«Второе место для тебя, или как я научился любить»

Глава 4. Вещи, о которых не говорят. — Ты опять взял мою кисть! — вскрикнул Джисон, глядя на Минхо, который с невинным видом раскручивал волосок из её щетины. — Я? Никогда бы не тронул твою кисть. Она слишком драматичная, как и ты, — ответил Минхо, откидываясь на спинку стула и потягиваясь. — Драматичная?! Это профессиональная колонковая кисть! Она чувствительнее, чем ты, когда кофе подают без сахара! Минхо ухмыльнулся и хлопнул Джисона по голове легонько: — У меня чувствительность только к твоему голосу,малыш. Сынмин, услышав это, прыснул со своего места, где как раз занимался тем, что мазал на холсте что-то ярко-красное. — Минхо, ты ещё скажи, что голос Джисона вызывает у тебя поэтический понос, и я вырежу это на дощечке для мемов клуба, — усмехнулся он. — Ты вообще не вмешивайся, Сынмин, — огрызнулся Джисон. — Ты на прошлой неделе назвал свою работу “Крик Сосиски”. — Это было арт-выражение! — возмутился Сынмин. — А ты просто не понимаешь мою концепцию! — Его концепцию понимал только Чанбин, и то после трёх банок энергетика, — проворчал Хёнджин, лениво крутя кисть в пальцах. Он полулежал на диванчике, как главный босс в игре, куда пришёл весь класс. Чанбин, сидящий неподалёку и сжимающий в пальцах карандаш как палочку для барабана, хмыкнул: — Моя концепция — это Сынмин в белой рубашке и краске. А всё остальное — бонус. — Не начинай, — сквозь зубы процедил Сынмин, покраснев. — Не сейчас. Мы же в университете. — Мы в художественном клубе, детка. Здесь страсти бушуют, пока ты рисуешь мандарин, — подмигнул Чанбин. Тем временем в комнату вошли Сонхун и Джейк, весело споря на корейском, перемешанном с английским: — I’m telling you, bro, your still life looks like a crime scene. — Because art is pain, Jake! — Да, особенно для зрителей, — добавил Ни-Ки, закатывая глаза. Он тащил на себе коробку с красками и выглядел так, будто готов совершить побег в Японию. — Я СКАЗАЛ ЖЕ БЕЗ СИРОПА! — раздалось от Хёнджина с другого конца зала. — Это и есть без сиропа! — воскликнул Феликс, потирая плечо. — Я проверил! Продавец сказал: “он точно горький, как твоя судьба”. — И ты поверил? — фыркнул Хёнджин, — С тебя теперь ещё и пончик. Без крема. Крем — это как ложная надежда: сладко, а потом — пусто. — По-моему, у вас токсичные отношения, — пробормотал Сонхун, рисуя скетч с надписью “Помогите. Меня держат тут насильно.” — По-моему, это больше напоминает предигру, — добавил Чанбин, подмигивая Феликсу. — Только без хэппи-энда. — Может, хватит вести себя как кастинг для новой дорамы? — буркнул Минхо, ловко отнимая у Джисона карандаш. — Джисон, ты опять им рисуешь человечков, как в начальной школе. — Это концептуальные фигуры! — возмутился Джисон. — Они передают эмоции. — Эмоции кого? Картошки? Смех прокатился по комнате, пока даже Феликс, забывшись, не заулыбался. Хёнджин, заметив это, чуть прищурился, но потом — на удивление — улыбнулся в ответ. Первый раз за долгое время — без ехидства. Настояще. — Эй, Ликс… — позвал он, и Феликс тут же напрягся. — Я перерисовываю одну вещь. Поможешь? Твои руки нужны. — Руки? — Ну да. Кто-то должен держать холст. Я же художник, а не силач. Феликс закатил глаза, но подошёл. И пока остальные снова начали спорить — кто кого в прошлый раз облепил гуашью, кто чей скетч испортил, и куда пропал сэндвич из холодильника — они вдвоём остались