Когда мы сможем увидеться снова?

Он не сразу понял, что идёт. Ноги двигались по инерции, как будто кто-то другой вложил в них команду двигаться. Пальцы дрожали, плечи были подняты к ушам — как у человека, давно замёрзшего или давно испуганного. Шарф где-то потерялся, волосы растрёпаны, рюкзак болтался на одном ремне, будто собирался соскользнуть. Вечерний Пекин гудел машинами и неоном. Он шёл как сквозь вату. Подошёл к двери. Долго не мог попасть ключом в замочную скважину — пальцы будто отказывались слушаться. Когда вошёл, в прихожей горел только один приглушённый светильник, и пахло ужином. — Ты поздно, — прозвучал голос Яо из кухни, мягкий, спокойный. — Как практика? Чэн не ответил. Просто кивнул, бросил рюкзак, прошёл мимо, не поднимая глаз. Яо не обратил внимания. Просто подумал, что Чэн устал. Он часто приходил вымотанный — с дежурств, с пар, из лабораторий. Но в этот раз — что-то было не так. Дверь в ванную закрылась щелчком. Горячая вода хлестала по коже слишком долго. Мочалка в руке скользила яростно, почти с яростью, с которой стирают пятно, которое не выводится. Чэн тёр кожу до красных следов. Он не плакал. Не издавал ни звука. Только дышал резко и глубоко, будто его грудную клетку теснили изнутри. Он чувствовал, как под ногтями — кровь. Не его. Она уже подсохла. Он не знал, с чьей кожи она. Не знал имени. Не запомнил лица. Только вкус железа на языке, холод стали у горла, и голос: «Только попробуй заорать». Он не орал. Он сделал всё, как просили. Теперь он сидел в ванной, голый, промокший, будто внутри него — выжженная пустота. Тепло не грело. Пена не очищала. Вода текла, а с ней — ничего не уходило. Он сидел в воде почти час, пока она не остыла. И всё это время в голове стучала только одна мысль: Грязный.  Грязный.  Г р я з н ы й. Когда он вышел, Яо уже лежал в постели. Полуспящий, лениво протянул руку: — Иди ко мне. Чэн замер. — Прости. Я… устал. — Голос хриплый, чужой. — Спать хочу. Он лёг на самый край кровати, спиной к Яо, натянул одеяло до подбородка. Он не чувствовал ничего, кроме пульсации в горле и тошноты в животе. Яо не настаивал. Только вздохнул и повернулся на другой бок. А Чэн смотрел в темноту. И думал, что тело — больше не принадлежит ему. Что каждый миллиметр кожи как будто теперь не его. И он не знал, как об этом сказать. Не знал, можно ли. И был уверен: никто не поверит. Никто не поможет. Он даже не встал на учёт в больнице. Стер всё, что мог. Удалил маршрут. Выбросил окровавленную рубашку в мусорный бак на соседней улице. Он сделал всё, как его учили: Никогда не будь слабым. Никогда не жалуйся. Никогда не показывай страх. Но страх всё равно жил в нём. Клубился дымом под кожей, оседал горечью на языке, скручивался болью где-то в животе.  Страх был тихий.  Тихий, как вода. И глубже, чем любое дно.