мягко сказал Чэн, отпуская его руку. Яо шагнул внутрь, тихо оглядываясь. Потом обернулся к Чэну и вдруг спросил, всё ещё полушёпотом: — И ты… тут вырос? Чэн кивнул. — С рождения. Но… честно? — он усмехнулся. — Только с тобой сейчас здесь действительно уютно. Они замерли, глядя друг на друга. И в этом взгляде было больше слов, чем мог бы передать целый роман. Чэн закрыл за ними дверь, и на мгновение воцарилась тишина, густая, теплая, пронизанная ожиданием. — Пошли, покажу кое-что. — голос его был хрипловат от волнения. Он взял Яо за запястье — легко, без нажима — и потянул за собой через комнату, потом в отдельную дверь сбоку, скрытую в стене. За ней открылась просторная ванная. Потолок был высоким, стены отделаны светлым мрамором с тонкими золотистыми прожилками. Прямо напротив них — огромная душевая кабина с прозрачной стеклянной дверью. Вода здесь текла с широких рассеивателей, словно мягкий летний дождь. Яо застыл на пороге, озираясь. Такого он тоже никогда не видел — ни вживую, ни на фотографиях. Чэн подошёл к краю кабины, привычно снял часы, потом одним движением стянул через голову свою лёгкую полосатую рубашку. Джинсы он тоже скинул быстро, остался в мягких домашних шортах. Он обернулся к Яо и мягко улыбнулся: — Идёшь? Яо в ответ тоже начал раздеваться, неспеша. Неловкость ещё оставалась — всё же они были юны, неопытны, а ещё вчера казалось невозможным дотронуться друг до друга без страха. Но сейчас между ними была тёплая, нерасторжимая нить. Когда оба оказались обнажёнными, Чэн включил воду: из рассеивателей вниз тонкими потоками полилась теплая вода. Струи забарабанили по мраморному полу. Они зашли внутрь. Яо протянул руку и аккуратно провёл по спине Чэна — по следам старых и свежих синяков, гематом, бледных шрамов. Его касание было почти невесомым, и всё же Чэн невольно вздрогнул. Но не отстранился. Тёплая вода скользила по их коже, стирая напряжение. Яо молча взял губку с полки, налил на неё немного ароматного геля и начал осторожно мыть Чэна, движения его были почти благоговейными. Каждый тёмный след, каждую царапину Яо трогал с особым вниманием — как будто касался не ран, а самого сердца Чэна. Чэн стоял, не двигаясь, с опущенной головой. Он не привык, чтобы его касались так… нежно. — Тебе больно? — тихо спросил Яо, проводя губкой вдоль синеватого ребра. — Нет… — выдохнул Чэн. — Только… странно. Яо улыбнулся уголками губ. — Привыкай. Они стояли так долго: Яо осторожно смывал с Чэна не только грязь, но и всю боль, всю усталость, всю горечь, которую тот копил годами. Иногда их взгляды встречались. Иногда Яо чуть нагибался и целовал особенно заметный шрам или ссадину, а Чэн прикрывал глаза и почти незаметно дрожал. В какой-то момент, когда вся пена уже была смыта, Чэн медленно обернулся лицом к Яо. Они стояли совсем близко, мокрые, дрожащие от какой-то тихой, внутренней бури. Чэн протянул руку, медленно провёл пальцами по скуле Яо, по его влажным волосам. — Спасибо, — шёпотом. Яо обнял его, прижимая к себе всем телом, ловя, запоминая это тепло. Под тонким звоном воды, в мраморных стенах, среди отражений их двух переплетённых теней, Чэн впервые в жизни позволил себе почувствовать, что он — любимый. И что он — достоин быть любимым.