«Второе место для тебя, или как я научился любить»

Глава 3. Те, кто держит кисть. После того как Феликс стал “ассистентом” Хёнджина, прошло три дня. Три очень долгих, очень изматывающих, очень раздражающих дня. Он мыл кисти. Сортировал баночки с красками по убыванию их наполненности. Зачищал углы в помещении, где на полу осела старая пастель. Следил, чтобы у Хёнджина всегда было кофе — американо, без сиропа, не слишком горячее, потому что «мне не хочется сжигать себе рот из-за твоей бестолковости, Ли». Он бы всё это бросил. Прямо в первый же день. Но… он не может опозориться на весь университет. Феликсу даже пришлось вступить в художественный клуб в своем универе, ведь по словам Хёнджина, так будет лучше оправдаться перед друзьями, почему он находится рядом с ним 24/7. — Это уже мазохизм, — проворчал Джисон, когда Феликс в сотый раз закатывал глаза, рассказывая, как сегодня Хёнджин переиначил его эскиз, заявив, что «в этом нет души». — А может, это просто начало любви, — добавил Минхо, с привычной ленивой усмешкой. Феликс чуть не поперхнулся. — Я бы скорее полюбил наждачную бумагу, чем этого самодовольного эстетствующего демона. Феликс зарычал. — Можно я просто… буду страдать в одиночестве? — Нет, потому что сегодня собрание клуба, и ты обязан быть, — сказал Джисон. — Серьёзно, Ликс, сегодня будут все. Даже Чан-сонбэ, наш великий координатор. — Который постоянно роняет свои очки, когда Чонин мимо проходит? — уточнил Феликс. — Именно он, — подтвердил Минхо, вставая. — Так что пошли. Клуб ждёт своих идиотов. Кабинет был полон. В воздухе витал запах акрила, лака и пиццы. Бан Чан, улыбаясь, раздавал блокноты. Рядом с ним сидел Чонин — спокоен, с лёгкой полуулыбкой, и каждый раз, когда их плечи соприкасались, Чан буквально таял. Это было даже мило. Почти слащаво. С другой стороны комнаты уже сидели Пак Сонхун и Шим Джеюн, что-то живо обсуждая на планшете. Джейк оживлённо махал руками, Сонхун — в привычной сосредоточенности — кивал, изредка поправляя челку. Они напоминали дуэт архитекторов из дорамы. — И кто все эти красивые люди, почему я только сейчас замечаю, что наш клуб выглядит как реклама косметики? — пробормотал Феликс, усаживаясь между Минхо и Джисоном. — Потому что раньше ты был занят страданиями, — ответил Джисон, разглядывая доску, где начался брифинг. Чан объяснял: предстояла осенняя выставка. В центре внимания — тема «Линия. Точка. Чувство». Нужно было объединить живопись и графику с перформативными элементами. Каждый участник должен был предложить концепт, и лучшие работы войдут в экспозицию. Хёнджин, разумеется, сидел в первом ряду. Спина прямая, ноги скрещены, глаза сверкают от интереса. Феликс раздражённо отметил, как ему идёт свитер с высоким горлом. — Итак, — сказал Чан. — Мы разделим всех по парам, чтобы каждый концепт развивался в диалоге. Никто не работает один. — Молитесь, чтобы не со мной, — прошептал Минхо. — Я самый ленивый партнёр в истории. — Ты самый честный партнёр, — подмигнул Джисон, и Феликс сделал вид, что не заметил, как тот взял Минхо за руку. Пары стали объявляться вслух. — Минхо — с Джисоном. — Ничего неожиданного, — прокомментировал кто-то. — Сонхун — с Джейком. — Сынмин — с Чанбином. Когда дошли до Феликса, он на секунду задержал дыхание. — Феликс — с Хёнджином. — Конечно, — пробормотал он себе под нос. — Конечно. Как же иначе? — Судьба, — весело сказал Джисон. — Ну, или карма. Уже вечером, в художественной студии, они сидели вдвоем перед белым холстом. — Придумал концепт? — спросил Феликс, лениво рисуя