«Второе место для тебя, или как я научился любить»

Глава 5. На грани. Список вывесили утром. Первым снова был Хёнджин. Феликс — вторым.  Он стоял перед доской, пока остальные обсуждали оценки, и чувствовал, как внутри всё медленно проваливается. Он ведь знал. Он всегда знал. — Ты хорошо справился, — сказал кто-то. Но Феликс не услышал. **  Вечером художественный клуб устроил вечеринку — повод, вроде бы, радостный. Комната была наполнена приглушённым светом, смехом, музыкой и запахом алкоголя. Феликс держал в руке стакан и выглядел расслабленно. Но каждый его взгляд искал одного человека. Хёнджин. Он стоял у стены, напряжённый, будто хотел исчезнуть. Увидел, как к Феликсу подсела девушка с параллельной группы — хихикающая, с руками, постоянно находящимися где-то на его руке или плече. Хёнджин больше не мог смотреть. Он чувствовал, как всё внутри скручивается в тугой узел. В груди жгло, будто кислород превратился в дым, и каждый вдох только сильнее душил.  Хёнджин не помнил, когда именно потерял терпение. Может, в тот момент, когда она снова коснулась руки Феликса. Или когда тот посмотрел на неё так, как раньше смотрел на него — с той своей хищной, дерзкой полуулыбкой, будто хотел быть замеченным любой ценой. Он не думал. Просто двинулся вперёд — резко, быстро, мимо чужих лиц и бессмысленного шума, будто сквозь толщу воды. Он подошёл почти вблизи, сквозь гул вечеринки, через притворный смех, и резко схватил Феликса за запястье. — Ты должен это подписать, — произнёс он глухо, не давая времени на ответ. — Что ты… — начал Феликс, но Хёнджин уже тянул его прочь. Он вёл его быстро, почти волоком, не обращая внимания на возмущённые взгляды. Толпа расступалась, коридор навалился тишиной и сумраком. Шаг — ещё шаг — пока, наконец, Хёнджин не толкнул Феликса и врезал его в металлический шкаф. Глухой звук удара. Феликс зацепился плечом, тяжело выдохнул, но даже не пытался вырваться. — С ума сошёл? — прошипел он, и в его глазах мелькнуло нечто странное: не страх, не злость — азарт. — Что ты творишь? Хёнджин стоял слишком близко. Его дыхание было сбито, пальцы дрожали от ярости — или чего-то, что он не хотел признавать. Он сам себе казался раскалённым изнутри, как лампочка на грани взрыва. Феликс смотрел прямо. Внимательно. И вдруг, без предупреждения, резко потянулся вперёд и поцеловал его. Поцелуй был грубым. Насмешливым. Не заботливым, не тёплым — нет. Это был вызов. Игра. И в этой доле секунды Хёнджин не отпрянул. Он вцепился в рубашку Феликса, будто хотел оттолкнуть — но лишь притянул ближе. На краткий миг он ответил — с болью, с яростью, со всем тем, что не мог сказать. Но потом — резко отстранился. Дыхание сбивалось. Лицо горело. Феликс ухмыльнулся, провёл языком по губе и прошептал: — Ты влюблён в меня. Он ожидал реакции: крика, отрицания, злости. Но Хёнджин только смотрел. Прямо, тяжело. И сказал: — Да. Тишина. Феликс словно захлебнулся этим “да”, не зная, что теперь делать. — Да, ты мне нравишься, — продолжил Хёнджин, голос глухой, как шаги в пустом зале. — Жаль только, что я влюбился в такого мудака, как ты. Он отвернулся, но на полпути снова остановился. Его плечи дёрнулись — и он выдохнул, низко, сдавленно. Медленно повернулся обратно. И уже другим голосом — холодным, режущим, как стекло: — Ты всегда был жалким, Феликс, — выплюнул он. — Всё время хочешь доказать что-то. Всё время лезешь, чтобы тебя заметили. Но знаешь что?.. Никто тебя не будет ждать. Даже самые близкие. Они уходят. Потому что ты всегда будешь вторым. Эти слова упали между ними, как камни в воду. Феликс замер. Мир вокруг исчез: стены, пол, потолок — всё стерлось. Остался только голос Хёнджина. Только боль, от которой перехватило