в центре всей этой студенческой комедии, где краска на щеках и драма в глазах были обычным днём. — Это ведь всё игра? — спросил Феликс тихо, пока держал холст. — Конечно, — прошептал Хёнджин. — Но только дурак думает, что художники играют в игры просто так. И тут же ткнул его кистью в нос. — Вот теперь ты часть искусства. — Сдохни, Хёнджин. ** Хёнджин сидел на подоконнике, наблюдая, как Феликс размазывает жёлтую краску по полотну. Тот что-то напевал себе под нос, не замечая взгляда, устремлённого на него — тёплого, почти смущённого. — Он улыбается, — прошептал про себя Хёнджин. — Он реально улыбается. Что-то в этом дне было другим. Как будто напряжение, копившееся неделями, растворилось. Будто они могли быть… друзьями? И всё же, когда Чанбин махнул ему рукой и подозвал к двери, Хёнджин, кивнув, спрыгнул с подоконника и вышел в коридор — ненадолго. Но как только он зашёл за угол, чтобы достать телефон из рюкзака, услышал голоса. — …да не, он просто прикалывается, — сказал Феликс тихо, почти смеясь. — Я знаю его. Он делает вид, что ему не всё равно, а сам просто играет на нервах. Типа художник с надломом. — Ну, может, он правда изменился? — осторожно предположил Сонхун. Феликс фыркнул: — Хёнджин? Пфф. Он не меняется. Это ж его фишка — быть харизматичным засранцем. Не, я не ведусь больше. Просто… пусть думает, что между нами всё ок. Так проще. У Хёнджина сжались пальцы. Он отступил на шаг назад — сердце ухнуло в грудь. “Просто пусть думает…” Он хотел выйти, сказать, что всё слышал. Хотел бросить колкость. Хотел — но не смог. Вместо этого он просто отвернулся и пошёл в другую сторону. В студию он вернулся позже, чем планировал. Сел за холст, не глядя в сторону Феликса. Улыбка исчезла. Взгляд — снова острый, отстранённый. Как будто сцена, где кисть касалась носа, была чем-то… временным. Феликс, заметив перемену, нахмурился, но ничего не сказал. Он не понял, что именно изменилось — ещё не понял. А Хёнджин просто рисовал. Молча. Слишком сосредоточенно. Слишком ровно. Будто снова строил стены, которые уже начал рушить. Феликс не понимал, почему в последнее время Хёнджин снова отдалился. Он молчал, работал с остервенением, почти не шутил — и уж точно не дразнил Феликса, как раньше. Поначалу это показалось облегчением. А потом — стало странно пусто. Но что-то ещё начало происходить. Сначала это была шоколадка на его стуле. Потом — мини-печенье, аккуратно оставленное в пенале. А на третий день в рюкзаке Феликс нашёл ананасовый чупа-чупс, тот самый, который нигде не продавался с тех пор, как закрылся его любимый магазинчик у вокзала. — Это… — пробормотал он, держа его на ладони, словно вещдок. — Что за… Он оглянулся. Никто не смотрел. Никто не смеялся. Минхо и Джисон выясняли, чей скетч оказался под слоем зелёной гуаши, Сынмин спорил с Сонхуном. Он украдкой посмотрел на Хёнджина. Тот делал вид, что занят — сосредоточенно смешивал краску, не глядя ни на кого. Он не говорил никому. Но с тех пор стал ждать. Однажды это была записка на обратной стороне квитанции: “Твоя кружка осталась в студии. Остыл — кофе и ты.” В другой раз — новая кисть, аккуратно оставленная рядом с его планшетом. Никто не признавался. Никто не шутил об этом. И это было странно. Потому что их клуб был сборищем громких, неуместных и вечно обсуждающих всё подряд. Но об этом — молчали. Феликс даже пару раз сделал вид, что забыл кое-что, и вернулся