абстрактные линии. — Думаю, мы можем показать конфликт двух линий, пересекающихся в одной точке. Они не хотят быть вместе, но вынуждены взаимодействовать. Отсюда — хаос, излом, динамика. Феликс обернулся. Долго смотрел. Потом кивнул. — Ты удивительно точно описал нас. Хёнджин напрягся. Он ждал насмешки. Язвительного комментария. Но Феликс молчал. Рисовал. — Мы можем попробовать быть не соперниками, а… командой? Хёнджин усмехнулся. — Будет скучно. Но… ладно. Попробуем. Он протянул ему кисть. Как будто оружие — или обещание. Феликс взял её. А за окном, в студенческом кампусе, начинался дождь. И он был тёплый. ** Солнечный свет лениво пробивался сквозь пыльные окна университетского художественного клуба. День шёл к закату, и золотые лучи ложились на деревянные мольберты, размазывая по полу длинные тени. Воздух пах акрилом, кофе и чем-то почти неуловимо нервным — будто в стенах клуба копились чужие мысли и чувства. Минхо сидел на подоконнике, как обычно — с ногами, скрещёнными перед собой, и блокнотом на коленях. Джисон стоял у мольберта и, нахмурив лоб, водил карандашом по бумаге, не замечая, как при этом закусывает губу. — Если ты ещё немного покусаешь себя, мне придётся напомнить, что у тебя есть рот не только для нытья, — лениво протянул Минхо, не поднимая глаз от блокнота. — О, прости, мистер «Всё знаю, всё умею», — отозвался Джисон с издевкой. — Может, сам подойдёшь и нарисуешь? — Могу. И, наверное, лучше тебя, — пожал плечами Минхо и всё-таки поднял взгляд. Они поймали взгляды друг друга. Между ними — тишина. Почти невесомая, напряжённая. Минхо чуть усмехнулся, а Джисон фыркнул и вернулся к рисунку. — Ты же знаешь, что у тебя хорошо получается, — вдруг сказал Минхо тише. — Просто перестань париться. — Я не парюсь, — буркнул Джисон, но щёки его слегка порозовели. — Конечно, нет. Ты просто точишь карандаш третий раз за пять минут. И шепчешь под нос «ну же, чёрт, давай», — Минхо пересел ближе, теперь почти касаясь бедра Джисона. — Знаешь, это даже мило. Почти трогательно. — Отвали, — прошипел Джисон, но не отстранился. — Ладно, не обижайся, — прошептал Минхо и положил подбородок ему на плечо. — Просто… я люблю, когда ты сосредоточен. Джисон замер. Внутри что-то дрогнуло. Минхо умел так — тихо, метко, будто невзначай, но попадал в самую суть. — Ты меня пугаешь, — прошептал он. — А ты — заводишь, — прошептал в ответ Минхо, и его губы едва коснулись уха Джисона. — Особенно когда краснеешь. Вот как сейчас. — Убью, — выдохнул тот. — Попробуй, — усмехнулся Минхо. Они остались стоять так ещё несколько секунд — опасно близко, в опасном молчании, пока не раздался шум у входа. — Эй, вы двое, разлипните уже, тут дети есть, — раздался насмешливый голос Чанбина. — Где ты тут детей увидел? — отозвался Сынмин, входя за ним.  — Вот он — вывалил Чанбин указывая на Сынмина. Сынмин окинул его взглядом, в котором было больше холода, чем шутки. — Лучше быть ребёнком, чем первобытным самцом с телосложением холодильника, — резко бросил он, проходя мимо. — Ага, а ты — мини-версия катастрофы, только с лицом ангела, — ответил Чанбин, уже почти рыча. И всё бы ничего, но Сынмин резко разворачивается, хватает Чанбина за воротник и тянет на себя. — Хочешь ещё раз повторить? — глаза его блестят, как лёд, но голос — тихий, опасный. Чанбин смотрит прямо, не мигая. Между ними не сантиметры — миллиметры. — Хочу, — выдыхает он. — Тогда слушай, — Сынмин отпускает его, но всё ещё стоит близко. — Не лезь в мой ритм, если не готов к темпу. — Я сам темп, детка, — хрипло говорит