дыхание. Он вскинул глаза, и голос его прозвучал так тихо, так надломленно, что даже воздух, казалось, вздрогнул: — Моя мать тоже ушла. Потому что я был недостаточно хорош, да?.. Спасибо, что напомнил. Хёнджин побледнел. Он почувствовал, как что-то внутри него оборвалось, падая куда-то в темноту. Он не знал. Он не хотел… Феликс сделал неровный шаг назад, будто под ногами треснула земля. Где-то в глубине кармана вспыхнул телефон. “Сын, она объявилась. Хочет встретиться. Решение за тобой.” Феликс машинально прочитал сообщение. И упал на колени, как будто подрубленный. Он сидел, вцепившись руками в свои джинсы, дрожащими пальцами сжимая ткань, словно это могло удержать его на месте. Грудь ходила ходуном, дыхание было тяжёлым и рваным. Хёнджин смотрел на него, не в силах сделать ни шага. — Феликс.. я… — Не прикасайся ко мне, я ненавижу тебя — хрипло сказал Феликс, не поднимая головы. Эти слова были финальным ударом. И Хёнджин, дрожащий от собственной вины, только кивнул и отвернулся. ⸻ от автора:советую включить “doubt” twenty one pilots, чтобы лучше прочувствовать состояние Феликса^^ ——— Феликс не вернулся домой после всего этого. Он просто шёл, куда вела улица,по пути зачем-то зашел в круглосуточный магазин. Пустой желудок сменился пустотой в голове, и он уже не чувствовал ни холода, ни голода, ни усталости. Где-то за пределами города был общественный туалет на старой заброшенной станции — туда он и забрёл, не осознавая, зачем. Глухой свет лампы отражался в потускневшем зеркале. Ржавчина по углам, трещины, водяные разводы. Он подошёл ближе. Осторожно. Медленно. Словно боялся увидеть то, что увидит. И, увидев, захотел отступить — но не смог. В отражении стоял он. Феликс. Но не тот, кем он себя знал. Лицо было незнакомым. Слишком бледным, с провалами под глазами, с еле заметной дрожью в уголках губ. Волосы прилипли к вискам от влажного воздуха. А глаза… глаза были самыми страшными. Там не было ни света, ни цели, ни воли. Только бездонная, затянутая пеленой усталости пустота. Он медленно поднял руку и провёл пальцами по зеркальной поверхности. Её холод обжёг кожу. — Кто ты? — тихо прошептал он. Его собственное лицо в ответ чуть исказилось. Как будто хотело рассмеяться. Или заплакать. Он отвёл взгляд, но тут же вернулся — как будто проверить: исчезнет ли отражение, если он достаточно сильно захочет. Но оно всё ещё там. Оно никуда не уходит. Феликс зажмурился и прижался лбом к стеклу. Тело не слушалось. Мысли рассыпались, как пепел. Всё, что он чувствовал — это тяжесть. Не на плечах. Не на груди. А в самой глубине. Там, где даже не осталось желания выбираться. Каждое утро он надевает маску. Улыбку. Аккуратные слова. Совершенные движения. А вечером — сдирает её, как кожу, обнажая лишь страх и одиночество. Он боится не одиночества. Он боится, что даже если кто-то подойдёт — ему нечего будет дать. Потому что внутри него — выжженное поле. Гулкое эхо. Он боится, что стал пустым. И в этом зеркале — подтверждение. Он посмотрел себе в глаза. — Почему ты не можешь просто… быть нормальным? — едва слышно. Тишина. Он трясётся. Он бледен. Он не в силах больше держать это всё внутри. И вдруг — удар. Ладонь летит в зеркало. Хлопок. Треск. Крошечная трещина, похожая на сеть. Кровь выступает на костяшках. Феликс смотрит на неё — и впервые за долгое время чувствует хоть что-то настоящее. Боль. Пульсирующая. Острая. Простая. Он опускается на грязный пол, спиной прислоняясь к стене, руки свешены, голова запрокинута назад. Он дышит — слишком часто. Слишком громко. Он жив. Но это не приносит облегчения. Он бы многое отдал за то, чтобы не быть собой. Он закрывает глаза. И просит лишь одного: чтобы утром, когда он снова взглянет в это зеркало, отражение не вернулось.   ** С тех пор Хёнджин избегал Феликса. Дни проходили в молчании. В напряжённой пустоте, где каждое столкновение взглядов причиняло физическую боль. Он думал: так будет лучше. Так правильнее. Он ошибался. *** Осень пришла в университет не только с запахом мокрой листвы и кофе, но и с паникой — “Линия. Точка. Чувство” уже висело на афишах, а работы… не у всех были готовы. — Если бы “точка” означала “точку кипения”, я бы выиграл, — мрачно бросил Ни-Ки, глядя на своё полотно, где чернильные линии беспорядочно переплетались, образуя фигуру, похожую на скомканное сердце. — А у тебя всегда стиль “эмоциональный срыв в три мазка”, — отозвался Минхо, держа в руках металлический каркас — часть его перформанса. — Но в этот раз… мне это нравится. — Значит, точно что-то не так, — пробормотал Ни-Ки. По студии разносился запах клея, акрила, и… мандариновой кожуры — Сынмин ел прямо над своим проектом. Его графика представляла собой серию переплетённых силуэтов, каждый — как будто чужая эмоция, вторгшаяся в личное пространство. — Ты хоть думал, что будешь делать на открытии? — спросил Чанбин, приподнимая его работу. — Ты же должен это “проиграть”. — Я… хочу стоять спиной к зрителям. В наушниках. Не реагировать ни на кого. Только через движение рук передавать — то, что не могу проговорить. — То есть ты будешь игнорировать всех? — усмехнулся Чанбин. — Как в обычной жизни. Сынмин не ответил — только провёл пальцем по своей линии, как будто пытался не дать ей распасться. А где-то в углу сидел Феликс. Перед ним — пустой холст. Он не мог начать. Он уже неделю не спал нормально. Отражения в зеркале становились чужими. Иногда, мимоходом, он ловил взгляд — и замирал. Потому что в глазах того Феликса что-то двигалось. Что-то — не он. — Ты собираешься участвовать? — голос Джисона прозвучал почти заботливо, но Феликс вздрогнул. — Я… не знаю. Я не могу придумать идею. — Ты боишься? Феликс поднял на него глаза. Тёмные, выжженные. — Я боюсь себя. И того, что из меня выйдет, если я попытаюсь это показать. Джисон молчал секунду. Потом подошёл ближе и тихо сказал: — Тогда покажи именно это. Феликс закрыл глаза. Вдохнул. — Линия. Точка. Чувство. — проговорил он медленно. — Линия — как граница. Точка — как остановка. А чувство… как тень за спиной. — Это и есть работа, — кивнул Хан. — Не строй из себя пустоту. Ты кипишь — просто перестань притворяться, что этого нет. Феликс посмотрел на чистый холст. А потом — взял чёрный маркер. ⸻ Открытие выставки наступило как пощёчина — неожиданно и слишком громко. Зал был полон: преподаватели, студенты, журналисты с местного портала и те, кто пришёл из чистого любопытства — “что там придумали эти талантливые странные ребята?” Минхо сделал стенд, где гости сами ставили точки кистями по белой стене. В конце — в центре — он встал сам, и стал «последней точкой». Идея была в том, что мы — и есть искусство, пока позволяем себя касаться. Сынмин сидел на полу спиной к зрителям, кистью рисуя на стекле слова, которые таяли в подсветке. Чанбин шептал свой текст в петлю, и его голос в записи возвращался эхом через полминуты, создавая искажённую, замедленную беседу с самим собой. Джисон показывал свою работу, не говоря ни слова — за него говорили хаотичные мазки и дорожка из точек, выложенных солью на полу. Джейк — выставил абстрактную композицию с встроенным зеркалом, в котором зритель видел только себя, окружённого всполохами красного и синего. Толпа шумела, свет отражался от стеклянных витрин. Студенты нервно поправляли экспонаты, кто-то репетировал свою перформанс-часть, кто-то вбегал за минуту до начала, прижимая мокрый макет к груди. Феликс едва видел их. Его взгляд