Когда мы сможем увидеться снова?

Сначала Яо списал это на стресс. Ну конечно, четвёртый курс, практика в клинике, экзамены, бессонные ночи, вся жизнь — на износ. Кто бы не сломался? — Ты опять не ел, — сказал он однажды, ставя перед Чэном тарелку с лапшой. — Поздно. Я уже умывался, — короткий ответ, без взгляда. Он не дотронулся до еды. Ушёл в спальню. Яо поначалу не настаивал. Он всегда знал: Чэн не любит давления. Когда придёт время, заговорит сам. Он терпел. Недели. А потом началось странное. Пальцы, которые раньше цеплялись за запястье, теперь убирались. Поцелуи стали редкими — мимолётные, скользящие, без тепла. Чэн отстранялся, когда Яо обнимал его сзади на кухне. Отворачивался в кровати. Смущённо натягивал футболку, даже когда был дома, наедине. — Ты сердишься? — как-то спросил Яо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нет. — Тогда что? — Всё в порядке. Я просто устал. — Ты говоришь это уже третий месяц. — Потому что это правда. — Губы дрогнули, но в глазах не было привычной остроты.  Только глухой, остекленевший свет. Секс исчез первым. Совсем. Потом — прикосновения. Потом — слова. И всё чаще Яо слышал: — Не сейчас. — Я не в настроении. — У меня нет сил. Он ложился к нему, но Чэн будто отгораживался — не подушками, а тишиной. Потом стал приходить домой позже.  Проводить вечера в ванной. Долго, по часу. Иногда Яо слышал, как с душем включалась вода в раковине — он отмывал руки. Долго. С мылом. Как хирург перед операцией. Как будто счищал нечто, что не видно глазу. Словно истерично пытался содрать кожу с тела, с себя.  Яо стал замечать, как в стиралке появляются вещи, выстиранные вручную до дыр. Рубашки, в которых тот не возвращался домой. Одежда, от которой пахло не больницей, а улицей. Иногда ночью Чэн вздрагивал во сне. Шептал что-то. Иногда вскрикивал. А однажды проснулся в холодном поту и так сжал Яо за руку, что оставил синяк. Потом отпустил, не извинившись. Просто закрылся в ванной. На два часа. Яо терпел. Смотрел. Молчал. До тех пор, пока однажды, в субботу утром, он не сел на край кровати, накрыв ладонью плечо Чэна. — Если ты больше меня не любишь… скажи. Чэн будто не слышал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Потом повернул голову и прошептал: — Дело не в тебе. — Тогда в чём? — голос сорвался, почти дрогнул.  — Ты не смотришь на меня. Не трогаешь. Ты боишься меня, Чэн. Я чувствую это. Молчание. — Пожалуйста… — Яо наклонился, попытался прикоснуться к щеке. — Мы же вместе. Мы же семья. Я — твой. Почему ты так далеко? Чэн отшатнулся. Резко. Почти с паникой. Глаза широко раскрыты. — Не трогай меня! — сорвался он, глухо. И тут же прижал ладонь ко рту, будто пожалел. Яо застыл. А потом тихо сказал: — Скажи мне, кто это сделал. Чэн молчал. Только лицо стало белее наволочки. Веки дрогнули. Он отвернулся. И заплакал. Беззвучно. Словно стыдясь даже этого. Яо не тронул его. Он только сидел рядом. Смотрел, как его любимый человек ломается на куски в метре от него — и не знает, как помочь. Потому что теперь ясно. Ему не показалось. И что бы это ни было — это было страшнее, чем можно было представить. И Яо никогда никого так не хотел убить, как того, кто довёл Цзян Чэна до такой тишины.