Чанбин. — Ты просто не умеешь танцевать. — Уверен? — Сынмин опускает взгляд на его губы, почти насмешливо, — может, это ты не держишь ритм. Хотя… кто-то говорил, что у тебя выносливость, как у спринтера. — Кто? — хмурится Чанбин. — Я, — улыбается Сынмин и уходит, бросив через плечо: — Попробуй не проиграть в этот раз. Минхо, наблюдавший за этим, присвистнул: — Жарко стало, а кондиционер вроде работает. — Не вмешивайся, — бросил Чанбин, проходя мимо. — Я просто в восторге. Столько пассивной агрессии — а потом, глядишь, и в кладовке кто-то случайно закроется, — поддел Джисон. — Хватит трепаться, — буркнул Чанбин. — Где Хёнджин? — Он с Феликсом где-то, — Минхо откинулся обратно на подоконник. — Тренирует терпение, наверное. — Или страсть, — добавил Джисон. — Но с их взглядами это одно и то же. Тем временем. В мастерской на втором этаже. Феликс стирает следы от краски с деревянного ящика. Он выглядит уставшим, но собранным. Хёнджин рядом — с полупустым стаканом американо и тетрадью, в которой делает какие-то пометки. — Ты вообще спишь? — вдруг спрашивает Феликс, не глядя. — А тебе не всё равно? — хмыкает Хёнджин. — Просто спрашиваю. Ты вечно либо рисуешь, либо бегаешь за мной с заказами. — Не бегаю. Это ты за мной бегаешь, ассистент. Напоминаю, — он поднимает взгляд и щурится. — Хотя не скрою… нравится, как смотришь, когда злишься. Феликс замирает. Он не отвечает, просто берёт следующий ящик. Внизу снова слышен смех Минхо. Кто-то уронил банку с краской, Джисон кричит, Сынмин фыркает, а Чанбин срывается на грубый смех. Клуб живёт своей жизнью — искрящей, острой, переплетённой из боли, притяжения, поиска и самовыражения. Творчество — это любовь. Только чуть громче. — Вы тут, как понимаю, весь спектакль репетируете, а нас даже в массовку не позвали? — голос с акцентом, легкой ухмылкой, и с оттенком сарказма. Это Джейк, проходя через открытую дверь клуба, махнул рукой как король, входящий на приём. Сонхун рядом с ним — в кожаной куртке, с наушниками на шее и выражением лица, будто он уже устал от всего, включая Джейка. — Ты снова драматизируешь, Джейк, — пробормотал он, кивая остальным. — Хватит пытаться быть героем второго плана. Всё равно будешь кроликом на заднем фоне. — А я, может, хотел быть ослепительным звёздным гостем, — Джейк театрально поднёс руку к груди. — Сексуальным камео, понимаешь? — Сексуальным? — подал голос Ни-Ки, появляясь из-за их спин с пакетом еды в руке. — Джейк, ты выглядишь как студент, который забыл постирать джинсы. Ещё неделю назад. — Это называется винтаж, малыш, — парировал Джейк. — Ты просто не дорос. — Ага, винтаж… — Ни-Ки окинул его взглядом. — Если винтаж — это запах лапши и дезодоранта «за 200 вон». Смех пронёсся по комнате. Минхо, всё ещё на подоконнике, вскинул бровь. — Теперь у нас комедия. Кто-нибудь скажите, есть ли у этого клуба жанровые ограничения? — Только на скуку, — отозвался Джисон, бросая карандаш на стол. — Что с едой, кстати? — Брал для умных и красивых, — Ни-Ки театрально отодвинул пакет от Джисона. — А значит, не тебе. — Ах ты, мелкий… — Джисон кинул в него ластиком, но тот ловко увернулся, и из пакета уже торчал сэндвич, прижатый к лицу Сынмина. — Убьёте друг друга — будет легче дышать, честно, — хмыкнул Чанбин, наблюдая, как Сонхун молча встаёт у мольберта и начинает листать работы. Ему не нужно много слов — он говорит глазами, поворотами головы, лёгкой усмешкой. Он будто всё замечает, но говорит только то, что действительно важно. — Ты чего такой молчаливый? — спросил его Минхо, подходя ближе. — Обычно