постоянно возвращался к дальнему углу зала, где уже собралась толпа. Там был Хёнджин. В зале установили зеркала. Они были частью инсталляции Феликса. На его работе не было лиц. Только линии. Вихревые, хаотичные, как сплошной внутренний крик. А рядом — он сам. Стоящий в отражении. С чёрной точкой, нарисованной на щеке. На месте, где, по его ощущению, больше не было тепла. Это был перформанс: “где заканчиваюсь я?” Хёнджин смотрел на него издалека. Почти незаметно. Но когда всё началось, и Феликс впервые за долгое время посмотрел в зеркало — он не отвернулся. Зрители смотрелись в зеркало — и видели себя в его боли. Он чувствовал себя обнажённым. И впервые не убегал. Но всё замерло, когда включился свет на той стороне зала. Инсталляция Хёнджина. Почти ничего: белый холст высотой с человека. И он сам — в центре. Грудь обнажена, тело разрисовано тонкими линиями — как будто он сам стал картой. В руке — игла. Тонкая, как страх. Он не рисовал. Он вскрывал холст. Каждое движение — точка. Каждый прокол — линия. Он проходил по белому как хирург, медленно, без лишнего пафоса. И на белом проступало чёрное. Изнутри. “Тело как носитель, память как боль. Ты — точка. Я — линия. Мы никогда не станем плоскостью.” — гласила табличка. Феликс не мог оторвать взгляда. Хёнджин тоже знал, что он смотрит. Но он не поднял глаз. Ни разу. Ни на кого. После перформанса он молча вышел в закулисье, не дожидаясь аплодисментов. Даже не забрал своё имя с таблички. Позже, в тишине, Феликс подошёл туда. К заэкранному коридору, где пахло краской и холодным металлом. Он увидел Хёнджина. Тот сидел, спиной к нему. В пальцах — бинт. Он медленно обматывал им запястье, не торопясь, словно пытался склеить не только кожу, но и что-то ещё — глубже. Феликс остановился в дверях. — Ты порезался, — сказал он негромко. — Бывает, — отозвался Хёнджин. Голос был ровным, почти безжизненным. — Бумага тоже режет. Даже если кажется лёгкой. Феликс сделал шаг ближе. — Тогда… в коридоре. Я знаю, ты не хотел. Хёнджин немного задержался с движением. Но не обернулся. — Это неважно. Я всё равно сказал. А ты всё равно услышал. Он встал. Развернулся — наконец посмотрел в лицо. В его глазах не было злости. Только усталость. И тишина. Феликс чуть приоткрыл рот, но слова застряли где-то в горле. Хёнджин шагнул было мимо, но замер рядом. — Не ищи финала. Мы не картина. Нас никто не повесит на стену с подписью «понятно». И ушёл, оставив за собой воздух, в котором осталась недосказанность — густая, как осенняя краска. Феликс не сразу вернулся в зал. Сначала просто стоял у двери, прислонившись лбом к холодному стеклу. В пальцах ощущался отпечаток бинта — как будто он сам его держал. Хотя нет. Просто не мог отпустить. Когда вошёл — выставка уже жила своей жизнью. Кто-то смеялся у стены с работами Джисона, кто-то фотографировал перформанс Сынмина, который, в наушниках и с закрытыми глазами, продолжал двигаться под светом прожектора, будто плывя в собственном сновидении. Феликс медленно прошёл мимо чужих картин. Сквозь запах краски и голосов. Сквозь чьи-то аплодисменты. Он остановился у своей инсталляции. В зеркале — он сам. Чуть растрёпанный, уставший, с лёгкой тенью на щеке. Но взгляд был живой. Даже если в нём что-то молчало. Он не знал, заметил ли кто-то, что чёрная точка теперь смазана. Будто кто-то дотронулся до неё, прежде чем уйти. Сзади прошли Минхо и Ни-Ки. Кто-то из них сказал: — Потрясающе честная работа. Только очень одинокая. Феликс не повернулся. Только прошептал едва слышно: — Ну и пусть. В этот момент ветер качнул одну из занавесок на дальнем окне, и тень прошла по полу, как линия — тонкая, размытая, но всё ещё настоящая. И он остался стоять — посреди