Когда мы сможем увидеться снова?

Снег под ногами хрустел тихо, почти благоговейно, будто сам воздух затаил дыхание от предчувствия. Январский холод обволакивал их, укрывал тонким слоем инея, и всё вокруг словно замерло в ожидании. Белый «Майбах» остановился у широких ступеней особняка семьи Цзян, окна которого светились мягким, дорогим золотом. Чэн вышел первым. Его ботинки утонули в свежем снегу, шаг за шагом продвигаясь вперёд. Он всё ещё держал Яо за руку, сжимая пальцы так крепко, словно боялся, что в любой момент упадёт в ту самую бездну, из которой выбрался с таким трудом. Тело само двигалось вперёд, но в душе всё дрожало, словно внутри него шёл ливень. Он узнавал каждый изгиб этой дороги, каждый резной фонарь, каждый виток кованой ограды. Здесь прошло его детство. Здесь его ломали. Здесь он мечтал убежать. У входа в дом стояла старая консьержка. Она вышла на крыльцо по своему привычному расписанию — встретить гостей или проводить курьера. И… застыла. Увидела Чэна. Узнала его. Её рот чуть приоткрылся — беззвучный выдох. Она не позвала его по имени, не бросилась с приветствием, но по взгляду было ясно: она удивлена. И… не верит глазам. Чэн опустил голову, не выдержав её взгляда. Они дошли до последних ступеней, где воздух будто сгущался. И вот она. Госпожа Юй. Юй Цзыюань. Его мать. Стояла у самых дверей, словно королева на приёме. Её осанка — безупречная, как и всегда. Драгоценные ткани её одеяния струились, ловя на себя свет фонарей. Её лицо — всё то же, застывшее в своей совершенной красоте. Ни морщинки. Ни усталости. Только холод и достоинство, как в тот последний ноябрьский вечер, когда она закрыла дверь перед сыном. И теперь, спустя три года, в январскую стужу, он снова стоял у её порога. Тот же дом. Те же ступени. Только рядом с ним был Яо. Тёплый, живой, настоящий. И только это удерживало его на ногах. Он поднял глаза. Она смотрела прямо на него. Словно и не прошло этих трёх лет. Словно всё было как тогда. — Ты пришёл, — произнесла она. Тихо. Без приветствия. Без обвинения. Только Чэн знал: за этой тишиной может скрываться всё, что угодно. Она провела из вглубь поместья. Вэй Усянь почти сразу скрылся на лестнице, исчезнув из поля зрения.  Госпожа Юй окинула взглядом с ног до головы Яо и Чэна, приметила дурацкие пластиковые колечки на пальцах. Ничего не сказала.  Лишь тихонько вздохнула.  Она завела их в гостиную — словно музей, безумно красивый, бесконечно пропитанный древностью и изыском. Села на кресло, закинула ногу на ногу, скрестила руки.  — Присаживайтесь. — выдержанно произнесла она, и..  Чэн замер. Он не мог поверить своим ушам.  Голос его матери.. дрожал.  Он узнал это дрожание. Такое бывает, когда что-то внутри трескается, но ещё не падает. Когда человек стоит на грани — не внешне, а где-то глубоко под бронёй, которую носил годами. Яо сел первым, молча. Всё в его облике было спокойно, почти вызывающе спокойно. Словно он знал, что не уступит ни на шаг, даже если речь идёт о матери Чэна. Чэн же остался стоять, словно не осмеливаясь приблизиться к креслу, на котором так часто слышались приговоры и наказания. — Садись, — повторила Юй Цзыюань чуть тише. И это уже не было приказом. Он подчинился. Медленно опустился на край дивана, напряжённый, как струна. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов над камином. — Ты… вырос, — произнесла она наконец. Не в упрёк. Не с холодной отстранённостью. Скорее как человек, который только сейчас понял, как много пропустил. — Три года прошло, — тихо ответил Чэн. Его голос был сух, но не враждебен. Он защищал себя, как мог. — Я знаю, — кивнула она. Затем перевела взгляд на Яо, словно собираясь что-то сказать… но не нашла нужных слов. И вдруг — что-то мелькнуло в её глазах. Страх? Грусть? Сожаление? Она опустила взгляд и стиснула подлокотники кресла, будто борясь с самой собой. — Я думала… ты вернёшься один, — произнесла она глухо. — Но теперь понимаю: ты не один. Уже не один. Яо чуть приподнял подбородок. Он был готов к нападкам, к обвинениям, к боли. Но не к этому. Не к голосу, в котором звучала человеческая слабость. — Я его не оставлю, — ответил он. Просто. Ровно. Без вызова. Юй Цзыюань прикрыла глаза на мгновение. — Ты не обязан говорить это. Я всё уже поняла. Чэн поднял голову. Его губы дрогнули. — Тогда зачем ты нас позвала? Она долго молчала. И, наконец, сказала: — Потому что хочу извиниться. И тогда… мир будто на миг перестал вращаться.