у тебя хотя бы один саркастичный комментарий на час. — Смотрю, что у вас тут нового. Кто-то начал использовать свет. Кто-то — чувства. Кто-то — всё ещё рисует, как в детском саду. — Сонхун взглянул на Чанбина, чуть прищурившись. — Но в этом даже есть грубая сила. Прямолинейность. Она пугает, но впечатляет. — Ты называешь меня тупым, но красиво? — уточнил Чанбин. — Я называю тебя бульдозером, способным к искусству. Редкая комбинация, — пожал плечами Сонхун. Ни-Ки громко хрустнул чипсами. — А мне понравилось. Пусть будет больше таких встреч. Один вечер — и я чувствую, что могу написать пьесу «Психопаты среди нас». В четырёх действиях. Без антракта. — Ты и в антракт не ходишь — всё время в телефоне, — усмехнулся Джейк, хлопнув его по плечу. — А давайте устроим капустник? Типа, каждый рисует портрет соседа. Только честно. — Не честно, а по ощущению, — поправил Минхо, в его глазах — азарт. — Идея огонь. Только давайте… с подвохом. Каждый — с закрытыми глазами. — Безумие, — тихо сказал Сонхун, — но звучит как хорошая среда для катарсиса. — И для массовых ссор, — добавил Джисон, доставая новый лист. — Что ж. Начнём, пока мы все ещё живы и не ударились палитрой друг другу по лбу. — Окей, — Минхо хлопнул в ладони, — закрыли глаза. Берите бумагу, карандаши, не подглядывайте. Кто подглядывает — тот позирует в нижнем белье в следующий раз. — Ого, — хмыкнул Джисон, — я начинаю подозревать, что кое-кто мечтает, чтобы я проиграл. — Ну, ты и так половину времени в рубашке нараспашку ходишь, какая разница? — подал голос Джейк, подмигивая. — Я за честность! — Ты за шоу, — парировал Сонхун, не глядя от своего листа. Он уже уверенно водил карандашом, будто вслепую знал структуру черт лица — в голове его работа выстраивалась чётко, почти архитектурно. Сынмин, прикрыв глаза, наклонился вперёд, скользя пальцами по столу в поисках фломастеров. Его рука случайно коснулась Чанбина под столом — скользнула вдоль бедра, задержалась чуть дольше, чем стоило бы. Ответная реакция была мгновенной: Чанбин отозвался едва слышным выдохом и быстрым взглядом в сторону, будто считывая — случайность это или вызов. — Сынмин, — выдохнул он тихо, наклоняясь ближе. — Ты думаешь, я слепой только потому, что глаза закрыл? — А если и да? — ответил тот, не убирая руку. — Может, я проверяю твою реакцию. Чанбин склонился ближе к уху Сынмина: — Если ты ещё раз тронешь меня во время “слепого рисования”, мне придётся тебя наказать. — А если я специально? — хрипло ответил Сынмин, его пальцы едва заметно сжали воздух между ними. — Рисовать вообще кто-то будет или вы уже рисуете… друг друга в воображении? — не выдержал Ни-Ки. — Я, если что, срисовываю Сонхуна. Слепой, но честный. Слышу его вздохи — и понимаю: человек думает, как бы всех тут заткнуть. — Нет, — поправил Сонхун спокойно, — думаю, кого первым выкинуть из окна, если карандаш в горло не войдёт. — Ребята, я чувствую творчество, — пропел Джейк. — Слышу напряжение, феромоны, тонкую вибрацию драмы. Это не просто портреты. Это… внутренние портреты. В этот момент дверь распахнулась. Стук. Голоса стихли. На пороге стояли Феликс и Хёнджин. — Простите, — ровно сказал Хёнджин, — мы опоздали. Он кофе не так подогрел, пришлось греть его взглядом. — Я его, если что, ненавижу, — буркнул Феликс, проходя вглубь помещения. — И кофе я грел нормально. А ты просто невыносим. — Прекрасно, — оживился Минхо, — наши короли драмы пришли. Садитесь. Глаза не открывать. Рисуем вслепую. Игра началась. Феликс сел рядом с Ни-Ки, но взгляд бросил только на одного — Хёнджина. Тот занял место напротив и, словно по заказу, медленно закатал рукава. Он взял карандаш и — с вызовом — закрыл глаза, произнеся: — Надеюсь, ты уловишь мою сущность, ассистент. — С удовольствием изуродую тебя на бумаге, — процедил Феликс. — Вы можете флиртовать тише? — Джисон дернул карандашом в воздухе. — Я тут пытаюсь изобразить мудака, и вы мешаете. — Я думал, ты на автопортрете сосредоточен, — фыркнул Ни-ки. Феликс застонал и ударился лбом об стол. Ни-Ки сжал плечо Джейка, тот хмыкнул: — Такой накал страстей. Могу я всех вас нарисовать в обнимку? Или сразу в постели? — Ты такой пошлый, — сказал Сонхун, не прекращая рисовать. — Продолжай. Это вдохновляет. — Чем ты рисуешь? — подозрительно спросил Ни-Ки. — Чувствами, — пропел Джейк. — И, может быть, маркером с блёстками. Сынмин склонился над рисунком Чанбина и прошептал, почти не слышно: — Если ты угадаешь, кого я рисую — я поцелую тебя прямо при всех. — А если не угадаю? — Тогда ты поцелуешь меня. И все равно при всех. На другом конце комнаты, Феликс судорожно стирал линию, рисуя Хёнджина — сначала с злостью, потом почти с болью. Его пальцы дрожали, и в голове вертелось только одно: как можно так бесить и притягивать одновременно? Хёнджин тихо говорил, не открывая глаз: — Ты снова слишком стараешься. Нарисуй, как ты меня видишь, а не как хочешь видеть. Не контролируй, Ликс. Феликс остановился. Их пальцы в какой-то момент случайно коснулись под столом.  — Чёрт… — прошептал Феликс. — Ты делаешь это специально. — Конечно. Хёнджин ухмыльнулся.  ** Время вышло! — внезапно объявил Минхо, хлопнув в ладоши. — Карандаши на стол, глаза открыли, сдерживать смех больше не обязательно. Наступила короткая, почти торжественная тишина… которую через пару секунд смело взрыв хохота. — ЧТО это? — возопил Джисон, глядя на свой лист. — Это даже не человек! Это похоже на перевёрнутую лампу, у которой кризис идентичности! — А ты посмотри на моего Чанбина, — простонал Сынмин, — он выглядит как лягушка, которую уволили с работы и она начала пить. — По крайней мере, ты не нарисовал Хёнджина в виде памятника уставшему павлину, — мрачно заметил Феликс, отодвигая свой шедевр. — Павлин? — переспросил Хёнджин, вглядываясь. — Ого… Я красивый. Но, похоже, страдаю. Прекрасно. Джейк захлопал в ладоши: — Все молодцы! Особенно Сонхун — он, по-моему, вслепую нарисовал “Мону Лизу” и чуть не подписал как “Мама”. — Мама — это муза, — философски сказал Сонхун. Минхо, держа в руках лист Джисона, покачал головой: — Это ты называешь “концептуальной фигурой”? Это абстракция, которая вопит о помощи. — Это ты не видишь глубину! — гордо парировал Джисон. — Там драма, боль и… кажется, морковка. Феликс вздохнул, глядя на свой лист, затем на Хёнджина. — Ну, ты хотя бы теперь знаешь, как ты выглядишь в моих кошмарах. — А ты — в моих мечтах, — подмигнул Хёнджин. — Господи, прекратите, — застонал Ни-Ки. — Я хочу домой. Или на психотерапию. — Нет, — решительно сказал Минхо. — Мы ещё повесим эти “шедевры” на доску почёта. Пусть весь клуб знает: искусство — это не зрение. Это душа. И хорошее чувство юмора. — А ещё — отсутствие самоуважения, — добавил Чанбин, глядя на свой рисунок Сынмина, который напоминал кота, вляпавшегося в краску. — Поаплодируем себе, художники, — Минхо поднял руки. — Ни один человек не пострадал, но чьё-то эго — точно. Аплодисменты и смех перекрыли последние слова. Бумага шуршала, кто-то уже фотографировал работы, кто-то прятал свои подальше. День, как обычно, закончился шумно, ярко и по-дурацки — то есть идеально.