своего пространства, среди точек, линий, чувств. Никуда не двигаясь. Но уже не бегущий. Ночь после выставки была… пугающе тихой. Феликс не пошёл ни на импровизированную тусовку с шампанским в пластиковых стаканах, ни на обсуждение работ в чате. Он просто ушёл. Молча. Сквозь чужие голоса, аплодисменты, взгляды. Сквозь вечер, пахнущий краской, потом, и немного — предчувствием. Ключи дрожали в его руках. Он почти не чувствовал пальцев. Он снова увидел себя. Того, в зеркале. Но теперь — не как врага. Теперь — как кого-то, кто звал на помощь всё это время. Он долго стоял в коридоре своей квартиры, не включая свет. Прислонился к стене. Скользнул вниз. И заплакал. Не истерично. Не громко. Просто… потекло. Как будто внутри лопнул сосуд. Или, наоборот, наконец-то разжалось то, что было стиснуто годами. Он больше не чувствовал себя одиноким. Он чувствовал себя страшным. Потому что страх — это тоже чувство. И он, наконец, позволил себе его прожить. Феликс встал. Медленно, как после тяжёлой болезни. Подошёл к зеркалу в ванной. Смотрел в себя долго. Точка на щеке уже стерлась, но он видел её. Внутри. — Ну, привет, — выдохнул он. — Всё ещё ты. И этого — было достаточно. ** от автора: Fourth of July - Sufjan Stevens ———  Хёнджин долго не возвращался в зал. Сидел на подоконнике в полутёмной аудитории, где окна запотели от вечернего воздуха, а бинт на пальцах стал слегка влажным от крови, не успевшей остановиться. Он не жалел о порезе — это было банально. Просто порез,  просто неосторожность. Он жалел о другом. О голосе. О словах, вылетевших раньше, чем он их осознал. Не потому, что они были ложью — а потому, что были правдой, сказанной из слабости. «Ты всегда будешь вторым.» Он повторил это мысленно, и в груди что-то глухо кольнуло. Как будто он выстрелил себе же в сердце, пытаясь защититься. Когда он, наконец, подошёл к залу — выставка уже шла полным ходом. Смех, шаги, вспышки камер, шорох бумаг и ткани — всё это звучало глухо, будто через стекло. Он не вошёл сразу. Остался в коридоре, облокотившись на стену. Так, чтобы видеть через распахнутую дверь. Видеть его. Феликс стоял у зеркала своей инсталляции. Один. Он выглядел иначе — не разобранным, как раньше, а будто заново собранным. По-другому. Чужим. Но не сломленным. И Хёнджин вдруг понял — он ничего не мог бы сказать ему сейчас. Не потому, что нечего. А потому, что любое слово снова могло бы разрушить то, что Феликс наконец начал выстраивать. Он сжал пальцы — боль от бинта пронзила запястье, как напоминание. Он чувствовал эту боль. Значит, пока ещё что-то в нём было живо. Он отвернулся. И, не прощаясь, пошёл прочь. Не потому что хотел уйти. А потому что остаться — означало бы дотянуться. А он дал себе клятву: не трогать его больше, если не умеет держать бережно. ** Комната тонула в мягком полумраке. Единственный источник света — экран телефона, тускло подсвечивающий уставшее лицо. Феликс сидел на полу в углу своей квартиры, между стопкой холстов и неразобранной коробкой с красками. Голова откинута назад, руки бессильно лежат на коленях. Он выглядел так, будто с него сняли кожу — обнажённый, но не телом, а чем-то глубже. Он перечитывал сообщение уже в сотый раз за неделю. За эту самую длинную неделю в его жизни. “Сын, она объявилась. Хочет встретиться. Решение за тобой.” Мать. Та, что ушла, как и все. Без объяснений. Без причины. Он даже не знал, скучал ли по ней — или по идее того, что она могла бы остаться. Рядом на полу валялась записная книжка. В ней были эскизы — портреты, наброски. Почти на каждой странице — знакомый профиль. Хёнджин. Всегда Хёнджин. Он злился на него. Злился, потому что тот умел быть сильным. Потому что он был первым. Потому что всегда