в комнату неожиданно. Но ничего не увидел. Только тишину. Только холсты. Только чужие следы. Он не знал, кто. Он не спрашивал. Но в груди поселилось странное чувство. Непонятное. Почти нежное. ⸻ А Хёнджин в это время чувствовал себя как идиот. Он услышал тот разговор, и с тех пор в голове было только: “Он просто играет. Не ведусь. Харизматичный засранец…” Он хотел отдалиться. И отдалился. Но каждый раз, когда Феликс входил в комнату с прикусом на губе, немного растрёпанный, и с вечной кофейной кружкой в руках — Хёнджин снова чувствовал, как внутри что-то мягко щёлкает. Он больше не звал его. Не дразнил. Не касался. В один из дней, когда снова нашёлся его любимый ананасовый чупа-чупс — на сей раз в кармане рюкзака, — Феликс повернулся к Сынмину с подозрением: — Это ты, да? — Что я? — Ты оставляешь мне сладости. Сынмин захихикал, чуть замешкавшись: — Ну… я просто подумал, ты выглядел грустно на прошлой неделе. А потом как-то… пошло по накатанной. Не говори никому, ладно? А то пафос испарится. Он подмигнул и снова уткнулся в планшет, будто ничего особенного не произошло. Феликс застыл. Вот оно. Объяснение. Простое. Логичное. Сынмин. Конечно. Всё сходится: он всегда был внимательным, тонко чувствующим, и, похоже, всё это время просто не хотел афишировать свои жесты. Феликс даже улыбнулся. В первый раз за неделю по-настоящему. Но позже, когда в студии все снова собрались, он бросил взгляд на Хёнджина. Тот сидел, как всегда, в своём углу, листая блокнот, и даже не взглянул в его сторону. И правильно, подумал Феликс. Он ни при чём. Я сам себе всё придумал. Хёнджин мельком бросил взгляд на него, но, как только встретился с глазами, тут же отвёл взгляд. Выпрямился. Спина прямая, подбородок чуть вздёрнут. Привычная, почти равнодушная маска. ⸻ С этого дня между ними снова выросла стена. Не резкая, не грубая — скорее, такая, как зимой стекло между улицей и уютом внутри. Через него видно, но не согревает. — Ты не можешь рисовать эмоции, если у тебя их нет, — сказал Феликс однажды, проходя мимо, не глядя. — Зато ты можешь строить драму даже на ровном месте, — отозвался Хёнджин с ледяной лёгкостью. — У тебя в этом талант. Другие не удивились. Это стало нормой. Минхо даже хмыкнул: — И опять романтическая дорама в формате “ты меня бесишь, значит, нравишься”. Очередной эпизод. Джисон, жуя батончик, фыркнул: — Уже скучно. Когда поцелуетесь — дайте знать. Феликс ничего не ответил. Он сел подальше, открыл планшет, но пальцы его дрожали. Он не знал — от злости или от чего-то другого. Он не при чём. Он не заботится. Он никогда не заботился. Я сам дурак. Он не знал, что в тот вечер, когда все разошлись, один человек снова осторожно достанет из куртки чупа-чупс и аккуратно оставит его в той же выемке рюкзака, в которую уже привык класть. Он не знал — и никто не знал. И так было задумано. ** Было уже поздно, почти десять, когда Хёнджин вернулся в студию за забытой курткой. Свет горел только в одном углу, где сидели Феликс и Джейк, обложившись скетчбуками и кофе в бумажных стаканах. Хёнджин уже хотел выйти, не заметенным, но тут услышал своё имя. — …Ты правда думал, что это он? — спросил Джейк, понижая голос. — Я не просто думал, — горько усмехнулся Феликс. — Я почти поверил. Дурак, да? Хёнджин застыл за дверью, в тени. — Типа, он смотрел на меня по-другому. Говорил мягче. Я даже… не знаю. Думал, может, что-то