вызывал в нём нечто, что хотелось и отбросить, и сохранить навсегда. Феликс провёл рукой по лицу и хрипло рассмеялся — без радости. — Блин, я точно идиот. Он резко поднялся, схватил куртку. Сердце стучало, будто предупреждало: «Опять лезешь в огонь». Но на этот раз… Он не хотел спасаться. Он хотел говорить. Кричать. Он хотел, чтобы Хёнджин услышал, чёрт бы побрал, хотя бы раз в жизни — не победу, не сарказм, не злость, а его самого. Он захлопнул дверь и выбежал в ночь. _________ Ночь накрыла город, будто укрывало. Старый мост стоял над рекой, её воды глухо шумели внизу, словно шёпот забытых слов. Хёнджин стоял у перил, прислонившись лбом к холодному металлу. Дышал медленно, стараясь заглушить собственное сердце. И вдруг услышал шаги. Феликс. Тот самый, от которого он убегал. Хёнджина охватывает волна чувств — неожиданность, отрицание, растерянность, да что угодно, но только не принятие. Всё произошло слишком резко. Слишком быстро. Феликс притянул его к себе с дерзостью, с силой, но в этом движении была странная нежность. И теперь их губы соприкасаются — жадно, горячо, но в то же время мягко, будто Феликс боялся спугнуть этот момент. Их дыхание сливается, становится одним целым, течёт, как струйка воды из крана. Когда Феликс притягивает его к себе, Хёнджин первым ощущает дрожь — лёгкую, почти незаметную, но реальную. Пальцы Феликса слегка сжимаются на его куртке, будто он боится, что тот исчезнет, стоит ослабить хватку. Их губы соприкасаются — горячо, взволнованно, но в этом поцелуе чувствуется неуверенность, осторожность, будто Феликс ещё сам не верит в происходящее. Свет фонарей отражается в карих глазах Феликса, делая их глубокими и блестящими, как мёд на солнце. Тёплый ветер ерошит его светлые волосы, касаясь их лиц тонкими холодными пальцами. А мысли… Мысли бушуют в голове Хёнджина. Он не понимает, что происходит. Что это значит. Вдруг Феликс просто играет с ним? Вдруг это очередная жестокая шутка, как раньше? Вдруг… вдруг… Но никак не может принять самую страшную, самую невозможную мысль: а что, если Феликс действительно хочет его? Но ведь это Феликс. Тот самый Феликс, который был для него центром вселенной с самого детства. Тот, в которого он влюбился давным-давно, ещё не понимая, что такое любовь. Он до сих пор помнит тот день. Холодный осенний вечер. Он сидел на ступеньках подъезда, сжавшись в комок, потому что мир только что рухнул. Отец ушёл. Просто собрал вещи и оставил их с матерью одних. Хёнджин тогда ничего не говорил. Он просто сидел и смотрел в пустоту, пока горло не сдавило от подступающих слёз. Он знал, что матери сейчас ещё хуже, знал, что должен быть сильным. Но он был ребёнком. И ему было больно. А потом перед ним появился носовой платок розового цвета с половинкой луны из серебряного металла. Он поднял глаза. Рядом стоял соседский мальчишка — светловолосый, с веснушками и добрым взглядом. — Не плачь, — просто сказал он,потом через несколько секунд спросил — тебе нравится ананас? и протянул чупа-чупс со вкусом ананаса. Хёнджин тогда не ответил. Просто взял леденец,после этого он полюбил этот экзотический фрукт,который он никогда раньше не замечал. А потом Феликс сел рядом. Не говорил ничего лишнего, просто был рядом. И почему-то стало легче. С того дня Феликс стал для него тем самым лучиком света, за которым он всегда тянулся. Тем, кто делал мир не таким жестоким. Тем, кто был его поддержкой, даже не зная об этом. И вот теперь, годы спустя, этот самый Феликс целует его — искренне, нежно, по-настоящему. Нет. Не-е-ет. Невозможно. Не может быть. Хёнджин резко отталкивает его, вырываясь из хватки, будто обжигаясь. — Что ты творишь, Феликс?! — голос сорвался. Хёнджин задыхался. — Ты не можешь так! Ты не можешь… Только потому что знаешь, как ты мне… Феликс делает шаг вперёд, но Хёнджин тут же отступает. — Я не… — Феликс запинается, глаза мечутся, он выглядит таким же растерянным, как и Хёнджин. — Не находишь это эгоистичным поступком? — голос Хёнджина звучит колко, но в нём больше боли, чем злости. Феликс сжимает кулаки, вдыхает глубже. — Послушай, Хёнджин, я… Он тянется к нему, пытается взять за руку, но Хёнджин снова отдёргивается, будто его прикосновение может его разрушить. — Выслушай меня, — Феликс делает ещё один шаг вперёд, пытаясь дотянуться до Хёнжина не только физически, но и эмоционально. — Я сам ничего не понимаю. Я… я потерян. Со мной такое впервые… но, кажется, я никогда не был так уверен в чём-то, как в тебе и в чувствах, которые испытываю. Я осознал это, когда ты начал меня избегать… Я… просто не могу без тебя. Все мои мысли только о тебе. Хёнджин смотрит на него широко распахнутыми глазами, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Как я могу поверить в это?! — он произносит эти слова, давясь комом в горле. Феликс молчит всего секунду, но этого хватает, чтобы в его глазах мелькнуло что-то решительное. — Я докажу. Я должен доказать! И прежде чем Хёнджин успевает осознать, что происходит, Феликс запрыгивает на перила моста. Когда Феликс встаёт на перила моста, фонари будто меркнут на фоне его дерзости — в этот момент он сияет ярче любого света. А в крике, разрывающем ночь, слышится не безрассудство, а отчаянная вера, такая чистая, что у Хёнджина сжимается сердце. — Феликс! — Хёнджин резко бросается к нему, крепко хватает за руку, удерживая. Сердце бешено колотится в груди. Но тот не сдаётся. Он раскидывает руки в стороны, будто готовится взлететь, и, запрокинув голову, кричит в ночной воздух: — Я Ли Ёнбок Феликс, и мне нравится Хван чёртов Хёнджиииин!! Голос эхом разносится над рекой. Несколько прохожих удивлённо оборачиваются, но Феликс, кажется, этого даже не замечает. Хёнджин, уже держа его за талию, тяжело дышит. — Ты с ума сошёл?! Когда он с силой стягивает Феликса вниз, их тела сталкиваются — короткий, почти болезненный контакт. И Хёнджин впервые замечает, насколько Феликс хрупкий под всей своей смелостью. Насколько он живой. Настоящий. Родной. Феликс только улыбается. — Ты хотел доказательств, вот они. Хёнджин в шоке смотрит на него, чувствуя, как внутри всё бушует. Гнев. Страх. И что-то ещё, чему он до сих пор боится дать имя. — Ты идиот, — наконец выдыхает он. — Но теперь ты мне веришь? — голос Феликса звучит мягко, но в нём всё ещё есть та же уверенность, что и секунду назад. Хёнджин отворачивается, крепче сжимая пальцы. — Ты не понимаешь… — вдруг говорит он, голос звучит глухо, словно застрял где-то в груди. — Я всегда старался быть первым. Для мамы. Для себя. Для тебя. Феликс удивлённо смотрит на него, но молчит. — Я злился на тебя, потому что ты не замечал, как сильно я стараюсь. Потому что ты всегда… просто был таким, какой есть. И тебя любили за это. А мне приходилось биться за своё место. Хёнджин усмехается, но в этой усмешке столько горечи, что у Феликса сжимается сердце. — Я пытался доказать себе, что смогу быть выше тебя. Но в итоге всю жизнь пытался доказать только одно — что достоин быть рядом с тобой. И быть тебе хотя бы другом,до окончания университета было для меня мечтой,но все пошло наперекосяк. Феликс открывает рот, но не знает, что сказать. А потом просто делает шаг вперёд, осторожно касаясь щеки Хёнджина. Когда Феликс касается его щеки — лёгкий, обжигающий жест, — Хёнджин чувствует, как каждая клетка в нём дрожит. В этом прикосновении нет навязчивости. Только мольба: “Заметь меня. Пойми меня. Прими меня.” И в этот момент всё вокруг замирает: город, река, мир — остаётся только он и Феликс. И впервые за долгое время внутри появляется крошечная, робкая надежда. — Но ты всегда был достоин. Феликс глубоко вдыхает, собираясь с мыслями.