меняется. Пауза. — А потом Сынмин всё объяснил, — продолжил Феликс. — Вот и всё. Понял, что придумал себе ерунду. С Хёнджином всегда так: чуть теплоты — и ты уже веришь, что у него сердце. А потом бац — и ты просто очередной глупец в очередной сцене. Хёнджин едва не выронил куртку. — Прости, Ликс, — тихо сказал Джейк. — Но, может, так и лучше? Ты ведь не обязан всё время чувствовать себя виноватым за то, что кто-то к тебе равнодушен. — Ага, — коротко ответил Феликс. — Просто надо перестать ожидать. И всё. Хёнджин отступил назад, почти бесшумно, и вышел из здания, даже не надев куртку. Он не слышал, как Джейк продолжил, уже с другим тоном: — Хотя, знаешь… мне кажется, кое-кто просто не умеет показывать, что ему не всё равно. Но было поздно. Слишком поздно. ** Последние недели в художественном клубе были похожи на выживание. Совместный проект требовал не только времени, но и нервов, которых у Феликса становилось всё меньше. Говорил мало, особенно с Хёнджином. Тот снова стал далёким — колким, отстранённым, почти безразличным. Он не жаловался. Просто работал. Днём — над эскизами, ночью — над концепцией. Молчал, когда видит, как куратор одобрительно кивает, глядя на работу Хёнджина. Улыбался, когда его поздравляют со «вторым местом». Внутри всё кипело. — Ты собираешься вообще отдыхать? — спросил Минхо как-то на перерыве. — После, — ответил Феликс. — Сейчас не время. Экзамен в университете только добавил напряжения. Он вложился полностью, до одержимости, будто от этого зависело что-то важное. Как будто, если наконец победит Хёнджина, всё станет на свои места. Они снова разговаривали только по делу. Иногда — через третьих лиц. Остальные уже не удивлялись. — Он тебе ничего не дал? — спросил Сынмин, подсовывая Феликсу банку газировки. — Ты же просил распечатку от Хёна. — Нет, — коротко ответил Феликс. — Забыл, наверное. На самом деле распечатка утром лежала у него на столе. Без подписи, но с приклеенным стикером: “В следующий раз пиши разборчивее. — ? “ Феликс был уверен: это Сынмин. Он же и шутил недавно про стикеры. А потом была конфета в рюкзаке. Любимая. Ананасовый чупа-чупс. Он снова решил — Сынмин. Или Джисон. Уж кто-то точно прикалывается. Он даже рассмеялся — но с горечью. Не в стиле Хёнджина — вот так, мелко, скрытно. Тот если захочет что-то сказать — скажет. Или укусит. Феликс не знал, что всё это был Хёнджин. А Хёнджин… он просто перестал надеяться. Думал: если Феликс не замечает — значит, не важно. Значит, всё правда: всё прошло. Может, и не было. Он видел, как Феликс смеётся с Джейком, получает конфеты от кого-то ещё, благодарит Сынмина за газировку. И каждый раз что-то внутри тихо, почти незаметно, оседало. А потом был список результатов. Хёнджин — первый. Феликс — второй. Опять. Хёнджин стоял в стороне, не двигаясь. Он видел, как тот читал список. Как сжал кулаки. Как не проронил ни слова.  И как вечером, на вечеринке в клубе, уже сдержанно улыбался. Держал стакан, откидывался на спинку дивана, смеялся — почти как прежде. Почти. Но каждый его взгляд — искал кого-то. И Хёнджин это знал. Он знал, что смотрит на него. Или надеялся. А потом пришла она. Девушка с параллели. Смеялась, кидала волосы на плечо, присаживалась ближе. И Феликс — не отстранялся. Он даже улыбнулся. Той самой полуулыбкой, из-за которой когда-то у Хёнджина сжималось всё внутри. И теперь сжималось снова. Но не от желания. От боли..