— он опускает взгляд, голос становится чуть тише. — Я всю жизнь был… на втором месте. В семье. В школе. В жизни. Я всегда старался быть лучшим, но меня всегда обходили. А чаще всего — ты. Ты был первым, а я оставался позади. И знаешь, что самое страшное? Я сам не осознавал, как сильно это меня задевало. Мне казалось, что если я буду сильным, если никто не увидит, насколько мне больно, то всё наладится. Но ты… Феликс поднимает взгляд, встречаясь с глазами Хёнджина. — Ты всегда был моим самым слабым местом. Хёнджин замирает. — Я не могу поверить, что ты… что ты правда… Феликс осторожно кладет и вторую ладонь на щеку парня и теперь уже держа в руках прекрасное лицо,тихо и уверенно подтверждает: — Но это правда. Хёнджин закрывает глаза, дыхание сбивается. — Я запретил себе даже надеяться, — выдохнул Хёнджин, голос его дрожал. — Потому что надежда всегда меня разрушала. Это как забраться на высокую гору — и упасть, разбиться до смерти… но выжить. Выжить, но с ранами, которые не заживают. Только душевно больной снова попытается взобраться на ту же вершину. Но, знаешь… кажется, я всегда был немного сумасшедшим. Он посмотрел прямо в глаза Феликса, не отводя взгляда. — Потому что в тот день, когда ты протянул мне этот розовый платок, мне показалось, что в этот раз я смогу стоять на самом краю… крепко. И даже если снова упаду, то сумею за что-то зацепиться. И, как бы безумно это ни звучало, этим “чем-то” оказался ты. Я бы никогда не поверил, что любовь может быть настолько сильной. Но стоило мне лишь взглянуть в твои карие глаза — или даже просто увидеть твою спину, когда ты отворачивался — я чувствовал, что ради этого готов снова и снова карабкаться, падать… бесконечно. Но… если однажды твои глаза больше не скажут мне ничего… Если в них исчезнет свет, исчезнет отражение моей надежды — тогда я поклянусь всей своей любовью: я сам прыгну с этой горы. И в этот раз — уже насмерть. Феликс молчал несколько секунд, прежде чем ответить — тихо, но с тем самым дрожащим теплом в голосе: — А что, если… мои глаза не смогут передать ничего? Если сердце будет рваться к тебе, а душа останется пустой и немой? Если я вдруг не сумею говорить взглядом, тогда, я надеюсь, моё сердце всё равно пошлёт сигнал… и мои губы скажут тебе всё, что внутри. Всё тёплое, всё настоящее. Всё, что я хочу, чтобы ты знал. Нет,нет..я не позволю тебе больше падать,если ты будешь падать я поймаю тебя и даже если мне не хватит сил поймать,клянусь,что прыгну за тобой.. я не вижу смысла без тебя, ты мой смысл, ты моя слабость, Хёнджин… — с наполненными слезами на глазах, сказал Феликс. И тогда Хёнджин шагнул вперёд и заключил Феликса в долгие, крепкие объятия — как будто наконец позволил себе не бояться больше падений. Феликс сжимал пальцы, будто боялся, что, если отпустит, Хёнджин исчезнет. — Прости, — выдохнул он. — За все. За слова. За молчание. За то, что не понимал раньше. Хёнджин прищурился, но его взгляд стал мягче. — Это ты меня прости, — сказал он, голос чуть дрогнул. — За то, что наговорил всякого. За то, что требовал от тебя, когда сам тонул в своих чувствах. За то, что ненавидел тебя… просто потому, что ты значил слишком много. Он замолчал на секунду. Затем медленно поднял глаза, в которых больше не было ни злости, ни страха — только отчаяние и искренность. Послесловие: “Иногда, чтобы исцелить старые раны, нужно позволить кому-то заглянуть в них. И тогда даже самое разбитое сердце начинает биться в новом ритме — для кого-то другого.”